Но кружанка уже схватила мальчишку за локоть и втащила в небольшой шатёр позади прилавка, заваленный мешками и ящиками. Её место тут же занял моложавый разодетый кружанин весьма важного вида. Видать, сам купчина!
— Подходь! — крикнул он, и торговля снова пошла вскачь.
Но парень этого уже не увидел. Здесь, в шатре, за плотным пологом кружанка усадила гостя на скамью и стала целеустремлённо рыться в мешках и ящиках. Пока хозяйка возилась, гость украдкой разглядывал внутренности шатра в слабом свете, пробивавшемся сквозь щели.
На центральной опоре, обмотанной грубой тканью, висели деревянные знаки, вырезанные в виде сомкнутых кругов. В каждом — свой узор, клановые признаки гостей: то волнообразные линии, то легко узнаваемая чешуя, то крохотный серпик над одинокой горой.
— У меня денег нет, — на всякий случай сказал зеленоглазый. — Срезали.
— Пекло! — снова ругнулась Лесаэла, вынимая откуда-то тряпку, выцветшую до серых разводов, и маленькую колбу с восковой пробкой. — Руцу дай.
Через пару минут кровь была стёрта и ранки почищены. Парень тихо шипел, но терпел и руку не вырывал.
— Само уж срастает, — сказала кружанка, выкидывая тряпку в самый угол, в низкое ведро. — Аки на собаке. Бедняга!
— Спасибо, — тихо сказал мальчишка.
— Ах! — воскликнула Лесаэла и в этот раз прижала его к груди по-настоящему, отчего его нос тоже заблестел. — Живчик! А чего хмуришь?
— В долгу теперь, — мрачно пожал он плечами и вытер кончик носа рукавом. — А денег нет.
— Да каков долг! — фыркнула она и погрозила ему пальчиком. — То не ликсир вовше. Не обижай.
— Я отдам, — пообещал он и немного смутился. — А ты... хм...
— Давай уж! — озорно фыркнула она. — Как зачал, на «ты». Не баре!
— Знаешь хромого фокусника? — спросил он. — У него уха одного нет. Он гадает и в Кшеш играет.
— Не игра то, пху на лопате! — неожиданно грубо высказалась она и нахмурилась. — Сторонись тех!.. А зовут тебя?..
— Ярек, — привычно сказал он, почти как истинный северянин. — Из Элдви.
— Ярек! — радостно полезла обниматься кружанка, отчего парню пришлось снова отведать соли. — Лесаэла хис Эйрени. Знашь, где то?
Мальчишка с честным любопытством помотал головой.
— То чудны места! — грустно сказала она на протяжном вдохе. — Положане мы. Полозов клан, закатники. Пред горами живы. Озерца да реки, холмовы луга. Ужикова крепость с водоспадом...
— Вот вырасту и приеду к вам! — с почти детским восторгом пообещал мальчишка.
— Пока врастешь, тётка Лесаэла стара стане! — легкомысленно хихикнула она и весело отбросила со лба чёлку. — А мож и нет! Кружанки хороши! Узнашь про ласку. А зачем тот хромеш тебе?
От такой перемены он смутился до кома в горле. Но упрямый взгляд решительно сверкнул, встречаясь с огромными золотыми овалами, внимательными и заботливыми.
— Он мне нагадал, — решился мальчишка. — Я вытащил Даму. Все грани. Ты одна из них.
У него даже покраснели уши, но слова произнесены, назад их не вернуть. Золотые глаза Лесаэлы недоверчиво распахнулись, но улыбка стала мягкой и немного грустной.
— Воля богини, — она осторожно провела большим пальцем по его подбородку. — Твоей Синеокой аль моей...
Её взгляд, лишившись малейшего легкомыслия, невольно метнулся в дальний угол шатра. Там, на низком алтарике из тёмного дерева, лежал небольшой серый камень странной рубленой формы. На верхней его грани по кругу были вырезаны пять знаков, а в середине стояла небольшая резная фигурка. Заострённые уши и положение рук, сложённых в защитный круг, говорили сами за себя.
— Аль обе враз, — почти шёпотом добавила Лесаэла. — Не шегуй с тем, малеш рыкарь. Бежись ереси эолановой... Тому мы Обделёны стали!
— Спасибо, — смущённо и чуть рассеянно повторил он, его взгляд всё ещё цеплялся за странный камень и маленькую богиню. — Я не забуду. И долг верну.
