Она обошла его кругом и остановилась, держа ладонь на груди. От прикосновения веяло теплом. Свет фонаря запутался во взлохмаченных светлых волосах, и казалось, что свечение окружает ее голову магическим ореолом.
Когда он увидел эту девицу впервые, она была… Он старался подобрать слово, но не мог. Трогательная? Беззащитная? Все не то, но близко.
"Зло под маской невинности", – так сказал бы отец Бертар.
– Взгляни на меня.
Орвин отвернулся, потому что глаза его не слушались – впрямь мучительно тянуло на нее посмотреть.
"Это наваждение!"
Догадка многое ставила на свои места. Ведьма как-то воздействует на него, заставляя чувствовать невозможное. И тогда, в подвале эрлова замка, было так же, но у него были амулеты и орб с Пламенем, теперь этого нет, больше ничто его не защищает, и навязанное чувство так сильно.
Она воспользовалась им, завела в ловушку. Он старался найти в себе злость, ненависть, но не мог. Внутри было на удивление пусто.
Тонкие пальцы крепко взяли за подбородок, заставляя повернуть голову. Ведьма погладила его по волосам, убирая пряди со лба, пощупала повязку. Прикосновения были легкими, в них чувствовалась кощунственная в его положении ласка.
– Не рад меня видеть?
Слова выдали, что она просто издевается, и эти касания стало чуть легче терпеть.
– Посмотри на меня!
Он перевел взгляд, готовый увидеть и почувствовать прежнее очарование, теперь зная, что оно наведено колдовством.
Она погладила его по щеке.
В груди щемило уже знакомое ощущение, странно похожее на влюбленность, но теперь он видел больше. Не просто очаровательное личико, а глумливую усмешку и голодные алые огоньки в темных глазах.
Ее ладони легли на его грудь, и Орвин почувствовал, как мышцы дрожат от напряжения. Сердце колотилось, как бешеное. Было и еще кое-что, и это встревожило его не на шутку.
– Я не собираюсь делать тебе плохо, даже наоборот…
Ведьма улыбнулась предвкушающе. Ее руки скользили по телу, Орвин инстинктивно дернулся, но она лишь усмехнулась, теснее прижимаясь и с любопытством заглядывая в глаза.
Он рванулся снова, стараясь, чтобы кандалы сильнее врезались в ссаженые запястья. Хотелось отрезвить себя. Но боль не помогла. Она лишь острой нотой смешалась с иным чувством, пульсирующим пониже живота. Это было неожиданно и подло. Разум понимал, что происходит, но оказался не в силах совладать с телом.
Ведьма прижалась головой к его груди, он кожей ощущал ее легкое дыхание.
Орвин прикрыл глаза, стараясь хоть внутри отстраниться от этого отравляющего ощущения близости. Глубокий вдох, медленный выдох…
Он приоткрыл глаза и увидел ее светлую макушку. Растрепанные волосы выглядели неожиданно трогательно, и Орвин поймал себя на диком в своей неуместности желании провести по ним ладонью, зарыться пальцами.
Это все чары! Она околдовала его!
А в следующее мгновение ее рука коснулась там, где уже скопилось давящее напряжение.
Орвин рванулся отчаянно и бесполезно. Боль пронзила запястья, но почему-то лишь подхлестнула возбуждение.
Ведьма провела ладонью…
Орвин понял, что совершает ошибку, но слова вырвались раньше, чем он мог их оценить. Разуму просто нужно что-то, чтобы зацепиться за реальность.
– Ты же привыкла к другим мужчинам.
Ведьма обрадовалась.
Она говорила что-то. Кажется, это можно было бы счесть смущающим, даже унизительным, но уже ничего не могло сравниться с предательскими ощущениями собственного тела. В холодном подземелье сделалось очень жарко, под кожей горело от прикосновений.
– Хватит!
Орвин рванулся и почувствовал, как кожа на запястье лопнула, острая вспышка боли должна была привести его в чувства, но все, чего ему бы сейчас хотелось – потереться о гладящую его руку. Он мог лишь заставить себя замереть, не шевелиться, а больше уже ничего не мог – самоконтроль плыл, мысли путались.
– Уже жалеешь, что решил тогда, на судилище, проявить благородство к ведьме?
