Покачивая тяжёлыми бедрами, она вернулась к столику и открыла сумочку, куда раньше опустила перстень. Матюха застыл: что она собиралась делать? Жихарева, не торопясь, достала кошелёк и демонстративно выложила на стол купюру в пять тысяч.
- Это за кофе и за интересный рассказ. Сдачи оставь себе – заработал. А вот теперь прощай.
И, цокая по полу высокими каблуками, Мадам Блеск вальяжно выплыла за дверь.
Матвей бессильно уронил голову на сцепленные руки. Он сделал то, что должно было успокоить его совесть. Но оказалось только хуже. Для Тормазовых перстень теперь был потерян. Но и Жихарева не оценила благородства. Матюха вернул ей лимон евро – и что взамен? Ноль благодарности, тонна оскорблений и угроз.
А вдруг эта мстительная стерва захочет добраться до Маши? У неё все шансы - он сам выдал ей нужную инфу. Любой чувак из службы безопасности на раз отыщет в Москве Марию Саломатину из рода Тормазовых. Это не то, что потомков сквозь три века выкапывать!
Если Жихарева втянет в эту историю Машу – Матвею абзац! Саломаха не простит: за ним слишком много грехов накопилось. Солгал, когда сказал, что едет в командировку. Провёл ночь с Владой (попробуй докажи, что не изменял!). А самое страшное – он украл. Присвоил драгоценность стоимостью в миллион евро. Матюха припомнил брезгливое выражение на Машином лице, когда она рассказывала про архивного вора. Что же делать?
Единственный правильный выход – действовать на опережение. Мчаться скорее к Маше, чтобы ДО обвинений Жихаревой рассказать ей СВОЮ версию событий. Но какую? Как объяснить, ради чего он совершил столько подлостей? Ради благородной цели возвращения фамильного талисмана законным владельцам? Но кто его на это уполномочил? Самим потомкам Тормазовых перстень был до глушилки. Особенно ворованный.
Нет, походу, без упоминания о питерском привидении Матюхе не оправдаться. Но в историю о призраке Маша стопроцентов не поверит – она барышня рациональная, кандидат наук. Получалось, что никакой отмазки у Назимова не было.
Постепенно он додумался до парадоксальной вещи. Всё отвратительное, что могла рассказать о нём Жихарева – это правда. И не надо утешать себя иллюзиями, что у него были благородные цели. Цели не оправдывали подлые средства. Матюха увлёкся мнимой простотой достижения результата, а это оказалась ловушкой. И он в неё попался. Оказался не дворянином, а дворняжкой, хоть и без бумажки. Он был недостоин Маши: её любви, её доверия.
И словно в ответ на его мысли, в кармане зазвонил телефон. Саломаха! Решение – жестокое, но справедливое - пришло само собой. Он должен избавить Машу от себя, от собственной подлости.
- Привет. Ты сегодня к нам заедешь?
- Нет.
- А почему у тебя такой голос? – почувствовала неладное Маша.
- Обычный, - Назимов глубоко вдохнул, как перед нырком, и выцедил самоубийственную фразу. – Я хотел сказать, что поиски Жихаревых пора сворачивать. Я узнал всё, что хотел.
Саломаха тут же среагировала: не на слова – на интонацию. Сразу же догадалась, что Матвей имел в виду разрыв отношений. И по-детски жалобно спросила:
- То есть ты больше не… не заинтересован в проекте? – любимый голос умолял отказаться от страшных намерений.
- Нет, - не поддался Матюха.
- Понятно…
Что ей могло быть понятно? Если б она знала, какому адскому насилию он подвергал себя! Из-за неё, ради неё.
- Хочешь забрать все документы по Жихаревым? - после небольшой паузы Маше удалось восстановить контроль. Но голос её превратился в аудио-мумию.
- Нет. Мне они не нужны, - из последних сил прохрипел Назимов, а сам думал: «Прости меня, прости! Но так будет лучше…». Он знал, что причинял Маше боль и ненавидел себя за это. Но вынужден быть жестоким, чтобы не заставлять её страдать больше неизбежного.