— Обидешь! — нахмурилась она и крепко схватила его за здоровую руку. — В другу сторону пролешь!
Она его вывела не через прилавок, а через дальнюю сторону шатра, открыв небольшой лаз. Напоследок она по-матерински расцеловала его, не стесняясь. Никакой соли, только лён и амбра.
— Тебе б ухи! — всхлипнула она, напоследок махнув рукой. — Как мой старшин! Похош!
Откинув небольшой, но тяжёлый полог, мальчишка остановился, словно бы не зная, что сказать этой доброй женщине.
— Прощай, Лесаэла, — тихо сказал он. — Я тебя не забуду.
И, пригнувшись, ловко выбрался на свежий воздух. Там он остановился и судорожно отдышался после духоты шатра, глядя себе под ноги. Перед ним был довольно свободный проход между рядами куда он и направился.
Пройдя с полсотни шагов, парень остановился и пристально рассмотрел нескольких равнодушных прохожих. Здесь не было прилавков и зазывал, словно ярмарочная жизнь вдруг закончилась.
— Кружанка, — едва слышно пробормотал мальчишка, разглядывая заживающую руку. — Все грани Дамы... Вот бы все были такие, как она!
Вечер уже приближался. Небо оставалось всё таким же светлым, и настоящей тёмной ночи посередине лета ждать не приходилось. Но время неумолимо, как и комендантский колокол. Рано или поздно часы возьмут своё и ярмарка закроется.
Но будет ещё один день, завтрашний.
О чём задумался зеленоглазый? Может, о том, что сердобольная кружанка права, пора бросить поиски и покинуть, наконец, ярмарку? Или о том, что его давно уже ищут. Или что будет, когда найдут.
Но он услышал музыку и, кажется, почти мгновенно забыл про всё и про всех.
Точнее, это была не одна лишь музыка, а песня! Не слишком громко пиликала новомодная колёсная лира, мощные барабанные удары отбивали пульсирующий ритм. И поверх всего этого невероятной красоты и чистоты женский голос пел о каких-то глупостях...
Ах, постой, оборотись, вази'са!
Мне твоё сердечко пригодится.
Но это было где-то далеко, на другом краю толпы и людского потопа, хоть здесь, за палатками, тоже хватало народа. Пробираясь через толчею, можно было даже прохожих разглядывать. Вот он и разглядел то, что недавно заметил лишь мельком.
Что его привлекло в этой встречной девчонке? Стройная фигура, затянутая в плащ и глубокий капюшон. Чёрная коса вокруг шеи, тонкие яркие губы и обжигающий взгляд светло-карих глаз, чуть раскосых. Кажется, она заметила его и даже как-то хитро и грубо облизнулась, проходя мимо. А он так растерялся, что сам забыл оглянуться.
— Теперь и хлынница! — страшно прошептал он, и только тогда стал искать её в толпе. Но, конечно же, не нашёл.
И что ему осталось? Очень красивая, но дурацкая песня.
И ты, и ты, вази'рос, не спеши.
Любовью скинешь грех с души.
----------
То же время, то же место
— Ты это слышишь? — светловолосая девушка остановилась прямо посреди толпы и прикрыла глаза. — Как красиво! Какой голос! У неё дар богини...
Громкое и чистое пение разносилось по всей ярмарке. Многие в толпе прислушивались, стараясь разобрать даже самые глупые, но цепляющие сердце слова.
Но не все интересовались музыкой. Какой-то пухлый мужичок попытался оттолкнуть Ральду со своего пути, но получил быстрый болезненный удар локтем под дых и неуклюже сложился. Магичка даже глаза не открыла, будто они ей не были нужны.
У мужичка слетел с пояса небольшой кошель, медные монеты звонко разлетелись под ноги прохожим. Тут же из-за прилавков выскочили дети, мальчик и девочка лет семи, ловко петляя между ногами взрослых. Несколько мгновений — и ни одной монетки не осталось.
— Слышу, поют чего-то, — морщась, запоздало отозвался Ходуша и злобно пнул упавшее тело, из-за которого в толпе возник затор. — Думаешь, ушастая торговка правду сказала? Про гадание, про Даму?..
— Такое не придумаешь, — тихо сказала Ральда и крепко взяла молодого слугу под локоть. — Нам повезло, что свидетель нашёлся, балагур этот, что на кружанку указал. И она сама женщина добрая, общительная, даже отпускать нас не хотела. Ушастые обычно не такие.