Она веселилась.
"Проклятая тварь!"
– Жалеешь, – усмехнулась она.
Вот это было сильнее боли – и весьма отрезвляюще. Орвин где-то в глубине души изумился тому, как легко эта тварь смогла задеть его за живое.
– Не суди всех по себе, ведьма. Я сделал все по совести. И никогда бы не воспользовался беспомощной девкой!
Это звучало так жалко и нелепо…
На ее лице расцвела радостная ухмылка.
– А я получается, тобой, беспомощным, без стыда и совести пользуюсь? Ладно, хорошенько уколол!
И она, слава высшим силам, отступила. Он наконец-то перевел дыхание, ощущая, как возвращается головокружение. Пол покачивался под ногами, довольное лицо девки расплывалось перед глазами.
Откуда ведьме знать, что означает "поступить по совести?" В ее помыслах сплошные грязь и мерзость, она и не знает, что бывает иначе, не понимает, что даже с врагом нужно обращаться справедливо, иначе чем ты будешь от него отличаться?
Посочувствовал несчастной испуганной девице и помог ей. Восстановил справедливость. О чем здесь можно жалеть? А то, кем оказалась ведьма – он посчитал ее за человека, позволил обмануть себя пустой болтовней, вот это ошибка.
"И ты знаешь, почему так ошибся. Просто она тебе напомнила кое о чем…"
Почему он нарушил приказ и не смог убить ее?..
“Пожалел девицу, а она тебя не пожалеет”.
Можно было и заранее догадаться, что она – враг, что ударит в спину при первой возможности. Это было очевидно. Даже обвинять ведьму в подлости смешно, можно только себя самого – в скудоумии.
– Теперь мы квиты. Вез проклятую ведьму в заточение, да сам оказался в кандалах. И вообще-то, я тебе потом тоже жизнь спасла. Поблагодарить не хочешь?
"А она ведь еще молоденькая", – внезапно подумал Орвин.
Юная, почти девчонка. И уже сейчас хватает хладнокровия глумиться над приговоренным. Что ж, когда-нибудь из нее получится достойная ривалонская леди. Из тех, о чьих деяниях он так много читал в обители, в тот первый год, когда отец Бертар просто приходил побеседовать и приносил ему книги. Может, завтра она своими руками и сделает с ним то, о чем так много там писали.
– Квиты, – повторил Орвин.
Он ведь клялся уничтожать зло. Но нарушил клятву. Что ж, будет справедливо теперь поплатиться за это.
Ему вдруг стало почему-то очень легко и весело. Одна ночь? Пустяк какой! В его жизни бывали черные полосы и пошире… Если все закончится за ночь, он точно вытерпит.
– Придешь завтра, на рассвете?
Похоже, ведьма даже чуть смутилась прямому упоминанию неизбежного. Но ненадолго. Тут же заулыбалась, видимо, в предвкушении зрелища.
– Конечно, приду.
Волна удушающего отчаяния захлестнула его, накрыла с головой, и он прикрыл глаза, прячась во мраке под веками, но спустя мгновение уже сумел совладать с собой. К счастью, позорное возбуждение схлынуло.
Шаги в коридоре приближались.
– Я понял. Значит, буду ждать.
И даже голос не дрогнул. Чтобы эта тварь не воображала, что смогла его задеть.
Ведьма выглядела озадаченной.
"Настало время расплатиться за свою глупость. Если ждешь, что я струшу, отступлю, то не бывать этому".
– Ну что, подумал? - раздалось от дверей.
Орвин с интересом взглянул на ведьму - останется посмотреть, что будет дальше? Но тот, со шрамом, стал ей намекать, что лучше не надо. Орвин с ним в этом мысленно согласился. Было бы хуже, если бы она наблюдала, а то и продолжала над ним издеваться.
Она так забавно изображала непонимание, что Орвин вновь не удержался.
– У нас тут серьезный теологический диспут.
Она смерила его ледяным взглядом.
– Ну, тогда не буду вам мешать. Хорошего вечера.