- И что мне с ними делать? – сухо, мёртвым тоном спросила Маша. Матюха уже забыл, о чём шла речь. Да и какое это имело значение, когда рушилась вся его жизнь. И любовь. И надежды на счастье. А виноват в этом был он сам.
- Что хочешь, мне всё равно.
- Значит, мы больше не увидимся, - то ли спросила, то ли констатировала Саломаха. В ответ всё Матюхино существо завопило «нет!». Но сказал он:
- Да. Проект закрыт.
Он не должен был оставлять Маше надежды, хотя бы из сострадания. Пусть считает его подлецом - так будет проще смириться с разрывом.
- Я благодарен тебе за…
Назимов не успел подобрать утешительные слова. Связь оборвалась, трубка заплакала короткими всхлипами.
Вот и всё! Кончено! Впереди его ждала холодная бесчувственная пустота. Раскаяние, сожаления. А в голове крутилась дурная, неизвестно откуда взявшаяся песня: «Взял он саблю, взял он востру, и зарезал сам себя. Весёлый разговор…».
Как и в предыдущие дни, Матвей расположился на детской площадке, прикидываясь отцом в компании молодых мамаш и их неуёмных отпрысков. Отсюда, из-под прикрытия разноцветных башенок и горок, было удобно наблюдать, как Саломаха, входила во двор и шла к своему подъезду.
Всего за несколько дней Маша очень изменилась: ещё больше выпрямилась и затвердела. Теперь гордость её неестественно-прямой осанки выглядела почти отпугивающей. Прическу она тоже переменила - мягкие русые волны уступили место казённой гладкости, волосы были зачёсаны назад и скручены на макушке в тугой кукиш. Серые колючие глаза покрылись мутной плёнкой апатии и смотрели строго перед собой, будто окружающий мир больше не заслуживал внимания. Мягкая, тёплая, страстная женщина зачерствела и превратилась в скучную архивистку-спинстера. Матвей смотрел и ужасался: он был виновником этого отвратительного преображения.
Но и самому Матюхе было не лучше. Жизнь его разломилась на «до» и «после», и через образовавшуюся трещину вытек весь смысл. Дни стали непомерно-длинными: они тянулись и тянулись так, что не хватало терпения дождаться конца. Матвей пытался заполнить их какими-то занятиями, но делал это машинально, не ощущая ни удовольствия от процесса, ни удовлетворения от результата. Работа превратилась в скучное добывание бессмысленных цифр и фактов. Спортивные тренировки стали лишь способом измотать тоскующую плоть так, чтобы не было сил жалеть и желать. Он часами сидел в любимом кресле и тупо пялился в окно, не отдавая себе отчёта, что именно наблюдал: ночь, улица, фонарь, аптека – один хрен. Мысли его были далеко. Раз за разом Матвей прокручивал недавние события и думал, где же он ошибся? Как ему следовало поступить? И что теперь делать?
Утешение приносила только скорость: ветер выдувал душные мысли и оставлял лёгкую свистящую пустоту. А выплески адреналина от опасных манёвров ненадолго реанимировали утраченное чувство жизни. Матюха намеренно рисковал, чтобы усилить действие стимулятора, и несколько раз сам пугался от того, насколько близко подлетал к краю. Но, походу, трагический финиш на асфальте был не худшим выходом из депрессии.
Несколько дней назад байк сам собой привез Назимова на Шаболовку в тот час, когда Маша возвращалась с работы. Её проход по двору от угла дома до подъезда занял едва ли две минуты. Но эти минуты стали самыми наполненными, самыми значимыми за весь пропащий день. Они придавали смысл никчёмной жизни. С тех пор Матюха начал приезжать на Шаболовку каждый вечер, как бомж на бесплатную раздачу пищи. Здесь он получал суточную порцию горького счастья.
Назимов взглянул на часы – до появления Саломахи оставалось минут десять. Он растёр ладонью левую сторону груди. Сердце теперь болело каждый день – ныло и дергало, частило, пропускало удары, повисало в пустоте. Матюха привык к этой боли – она стала его наказанием за грех.