Прикрыв глаза, Орвин медленно сжимал и разжимал пальцы немеющих рук и из-под опущенных ресниц следил за тем, как мужчина со шрамом на лице расхаживает по подземелью. Он сдвинул какой-то рычаг, и натяжение цепей ослабело. Орвин смог немного опустить руки, по плечам прокатилась волна жара и ломоты. Стоящие на ледяном полу ноги онемели, он их уже и не чувствовал. Голова гудела, в виске пульсировала тупая ноющая боль. Видимо, действие зелья ослабевало, как раз вовремя. Урод наверняка рассчитал время, чтобы он хорошенько ощутил, что бывает, когда гостеприимство иссякает.
– Готов ли ты отречься от дикарских суеверий и присягнуть на верность Матери и Мужу ее?
– Нет что-то, не готов. Не чувствую внутренней потребности.
– Заговорил! – изумился мужчина. – Вижу, понравилась тебе юная госпожа, – он усмехнулся. – Да и ты ей, верно, тоже приглянулся. И она явно родовитая. К такой если в наложники попадешь, считай, высшее благословение Матери получил. А уж такому отребью как ты, о подобном везении помыслить сложно. Видишь, сама судьба подсказывает, что должно сделать… Подумай!
Орвин предпочел промолчать.
– Сам понимаешь, иначе нельзя, – принялся терпеливо объяснять урод. – Всегда есть некие условия, которые нужно выполнить, чтобы жить дальше. А если не выполняешь – последствия плачевны. По правилам я должен спросить, хорошо ли ты подумал, прежде чем отказаться от милости Матери нашей.
Под прикрытыми веками Орвин, как назло, видел светящийся ореол светлых волос и сверкающие красными искрами глаза ведьмы. Наваждение не желало отпускать.
“Еще увидишься с ней утром, дурак”, – напомнил он себе, а вслух спросил:
– А ты долго думал?
– О чем? – спросил мужчина раздраженно.
– Прежде, чем отрекся от корней и стал работать на тех, кто уничтожает твоих земляков?
Мужчина усмехнулся:
– Они мне не земляки. И ты тоже. Ты – грязное животное, которому предложили пощаду и спасение. Но ты не оценил.
Он выглядел высокомерно, словно ему здесь за отречение выдали дворянский титул, а не грязную и постыдную должность палача.
– Я о пощаде не умолял, – сказал Орвин. – Тем более – предателя.
Он услышал за спиной шорох и понял, что там кто-то стоит.
"Пламенеющий, пошли мне сил выдержать это во имя твое…"
Урод переставил ведра поближе, вода тяжело плескалась, и Орвин ощутил, насколько пересохло во рту. Мужчина зачерпнул ковшиком, выпрямился и бросил короткий взгляд ему за спину.
– Пить хочешь? – спросил он.
А в следующее мгновение тот, кто стоял за спиной, накинул ему ткань на лицо и дернул, закручивая концы тряпки и волосы, заставляя запрокинуть голову.
Орвин выгнулся, запястья обожгло болью от впившегося железа. Он тщетно зашарил пальцами, пытаясь схватиться за цепи и облегчить положение.
А потом сквозь ткань на лицо полилась вода. Воздуха не стало.
Он тряс головой, дергался в кандалах, открывал рот, но вдохнуть не выходило. Словно тонул, рвался, но не мог выбраться из пучины на поверхность. Это длилось целую вечность.
Потом, наконец, мокрую тряпку сорвали.
Вдохнув, Орвин закашлялся. Грудь сдавило. Понимание, что он жив, появилось не сразу. Ноги подкосились, и он стал оседать, но тот, кто стоял сзади, крепко взял его за волосы.
– С возвращением, – сказал урод. – Спрошу еще раз. Готов ли ты отречься и присягнуть на верность Матери и Мужу ее?
Орвин ничего не ответил, и он продолжал:
– Не слишком приятное чувство, да? Понимаю. Но не бойся, это на самом деле не может тебе повредить. Ты не тонешь, понимаешь? Это только так кажется. Наша великая Богиня-Мать живет в воздухе и в земле, но всякий просвещенный знает, что больше всего частиц благословения ее – именно в воде. Вода – священная стихия, и это она посылает тебе знак о том, что случится, если ты не захочешь принять милость ее. Спрашиваю еще раз - ты готов отречься?
Орвин не слушал эту отборную ересь. Все его мысли заняло напряженное ожидание второго подхода.
– Если ты окажешься глух к ее увещеванием, с этим ничего не поделаешь. Тогда завтра утром тебя выведут отсюда и сбросят в ритуальную чашу. Все те ощущения, что ты сейчас испробовал, станут настоящими. Будешь тонуть, и никто уже не спросит, желаешь ли ты это прекратить.
Наверно, это должно было его напугать.
– Неплохой исход, меня устраивает, – хрипло сказал Орвин.
– Ты хорошо подумал?
Он промолчал, и урод зачерпнул еще воды.
Орвин старался держать себя в руках, но все равно вздрогнул и рванулся, когда его дернули назад за волосы, и мокрая ткань упала на лицо. А потом вода полилась вновь.
В какой-то момент он потерялся во времени. Не мог даже предположить, сколько прошло, сколько подходов. Это перестало иметь значение. Мир сузился до рамок собственной головы, в которой не могло удержаться больше одной мысли. Орвин понял, что больше ничего не сможет сделать, а значит, хоть так…
Он обмяк, повис на цепях, боль в разорванных запястьях прошила тело острой волной, и разум прояснился.
– Эй! Эй, ты!
Урод бил его по щекам, голова моталась, и Орвин подумал, что его сейчас вывернет. Но, к счастью, обошлось. Он не фокусировал взгляд, лишь тянул воздух короткими резкими вдохами.
– Этого еще не хватало… Сходи за госпожой! Нужно еще зелья.
Лязгнуло, механизм пришел в движение, и натяжение цепей ослабело. Орвин рухнул на колени, потом завалился набок. Сначала он почти не чувствовал рук и ног, но понимал, что если собраться, все равно сможет как-то двигаться. Раз надо – тело должно работать. Он всегда умел себя заставить.
Урод не был совсем глупым. Раздался звон, сухой шорох, и бедра коснулся раскаленный прут. Плотная повязка и исчерченная шрамами от усмирения плоти, огрубевшая кожа дали Орвину лишнее мгновение, а потом боль прошила каждую клеточку тела, прокатилась вдоль позвоночника, оставляя ощущение, будто волосы на затылке встали дыбом. Он должен был орать и дергаться, пытаясь прекратить это, но он позволил себе лишь слабо застонать, не шелохнуться. Нужно выглядеть слабым. Урод наступил, вминая подошву в ожог, туша тлеющую ткань штанов. Орвин не пытался сопротивляться.
– Слабоват оказался, – подытожил палач, не добившись больше ничего.
А потом присел на корточки над поверженной жертвой, наклонился проверить пульс.
Урод не был глупым, но не был он и таким умным как тот колдун, что заранее разгадал его уловку и разминулся с лезвием кинжала.
Орвин рывком опрокинул его на пол, накинул цепь на шею и дернул. Урод успел лишь раз коротко вскрикнуть, когда он подмял его под себя и закрутил цепь вокруг горла. А еще он ударил, но поздно. Орвин покачнулся, получив оплеуху, но кандалы были на его запястьях, и лишь впивались в свежие раны – он теперь не мог ни отпустить жертву, привязанную к нему его же цепью, ни ослабить хватку, сколько бы ударов не получал. Урод пытался дергаться, лупил в лицо, желая достать по глазам, хрипел и дергался, но наконец-то обмяк и затих. Чтобы не вышло осечки, Орвин взял его за голову и повернул резко, до хруста.
– Не помогла великая мать, ну надо же, – пробормотал он.
“Где-то здесь второй, он пошел за ведьмой”.
Орвин осмотрел оковы. Кандалы запирались на ключ, а вот цепи крепились так, что при должных усилиях, можно было вытащить крюки из проушин. Со стороны выглядело просто. Но сил хватило с трудом – он долго возился, заставляя двигаться непослушные пальцы.
Послышались быстрые шаги. Он уже не успевал оттащить тело, лишь сам с трудом поднялся на ноги, попятился, выискивая взглядом, чем бы вооружиться. Голова раскалывалась, он едва понимал, что делать. Взял из ниши со светильником железный прут, которым еще недавно ему прижгли ногу, и встал к стене у двери, так, чтобы не было видно снаружи.