Он поднялся с лавочки, на которой коротал время рядом с двумя сплетничавшими о собственных мужьях тётками. Встал возле двухъярусной горки - оттуда открывался зачётный вид на двор и Машин подъезд. Мешали только периодически скатывавшиеся по жёлобу егозливые малыши. Но они же и маскировали Матюху. Он снова взглянул на запястье – до появления Саломахи оставалось около пяти минут.
- Что вы здесь делаете, молодой человек?
Голос прозвучал над самым ухом. От неожиданности Назимов резко крутанулся и застыл. Перед ним с двумя магазинными пакетами в руках стояла Ольга Алексеевна – суровая и неумолимая, как совесть.
- Как у вас хватило дерзости появиться? Ведь я же просила вас, предупреждала. И вы обещали!
- Простите меня! - Матвей посмотрел на Ольгу Алексеевну измученными, красными от бессонницы глазами.
Несколько секунд старшая Саломатина изучала его так, что он вспотел под её безжалостным оценивающим взглядом. Ну, что стоило ему сегодня побриться! Матюха провёл ладонью по двухдневной неопрятной щетине. До кучи вспомнил, что и расческу он тоже проигнорировал. Однако Ольга Алексеевна, походу, осталась довольна увиденным.
- Да, выглядите вы ужасно. Не лучше моей Машеньки. Эх, дети-дети! Что же между вами произошло?
Матвей молча сцепил зубы – мужчине не пристало жаловаться. Тем более, если сам был виноват.
- Пойдёмте, - Ольга Алексеевна взяла пакеты в одну руку, а другой схватила Назимова за локоть и потянула за собой.
- Куда? – упёрся он.
- Как куда? К нам домой.
- Не надо. Маша не захочет меня видеть.
- Но вы же любите её?
Матвей тяжко вздохнул и обречённо кивнул головой.
- Тогда боритесь за своё счастье, чёрт вас побери! Делайте что-нибудь! А не торчите здесь день за днём, как скорбный надгробный памятник!
Матюха потрясённо распахнул глаза: вместо тихой интеллигентной дамы он увидел разъярённую фурию, готовую на всё, чтобы защитить дочь. Она стопроцентов могла бы убить. Но сейчас видела решение проблемы в том, чтобы помирить его с Машей.
Ольга Алексеевна усилила хватку железных пальцев и потащила Матвея к подъезду. И он сдался - позволил отвести себя в дом, в который уже не надеялся вернуться.
Назимов сидел на кухне перед чашкой остывавшего чая, из которой не сделал ни глотка, и тупо следил за судорожными прыжками часовой стрелки. Хлопнула входная дверь, стукнули каблуками скинутые на пол туфли. Матюхино сердце заплясало в груди пьяным забулдыгой, ладони вспотели. Он испуганно оглянулся на стоявшую у плиты Ольгу Алексеевну. Та ободряюще улыбнулась и щепотью из трёх пальцев нарисовала в воздухе крестное знамение.
- Машуня, это ты? - спросила она фальшиво-спокойным тоном.
- Я, мам, - отозвался голос, от которого у Назимова пресеклось дыхание и во рту стало сухо.
- Проходи на кухню, у нас гости.
Маша вошла и молча застыла в дверном проёме. Её ощетинившиеся ресницами глаза с мУкой смотрели на Матвея. Дрожавшая рука сама собой взлетела поправить кукиш на макушке.
- Привет, - хрипло выдохнул Матюха.
- Здравствуй, - безжизненно ответила Мария. - Не ожидала. Ты передумал и решил забрать документы по Жихаревым?
- Нет, я НЕ за документами.
- А зачем?
- Я к тебе, Саломаха.
Ольга Алексеевна с шумом выдвинула ящик кухонного стола, чем-то там громыхнула и с напускным раздражением произнесла:
- Так, молодёжь, вы мне мешаете готовить. Шли бы вы отсюда. А ужинать я вас позову, когда будет готово.
Вслед за Машей Назимов прошёл в комнату, где не был с тех самых пор, как открыл охоту на Мадам Блеск. На него пахнуло таким уютом и покоем, что - аццкий абзац! - глаза предательски промокли. Он оглянулся вокруг, сверяя фактическое наличие вещей с инвентарным списком памяти. И наткнулся на голую стену. Здесь раньше крепился крафт-лист с жихаревским родовым древом. А теперь стена пугала безжизненной пустотой: результаты совместного труда куда-то исчезли. Саломаха сняла всю эту красоту, чтобы та не нервировала постоянным напоминанием.
Матвей с немым вопросом обернулся к Маше.
- Я отдала все материалы по Жихаревым, - безучастно произнесла она. - Ты сам сказал, тебе всё равно, что я с ними сделаю.
- Кому отдала? - машинально спросил Матюха, хотя заранее предполагал ответ. Накануне он видел во дворе чёрный воронок «Ауди» и узнал водителя Влады - невозмутимого Олега. Походу, Жихарева уже воспользовалась шансом нагадить.
- Со мной странная история приключилась. Я даже хотела позвонить... Но подумала, что тебя это уже не заинтересует, - Машин глубокий бархатистый голос звучал равнодушно-плоско, без интонаций, будто текст воспроизводился генератором речи. И глаза у неё были тусклыми - оловянными.
- Заинтересует. Что случилось?
Маша выдвинула ящик тумбочки, достала оттуда чёрный бархатный мешочек и, развязав золотистый витой шнурок, вытряхнула на ладонь тормазовский перстень с рубином.
- Вот. Узнаёшь?
Оп-пачки! А вот этого Матюха никак не ожидал. Неужели Жихарева по собственной воле согласилась расстаться с лимоном евро? С какого перепуга?
Он протянул руку, и Маша вложила в неё драгоценность.
- Это тот самый, с портрета Сергея Дмитриевича, - Саломаха немного ожила. Появление давно потерянного фамильного перстня произвело на неё сильное впечатление, и она невольно загоралась, рассказывая об этом. - Знаешь, откуда?
- К тебе приезжала Жихарева? – вопросом на вопрос ответил Матвей. Но Маша почему-то не удивилась его осведомлённости.
- Да, перстень привезла Влада.
- Что значит «привезла»?
- Она сказала, что перстень был украден её предком у Аглаи Дмитриевны Тормазовой. Это та пожилая дама с портрета в альбоме. Что много лет Жихаревы владели рубином незаконно. И теперь Влада должна отдать перстень настоящей владелице, то есть мне. Я не хотела брать, но… - скучно рапортовала Маша. И вдруг поперхнулась на полуслове, и потрясённо, с выражением внезапного озарения, уставилась на Матюху:
- Ты ЗНАЛ про перстень… Ты поэтому и искал потомков Михаила Жихарева?
Кивком головы Назимов подтвердил правильность её гипотезы.
- Тебе нужен был тот, кто владел перстнем. То есть Влада…
- Что она тебе про меня напела? – мысленно приготовился к худшему Матюха.
- Ничего… - удивилась вопросу Маша. - Она вообще про тебя не упоминала.
Не упоминала! С чего это вдруг Мадам Блеск проявила такое неслыханное милосердие? В чём подвох?
- О чём вы с ней говорили?
- О разном. В основном, про историю наших семей. Влада была впечатлена, когда увидела своё родовое древо. Не ожидала, что кто-то изучает генеалогию Жихаревых. Она спросила, можно ли снять копию, но я отдала ей оригиналы. Мизерная плата за возвращение давно утраченной семейной реликвии.
- Окэ, ты всё правильно сделала.
- Кстати, Влада тоже знает легенду о Луизе де Жуаёз… - вдруг Маша остановилась, так и не договорив. И посмотрела на Назимова каким-то новым, переоценивающим, взглядом. – Она ОТ ТЕБЯ узнала, да?
- От меня, - вынужден был признать он.
- А вообще эта легенда - правда, или ты всё придумал? Это ты внушил Владе, что перстень представляет для неё угрозу?
- Нет, я просто подтвердил то, что она и сама знала. Жихарева говорила тебе, что боится носить перстень?
- Напрямую – нет. Но Влада приехала ко мне с гипсом. Два дня тому назад она поскользнулась в ванной, упала и сломала руку в двух местах. Ты знал об этом? – в Машиных словах прозвучало нечто похожее на упрёк.