Шаги раздавались уже совсем рядом. Кто-то вот-вот должен был зайти. Орвин замахнулся прутом.
Когда он увидел эту девицу впервые, она была… Он старался подобрать слово, но не мог. Трогательная? Беззащитная? Все не то, но близко.
"Зло под маской невинности", – так сказал бы отец Бертар.
– Взгляни на меня.
Орвин отвернулся, потому что глаза его не слушались – впрямь мучительно тянуло на нее посмотреть.
"Это наваждение!"
Догадка многое ставила на свои места. Ведьма как-то воздействует на него, заставляя чувствовать невозможное. И тогда, в подвале эрлова замка, было так же, но у него были амулеты и орб с Пламенем, теперь этого нет, больше ничто его не защищает, и навязанное чувство так сильно.
Она воспользовалась им, завела в ловушку. Он старался найти в себе злость, ненависть, но не мог. Внутри было на удивление пусто.
Тонкие пальцы крепко взяли за подбородок, заставляя повернуть голову. Ведьма погладила его по волосам, убирая пряди со лба, пощупала повязку. Прикосновения были легкими, в них чувствовалась кощунственная в его положении ласка.
– Не рад меня видеть?
Слова выдали, что она просто издевается, и эти касания стало чуть легче терпеть.
– Посмотри на меня!
Он перевел взгляд, готовый увидеть и почувствовать прежнее очарование, теперь зная, что оно наведено колдовством.
Она погладила его по щеке.
В груди щемило уже знакомое ощущение, странно похожее на влюбленность, но теперь он видел больше. Не просто очаровательное личико, а глумливую усмешку и голодные алые огоньки в темных глазах.
Ее ладони легли на его грудь, и Орвин почувствовал, как мышцы дрожат от напряжения. Сердце колотилось, как бешеное. Было и еще кое-что, и это встревожило его не на шутку.
– Я не собираюсь делать тебе плохо, даже наоборот…
Ведьма улыбнулась предвкушающе. Ее руки скользили по телу, Орвин инстинктивно дернулся, но она лишь усмехнулась, теснее прижимаясь и с любопытством заглядывая в глаза.
Он рванулся снова, стараясь, чтобы кандалы сильнее врезались в ссаженые запястья. Хотелось отрезвить себя. Но боль не помогла. Она лишь острой нотой смешалась с иным чувством, пульсирующим пониже живота. Это было неожиданно и подло. Разум понимал, что происходит, но оказался не в силах совладать с телом.
Ведьма прижалась головой к его груди, он кожей ощущал ее легкое дыхание.
Орвин прикрыл глаза, стараясь хоть внутри отстраниться от этого отравляющего ощущения близости. Глубокий вдох, медленный выдох…
Он приоткрыл глаза и увидел ее светлую макушку. Растрепанные волосы выглядели неожиданно трогательно, и Орвин поймал себя на диком в своей неуместности желании провести по ним ладонью, зарыться пальцами.
Это все чары! Она околдовала его!
А в следующее мгновение ее рука коснулась там, где уже скопилось давящее напряжение.
Орвин рванулся отчаянно и бесполезно. Боль пронзила запястья, но почему-то лишь подхлестнула возбуждение.
Ведьма провела ладонью…
Орвин понял, что совершает ошибку, но слова вырвались раньше, чем он мог их оценить. Разуму просто нужно что-то, чтобы зацепиться за реальность.
– Ты же привыкла к другим мужчинам.
Ведьма обрадовалась.
Она говорила что-то. Кажется, это можно было бы счесть смущающим, даже унизительным, но уже ничего не могло сравниться с предательскими ощущениями собственного тела. В холодном подземелье сделалось очень жарко, под кожей горело от прикосновений.
– Хватит!
Орвин рванулся и почувствовал, как кожа на запястье лопнула, острая вспышка боли должна была привести его в чувства, но все, чего ему бы сейчас хотелось – потереться о гладящую его руку. Он мог лишь заставить себя замереть, не шевелиться, а больше уже ничего не мог – самоконтроль плыл, мысли путались.
– Уже жалеешь, что решил тогда, на судилище, проявить благородство к ведьме?
Она веселилась.
"Проклятая тварь!"
– Жалеешь, – усмехнулась она.