Походу, этот кровавый камушек представлял собой адское оружие. А ведь Матюха предупреждал Жихареву, чтобы поостереглась. Двойной перелом оказался последним и самым убедительным аргументом.
- Это за кофе и за интересный рассказ. Сдачи оставь себе – заработал. А вот теперь прощай.
И, цокая по полу высокими каблуками, Мадам Блеск вальяжно выплыла за дверь.
Матвей бессильно уронил голову на сцепленные руки. Он сделал то, что должно было успокоить его совесть. Но оказалось только хуже. Для Тормазовых перстень теперь был потерян. Но и Жихарева не оценила благородства. Матюха вернул ей лимон евро – и что взамен? Ноль благодарности, тонна оскорблений и угроз.
А вдруг эта мстительная стерва захочет добраться до Маши? У неё все шансы - он сам выдал ей нужную инфу. Любой чувак из службы безопасности на раз отыщет в Москве Марию Саломатину из рода Тормазовых. Это не то, что потомков сквозь три века выкапывать!
Если Жихарева втянет в эту историю Машу – Матвею абзац! Саломаха не простит: за ним слишком много грехов накопилось. Солгал, когда сказал, что едет в командировку. Провёл ночь с Владой (попробуй докажи, что не изменял!). А самое страшное – он украл. Присвоил драгоценность стоимостью в миллион евро. Матюха припомнил брезгливое выражение на Машином лице, когда она рассказывала про архивного вора. Что же делать?
Единственный правильный выход – действовать на опережение. Мчаться скорее к Маше, чтобы ДО обвинений Жихаревой рассказать ей СВОЮ версию событий. Но какую? Как объяснить, ради чего он совершил столько подлостей? Ради благородной цели возвращения фамильного талисмана законным владельцам? Но кто его на это уполномочил? Самим потомкам Тормазовых перстень был до глушилки. Особенно ворованный.
Нет, походу, без упоминания о питерском привидении Матюхе не оправдаться. Но в историю о призраке Маша стопроцентов не поверит – она барышня рациональная, кандидат наук. Получалось, что никакой отмазки у Назимова не было.
Постепенно он додумался до парадоксальной вещи. Всё отвратительное, что могла рассказать о нём Жихарева – это правда. И не надо утешать себя иллюзиями, что у него были благородные цели. Цели не оправдывали подлые средства. Матюха увлёкся мнимой простотой достижения результата, а это оказалась ловушкой. И он в неё попался. Оказался не дворянином, а дворняжкой, хоть и без бумажки. Он был недостоин Маши: её любви, её доверия.
И словно в ответ на его мысли, в кармане зазвонил телефон. Саломаха! Решение – жестокое, но справедливое - пришло само собой. Он должен избавить Машу от себя, от собственной подлости.
- Привет. Ты сегодня к нам заедешь?
- Нет.
- А почему у тебя такой голос? – почувствовала неладное Маша.
- Обычный, - Назимов глубоко вдохнул, как перед нырком, и выцедил самоубийственную фразу. – Я хотел сказать, что поиски Жихаревых пора сворачивать. Я узнал всё, что хотел.
Саломаха тут же среагировала: не на слова – на интонацию. Сразу же догадалась, что Матвей имел в виду разрыв отношений. И по-детски жалобно спросила:
- То есть ты больше не… не заинтересован в проекте? – любимый голос умолял отказаться от страшных намерений.
- Нет, - не поддался Матюха.
- Понятно…
Что ей могло быть понятно? Если б она знала, какому адскому насилию он подвергал себя! Из-за неё, ради неё.
- Хочешь забрать все документы по Жихаревым? - после небольшой паузы Маше удалось восстановить контроль. Но голос её превратился в аудио-мумию.
- Нет. Мне они не нужны, - из последних сил прохрипел Назимов, а сам думал: «Прости меня, прости! Но так будет лучше…». Он знал, что причинял Маше боль и ненавидел себя за это. Но вынужден быть жестоким, чтобы не заставлять её страдать больше неизбежного.
- И что мне с ними делать? – сухо, мёртвым тоном спросила Маша. Матюха уже забыл, о чём шла речь. Да и какое это имело значение, когда рушилась вся его жизнь. И любовь. И надежды на счастье. А виноват в этом был он сам.
- Что хочешь, мне всё равно.
- Значит, мы больше не увидимся, - то ли спросила, то ли констатировала Саломаха. В ответ всё Матюхино существо завопило «нет!». Но сказал он:
- Да. Проект закрыт.
Он не должен был оставлять Маше надежды, хотя бы из сострадания. Пусть считает его подлецом - так будет проще смириться с разрывом.
- Я благодарен тебе за…
Назимов не успел подобрать утешительные слова. Связь оборвалась, трубка заплакала короткими всхлипами.
Вот и всё! Кончено! Впереди его ждала холодная бесчувственная пустота. Раскаяние, сожаления. А в голове крутилась дурная, неизвестно откуда взявшаяся песня: «Взял он саблю, взял он востру, и зарезал сам себя. Весёлый разговор…».
Глава 22
Как и в предыдущие дни, Матвей расположился на детской площадке, прикидываясь отцом в компании молодых мамаш и их неуёмных отпрысков. Отсюда, из-под прикрытия разноцветных башенок и горок, было удобно наблюдать, как Саломаха, входила во двор и шла к своему подъезду.
Всего за несколько дней Маша очень изменилась: ещё больше выпрямилась и затвердела. Теперь гордость её неестественно-прямой осанки выглядела почти отпугивающей. Прическу она тоже переменила - мягкие русые волны уступили место казённой гладкости, волосы были зачёсаны назад и скручены на макушке в тугой кукиш. Серые колючие глаза покрылись мутной плёнкой апатии и смотрели строго перед собой, будто окружающий мир больше не заслуживал внимания. Мягкая, тёплая, страстная женщина зачерствела и превратилась в скучную архивистку-спинстера. Матвей смотрел и ужасался: он был виновником этого отвратительного преображения.
Но и самому Матюхе было не лучше. Жизнь его разломилась на «до» и «после», и через образовавшуюся трещину вытек весь смысл. Дни стали непомерно-длинными: они тянулись и тянулись так, что не хватало терпения дождаться конца. Матвей пытался заполнить их какими-то занятиями, но делал это машинально, не ощущая ни удовольствия от процесса, ни удовлетворения от результата. Работа превратилась в скучное добывание бессмысленных цифр и фактов. Спортивные тренировки стали лишь способом измотать тоскующую плоть так, чтобы не было сил жалеть и желать. Он часами сидел в любимом кресле и тупо пялился в окно, не отдавая себе отчёта, что именно наблюдал: ночь, улица, фонарь, аптека – один хрен. Мысли его были далеко. Раз за разом Матвей прокручивал недавние события и думал, где же он ошибся? Как ему следовало поступить? И что теперь делать?
Утешение приносила только скорость: ветер выдувал душные мысли и оставлял лёгкую свистящую пустоту. А выплески адреналина от опасных манёвров ненадолго реанимировали утраченное чувство жизни. Матюха намеренно рисковал, чтобы усилить действие стимулятора, и несколько раз сам пугался от того, насколько близко подлетал к краю. Но, походу, трагический финиш на асфальте был не худшим выходом из депрессии.
Несколько дней назад байк сам собой привез Назимова на Шаболовку в тот час, когда Маша возвращалась с работы. Её проход по двору от угла дома до подъезда занял едва ли две минуты. Но эти минуты стали самыми наполненными, самыми значимыми за весь пропащий день. Они придавали смысл никчёмной жизни. С тех пор Матюха начал приезжать на Шаболовку каждый вечер, как бомж на бесплатную раздачу пищи. Здесь он получал суточную порцию горького счастья.
Назимов взглянул на часы – до появления Саломахи оставалось минут десять. Он растёр ладонью левую сторону груди. Сердце теперь болело каждый день – ныло и дергало, частило, пропускало удары, повисало в пустоте. Матюха привык к этой боли – она стала его наказанием за грех.
Он поднялся с лавочки, на которой коротал время рядом с двумя сплетничавшими о собственных мужьях тётками. Встал возле двухъярусной горки - оттуда открывался зачётный вид на двор и Машин подъезд. Мешали только периодически скатывавшиеся по жёлобу егозливые малыши. Но они же и маскировали Матюху. Он снова взглянул на запястье – до появления Саломахи оставалось около пяти минут.