Вот это было сильнее боли – и весьма отрезвляюще. Орвин где-то в глубине души изумился тому, как легко эта тварь смогла задеть его за живое.
– Не суди всех по себе, ведьма. Я сделал все по совести. И никогда бы не воспользовался беспомощной девкой!
Это звучало так жалко и нелепо…
На ее лице расцвела радостная ухмылка.
– А я получается, тобой, беспомощным, без стыда и совести пользуюсь? Ладно, хорошенько уколол!
И она, слава высшим силам, отступила. Он наконец-то перевел дыхание, ощущая, как возвращается головокружение. Пол покачивался под ногами, довольное лицо девки расплывалось перед глазами.
Откуда ведьме знать, что означает "поступить по совести?" В ее помыслах сплошные грязь и мерзость, она и не знает, что бывает иначе, не понимает, что даже с врагом нужно обращаться справедливо, иначе чем ты будешь от него отличаться?
Посочувствовал несчастной испуганной девице и помог ей. Восстановил справедливость. О чем здесь можно жалеть? А то, кем оказалась ведьма – он посчитал ее за человека, позволил обмануть себя пустой болтовней, вот это ошибка.
"И ты знаешь, почему так ошибся. Просто она тебе напомнила кое о чем…"
Почему он нарушил приказ и не смог убить ее?..
“Пожалел девицу, а она тебя не пожалеет”.
Можно было и заранее догадаться, что она – враг, что ударит в спину при первой возможности. Это было очевидно. Даже обвинять ведьму в подлости смешно, можно только себя самого – в скудоумии.
– Теперь мы квиты. Вез проклятую ведьму в заточение, да сам оказался в кандалах. И вообще-то, я тебе потом тоже жизнь спасла. Поблагодарить не хочешь?
"А она ведь еще молоденькая", – внезапно подумал Орвин.
Юная, почти девчонка. И уже сейчас хватает хладнокровия глумиться над приговоренным. Что ж, когда-нибудь из нее получится достойная ривалонская леди. Из тех, о чьих деяниях он так много читал в обители, в тот первый год, когда отец Бертар просто приходил побеседовать и приносил ему книги. Может, завтра она своими руками и сделает с ним то, о чем так много там писали.
– Квиты, – повторил Орвин.
Он ведь клялся уничтожать зло. Но нарушил клятву. Что ж, будет справедливо теперь поплатиться за это.
Ему вдруг стало почему-то очень легко и весело. Одна ночь? Пустяк какой! В его жизни бывали черные полосы и пошире… Если все закончится за ночь, он точно вытерпит.
– Придешь завтра, на рассвете?
Похоже, ведьма даже чуть смутилась прямому упоминанию неизбежного. Но ненадолго. Тут же заулыбалась, видимо, в предвкушении зрелища.
– Конечно, приду.
Волна удушающего отчаяния захлестнула его, накрыла с головой, и он прикрыл глаза, прячась во мраке под веками, но спустя мгновение уже сумел совладать с собой. К счастью, позорное возбуждение схлынуло.
Шаги в коридоре приближались.
– Я понял. Значит, буду ждать.
И даже голос не дрогнул. Чтобы эта тварь не воображала, что смогла его задеть.
Ведьма выглядела озадаченной.
"Настало время расплатиться за свою глупость. Если ждешь, что я струшу, отступлю, то не бывать этому".
– Ну что, подумал? - раздалось от дверей.
Орвин с интересом взглянул на ведьму - останется посмотреть, что будет дальше? Но тот, со шрамом, стал ей намекать, что лучше не надо. Орвин с ним в этом мысленно согласился. Было бы хуже, если бы она наблюдала, а то и продолжала над ним издеваться.
Она так забавно изображала непонимание, что Орвин вновь не удержался.
– У нас тут серьезный теологический диспут.
Она смерила его ледяным взглядом.
– Ну, тогда не буду вам мешать. Хорошего вечера.