- Что вы здесь делаете, молодой человек?
Голос прозвучал над самым ухом. От неожиданности Назимов резко крутанулся и застыл. Перед ним с двумя магазинными пакетами в руках стояла Ольга Алексеевна – суровая и неумолимая, как совесть.
- Как у вас хватило дерзости появиться? Ведь я же просила вас, предупреждала. И вы обещали!
- Простите меня! - Матвей посмотрел на Ольгу Алексеевну измученными, красными от бессонницы глазами.
Несколько секунд старшая Саломатина изучала его так, что он вспотел под её безжалостным оценивающим взглядом. Ну, что стоило ему сегодня побриться! Матюха провёл ладонью по двухдневной неопрятной щетине. До кучи вспомнил, что и расческу он тоже проигнорировал. Однако Ольга Алексеевна, походу, осталась довольна увиденным.
- Да, выглядите вы ужасно. Не лучше моей Машеньки. Эх, дети-дети! Что же между вами произошло?
Матвей молча сцепил зубы – мужчине не пристало жаловаться. Тем более, если сам был виноват.
- Пойдёмте, - Ольга Алексеевна взяла пакеты в одну руку, а другой схватила Назимова за локоть и потянула за собой.
- Куда? – упёрся он.
- Как куда? К нам домой.
- Не надо. Маша не захочет меня видеть.
- Но вы же любите её?
Матвей тяжко вздохнул и обречённо кивнул головой.
- Тогда боритесь за своё счастье, чёрт вас побери! Делайте что-нибудь! А не торчите здесь день за днём, как скорбный надгробный памятник!
Матюха потрясённо распахнул глаза: вместо тихой интеллигентной дамы он увидел разъярённую фурию, готовую на всё, чтобы защитить дочь. Она стопроцентов могла бы убить. Но сейчас видела решение проблемы в том, чтобы помирить его с Машей.
Ольга Алексеевна усилила хватку железных пальцев и потащила Матвея к подъезду. И он сдался - позволил отвести себя в дом, в который уже не надеялся вернуться.
***
Назимов сидел на кухне перед чашкой остывавшего чая, из которой не сделал ни глотка, и тупо следил за судорожными прыжками часовой стрелки. Хлопнула входная дверь, стукнули каблуками скинутые на пол туфли. Матюхино сердце заплясало в груди пьяным забулдыгой, ладони вспотели. Он испуганно оглянулся на стоявшую у плиты Ольгу Алексеевну. Та ободряюще улыбнулась и щепотью из трёх пальцев нарисовала в воздухе крестное знамение.
- Машуня, это ты? - спросила она фальшиво-спокойным тоном.
- Я, мам, - отозвался голос, от которого у Назимова пресеклось дыхание и во рту стало сухо.
- Проходи на кухню, у нас гости.
Маша вошла и молча застыла в дверном проёме. Её ощетинившиеся ресницами глаза с мУкой смотрели на Матвея. Дрожавшая рука сама собой взлетела поправить кукиш на макушке.
- Привет, - хрипло выдохнул Матюха.
- Здравствуй, - безжизненно ответила Мария. - Не ожидала. Ты передумал и решил забрать документы по Жихаревым?
- Нет, я НЕ за документами.
- А зачем?
- Я к тебе, Саломаха.
Ольга Алексеевна с шумом выдвинула ящик кухонного стола, чем-то там громыхнула и с напускным раздражением произнесла:
- Так, молодёжь, вы мне мешаете готовить. Шли бы вы отсюда. А ужинать я вас позову, когда будет готово.
Вслед за Машей Назимов прошёл в комнату, где не был с тех самых пор, как открыл охоту на Мадам Блеск. На него пахнуло таким уютом и покоем, что - аццкий абзац! - глаза предательски промокли. Он оглянулся вокруг, сверяя фактическое наличие вещей с инвентарным списком памяти. И наткнулся на голую стену. Здесь раньше крепился крафт-лист с жихаревским родовым древом. А теперь стена пугала безжизненной пустотой: результаты совместного труда куда-то исчезли. Саломаха сняла всю эту красоту, чтобы та не нервировала постоянным напоминанием.