Прикрыв глаза, Орвин медленно сжимал и разжимал пальцы немеющих рук и из-под опущенных ресниц следил за тем, как мужчина со шрамом на лице расхаживает по подземелью. Он сдвинул какой-то рычаг, и натяжение цепей ослабело. Орвин смог немного опустить руки, по плечам прокатилась волна жара и ломоты. Стоящие на ледяном полу ноги онемели, он их уже и не чувствовал. Голова гудела, в виске пульсировала тупая ноющая боль. Видимо, действие зелья ослабевало, как раз вовремя. Урод наверняка рассчитал время, чтобы он хорошенько ощутил, что бывает, когда гостеприимство иссякает.
– Готов ли ты отречься от дикарских суеверий и присягнуть на верность Матери и Мужу ее?
– Нет что-то, не готов. Не чувствую внутренней потребности.
– Заговорил! – изумился мужчина. – Вижу, понравилась тебе юная госпожа, – он усмехнулся. – Да и ты ей, верно, тоже приглянулся. И она явно родовитая. К такой если в наложники попадешь, считай, высшее благословение Матери получил. А уж такому отребью как ты, о подобном везении помыслить сложно. Видишь, сама судьба подсказывает, что должно сделать… Подумай!
Орвин предпочел промолчать.
Глава 18.1. Теологический диспут и его последствия
– Сам понимаешь, иначе нельзя, – принялся терпеливо объяснять урод. – Всегда есть некие условия, которые нужно выполнить, чтобы жить дальше. А если не выполняешь – последствия плачевны. По правилам я должен спросить, хорошо ли ты подумал, прежде чем отказаться от милости Матери нашей.
Под прикрытыми веками Орвин, как назло, видел светящийся ореол светлых волос и сверкающие красными искрами глаза ведьмы. Наваждение не желало отпускать.
“Еще увидишься с ней утром, дурак”, – напомнил он себе, а вслух спросил:
– А ты долго думал?
– О чем? – спросил мужчина раздраженно.
– Прежде, чем отрекся от корней и стал работать на тех, кто уничтожает твоих земляков?
Мужчина усмехнулся:
– Они мне не земляки. И ты тоже. Ты – грязное животное, которому предложили пощаду и спасение. Но ты не оценил.
Он выглядел высокомерно, словно ему здесь за отречение выдали дворянский титул, а не грязную и постыдную должность палача.
– Я о пощаде не умолял, – сказал Орвин. – Тем более – предателя.
Он услышал за спиной шорох и понял, что там кто-то стоит.
"Пламенеющий, пошли мне сил выдержать это во имя твое…"
Урод переставил ведра поближе, вода тяжело плескалась, и Орвин ощутил, насколько пересохло во рту. Мужчина зачерпнул ковшиком, выпрямился и бросил короткий взгляд ему за спину.
– Пить хочешь? – спросил он.
А в следующее мгновение тот, кто стоял за спиной, накинул ему ткань на лицо и дернул, закручивая концы тряпки и волосы, заставляя запрокинуть голову.
Орвин выгнулся, запястья обожгло болью от впившегося железа. Он тщетно зашарил пальцами, пытаясь схватиться за цепи и облегчить положение.
А потом сквозь ткань на лицо полилась вода. Воздуха не стало.
Он тряс головой, дергался в кандалах, открывал рот, но вдохнуть не выходило. Словно тонул, рвался, но не мог выбраться из пучины на поверхность. Это длилось целую вечность.
Потом, наконец, мокрую тряпку сорвали.
Вдохнув, Орвин закашлялся. Грудь сдавило. Понимание, что он жив, появилось не сразу. Ноги подкосились, и он стал оседать, но тот, кто стоял сзади, крепко взял его за волосы.
– С возвращением, – сказал урод. – Спрошу еще раз. Готов ли ты отречься и присягнуть на верность Матери и Мужу ее?
Орвин ничего не ответил, и он продолжал:
– Не слишком приятное чувство, да? Понимаю. Но не бойся, это на самом деле не может тебе повредить. Ты не тонешь, понимаешь? Это только так кажется. Наша великая Богиня-Мать живет в воздухе и в земле, но всякий просвещенный знает, что больше всего частиц благословения ее – именно в воде. Вода – священная стихия, и это она посылает тебе знак о том, что случится, если ты не захочешь принять милость ее. Спрашиваю еще раз - ты готов отречься?
Орвин не слушал эту отборную ересь. Все его мысли заняло напряженное ожидание второго подхода.