Матвей с немым вопросом обернулся к Маше.
- Я отдала все материалы по Жихаревым, - безучастно произнесла она. - Ты сам сказал, тебе всё равно, что я с ними сделаю.
- Кому отдала? - машинально спросил Матюха, хотя заранее предполагал ответ. Накануне он видел во дворе чёрный воронок «Ауди» и узнал водителя Влады - невозмутимого Олега. Походу, Жихарева уже воспользовалась шансом нагадить.
- Со мной странная история приключилась. Я даже хотела позвонить... Но подумала, что тебя это уже не заинтересует, - Машин глубокий бархатистый голос звучал равнодушно-плоско, без интонаций, будто текст воспроизводился генератором речи. И глаза у неё были тусклыми - оловянными.
- Заинтересует. Что случилось?
Маша выдвинула ящик тумбочки, достала оттуда чёрный бархатный мешочек и, развязав золотистый витой шнурок, вытряхнула на ладонь тормазовский перстень с рубином.
- Вот. Узнаёшь?
Оп-пачки! А вот этого Матюха никак не ожидал. Неужели Жихарева по собственной воле согласилась расстаться с лимоном евро? С какого перепуга?
Он протянул руку, и Маша вложила в неё драгоценность.
- Это тот самый, с портрета Сергея Дмитриевича, - Саломаха немного ожила. Появление давно потерянного фамильного перстня произвело на неё сильное впечатление, и она невольно загоралась, рассказывая об этом. - Знаешь, откуда?
- К тебе приезжала Жихарева? – вопросом на вопрос ответил Матвей. Но Маша почему-то не удивилась его осведомлённости.
- Да, перстень привезла Влада.
- Что значит «привезла»?
- Она сказала, что перстень был украден её предком у Аглаи Дмитриевны Тормазовой. Это та пожилая дама с портрета в альбоме. Что много лет Жихаревы владели рубином незаконно. И теперь Влада должна отдать перстень настоящей владелице, то есть мне. Я не хотела брать, но… - скучно рапортовала Маша. И вдруг поперхнулась на полуслове, и потрясённо, с выражением внезапного озарения, уставилась на Матюху:
- Ты ЗНАЛ про перстень… Ты поэтому и искал потомков Михаила Жихарева?
Кивком головы Назимов подтвердил правильность её гипотезы.
- Тебе нужен был тот, кто владел перстнем. То есть Влада…
- Что она тебе про меня напела? – мысленно приготовился к худшему Матюха.
- Ничего… - удивилась вопросу Маша. - Она вообще про тебя не упоминала.
Не упоминала! С чего это вдруг Мадам Блеск проявила такое неслыханное милосердие? В чём подвох?
- О чём вы с ней говорили?
- О разном. В основном, про историю наших семей. Влада была впечатлена, когда увидела своё родовое древо. Не ожидала, что кто-то изучает генеалогию Жихаревых. Она спросила, можно ли снять копию, но я отдала ей оригиналы. Мизерная плата за возвращение давно утраченной семейной реликвии.
- Окэ, ты всё правильно сделала.
- Кстати, Влада тоже знает легенду о Луизе де Жуаёз… - вдруг Маша остановилась, так и не договорив. И посмотрела на Назимова каким-то новым, переоценивающим, взглядом. – Она ОТ ТЕБЯ узнала, да?
- От меня, - вынужден был признать он.
- А вообще эта легенда - правда, или ты всё придумал? Это ты внушил Владе, что перстень представляет для неё угрозу?
- Нет, я просто подтвердил то, что она и сама знала. Жихарева говорила тебе, что боится носить перстень?
- Напрямую – нет. Но Влада приехала ко мне с гипсом. Два дня тому назад она поскользнулась в ванной, упала и сломала руку в двух местах. Ты знал об этом? – в Машиных словах прозвучало нечто похожее на упрёк.
Походу, этот кровавый камушек представлял собой адское оружие. А ведь Матюха предупреждал Жихареву, чтобы поостереглась. Двойной перелом оказался последним и самым убедительным аргументом.