– Если ты окажешься глух к ее увещеванием, с этим ничего не поделаешь. Тогда завтра утром тебя выведут отсюда и сбросят в ритуальную чашу. Все те ощущения, что ты сейчас испробовал, станут настоящими. Будешь тонуть, и никто уже не спросит, желаешь ли ты это прекратить.
Наверно, это должно было его напугать.
– Неплохой исход, меня устраивает, – хрипло сказал Орвин.
– Ты хорошо подумал?
Он промолчал, и урод зачерпнул еще воды.
Орвин старался держать себя в руках, но все равно вздрогнул и рванулся, когда его дернули назад за волосы, и мокрая ткань упала на лицо. А потом вода полилась вновь.
В какой-то момент он потерялся во времени. Не мог даже предположить, сколько прошло, сколько подходов. Это перестало иметь значение. Мир сузился до рамок собственной головы, в которой не могло удержаться больше одной мысли. Орвин понял, что больше ничего не сможет сделать, а значит, хоть так…
Он обмяк, повис на цепях, боль в разорванных запястьях прошила тело острой волной, и разум прояснился.
– Эй! Эй, ты!
Урод бил его по щекам, голова моталась, и Орвин подумал, что его сейчас вывернет. Но, к счастью, обошлось. Он не фокусировал взгляд, лишь тянул воздух короткими резкими вдохами.
– Этого еще не хватало… Сходи за госпожой! Нужно еще зелья.
Лязгнуло, механизм пришел в движение, и натяжение цепей ослабело. Орвин рухнул на колени, потом завалился набок. Сначала он почти не чувствовал рук и ног, но понимал, что если собраться, все равно сможет как-то двигаться. Раз надо – тело должно работать. Он всегда умел себя заставить.
Урод не был совсем глупым. Раздался звон, сухой шорох, и бедра коснулся раскаленный прут. Плотная повязка и исчерченная шрамами от усмирения плоти, огрубевшая кожа дали Орвину лишнее мгновение, а потом боль прошила каждую клеточку тела, прокатилась вдоль позвоночника, оставляя ощущение, будто волосы на затылке встали дыбом. Он должен был орать и дергаться, пытаясь прекратить это, но он позволил себе лишь слабо застонать, не шелохнуться. Нужно выглядеть слабым. Урод наступил, вминая подошву в ожог, туша тлеющую ткань штанов. Орвин не пытался сопротивляться.
– Слабоват оказался, – подытожил палач, не добившись больше ничего.
А потом присел на корточки над поверженной жертвой, наклонился проверить пульс.
Урод не был глупым, но не был он и таким умным как тот колдун, что заранее разгадал его уловку и разминулся с лезвием кинжала.
Орвин рывком опрокинул его на пол, накинул цепь на шею и дернул. Урод успел лишь раз коротко вскрикнуть, когда он подмял его под себя и закрутил цепь вокруг горла. А еще он ударил, но поздно. Орвин покачнулся, получив оплеуху, но кандалы были на его запястьях, и лишь впивались в свежие раны – он теперь не мог ни отпустить жертву, привязанную к нему его же цепью, ни ослабить хватку, сколько бы ударов не получал. Урод пытался дергаться, лупил в лицо, желая достать по глазам, хрипел и дергался, но наконец-то обмяк и затих. Чтобы не вышло осечки, Орвин взял его за голову и повернул резко, до хруста.
– Не помогла великая мать, ну надо же, – пробормотал он.
“Где-то здесь второй, он пошел за ведьмой”.
Орвин осмотрел оковы. Кандалы запирались на ключ, а вот цепи крепились так, что при должных усилиях, можно было вытащить крюки из проушин. Со стороны выглядело просто. Но сил хватило с трудом – он долго возился, заставляя двигаться непослушные пальцы.
Послышались быстрые шаги. Он уже не успевал оттащить тело, лишь сам с трудом поднялся на ноги, попятился, выискивая взглядом, чем бы вооружиться. Голова раскалывалась, он едва понимал, что делать. Взял из ниши со светильником железный прут, которым еще недавно ему прижгли ногу, и встал к стене у двери, так, чтобы не было видно снаружи.
Шаги раздавались уже совсем рядом. Кто-то вот-вот должен был зайти. Орвин замахнулся прутом.