— И много ты их видела? — поинтересовался слуга.
— Я немного, — задумчиво ответила она. — А мой учитель говорил, что не зря они Обделёнными стали, за нутро своё спесивое. Идём дальше. Посмотрим, кто это так славно поёт...
Они перешагнули через тело, изрыгавшее вялые проклятия, и направились в сторону прекрасного пения. Звучание лиры и барабанов стало громче и резче, но великолепный голос своей чистой и яркой силой легко перекрыл жалкие глухие инструменты.
— А как ты этому врезала? — робко спросил Ходуша, оглянувшись назад. — Не глядя, раз!
— Аспект Воды чувствую, — коротко и тихо ответила Ральда. А Вода есть повсюду. В тебе, во мне. Даже в воздухе её много. Видно...
Они издалека увидели невысокий деревянный помост, украшенный разноцветной драпировкой. Но увы, музыка тут же смолкла. Волшебный голос пропал, напоследок прокатившись мощным эхом последней ноты.
— Ох, какая она!.. — восхищённо воскликнула Ральда, успев заметить яркий красно-рыжий всполох, а потом толпа восторженно взревела.
— Ну и какой нам интерес? — снова спросил Ходуша, видимо, не поняв прелести момента. — Один звон в ушах.
— Он где-то здесь, — тихо сказала Ральда. — Должен быть, раз уж так серьёзно отнёсся к гаданию. Смотри по сторонам.
— Ты уже сама в это веришь? — слуга даже не поверил своим ушам. — Карты? Гадание? Дамы эти?..
— Не верю! — магичка едва заметно улыбнулась, но голубые глаза сверкнули упрямой уверенностью. — Чувствую!
Глава 3. Горячие пирожки
Откуда берётся столь прекрасный голос? Тот, что заставляет сердца сжиматься, а слёзы капать, даже несмотря на глупые и легкомысленные слова. Как это объяснить?
Споры идут бесконечно, и начались они не вчера.
Кто-то считает, что тому виной тайная магия Воздуха или даже артефакты на её основе. Другие подозревают особо заваренные эликсиры, привезённые из каких-то не слишком близких мест. Третьи говорят, что нужно лишь действовать «по старине». Мол, есть ещё в дальних сёлах знахарки, помнящие, как правильно смешать шалфей, чабрец и гулявник так, чтобы сама Синеокая прослезилась.
А самые разумные и бывалые люди резонно разводят руками: талант, дар свыше, божественная искра.
Можно было поспорить об этом прямо во время представления, но желающих портить себе впечатление не нашлось. Все слушали, все смотрели, все следили. Ловили каждое слово, каждую ноту, каждый вдохновляющий взлёт длинных рыжих волос, каждый поворот стройного послушного тела в дорогом платье. Красный шёлк, нежный бархат и яркая парча, кажется, скрыли всё, но то тут, то там оставались просветы с тонкой шёлковой шнуровкой, где при желании можно было рассмотреть чистую белую кожу.
Ровно настолько, насколько это допустимо.
На небольшой помост летели цветы: мелкие полевые лютики с фиалками, дорогие привозные тюльпаны — и даже парочка изысканных красных роз. И конечно, с приятным звоном летели монеты от восторженных зрителей. А среди медной россыпи отчётливо виднелся блеск серебра.
Рыжеволосая певунья поклонилась заполонившей площадь публике, разведя в стороны тонкие руки в парчовых рукавах, и монетки снова гулко зазвенели об помост. Последний взгляд зелёных глаз, густо подведённых чёрной тушью, последний воздушный поцелуй с двух рук — привет сразу всем и никому.
Ещё пара мгновений — и она, играя на публику, попятилась крохотными шажками, подняла на прощание руки и скрылась за лёгким занавесом. Всё пространство позади помоста было огорожено и завешано пёстрыми тканевыми портьерами — не пробраться и не заглянуть даже одним глазком. Забор, ворота, охрана — скоморохи тоже умели хранить секреты.
Музыканты — седой лирник и молодой усатый барабанщик — скромно собрали свои инструменты и покинули помост по боковой лестнице. Увы, они никому не были интересны. Им на смену бросились двое молодых слуг, чтобы собрать цветы и монетки.
Стуча каблучками по невысокой лестнице, рыжая певунья спустилась с помоста в «закулисье», мощёное хорошо обтёсанными досками. Её выражение, только что восторженное и полное любви ко всему городу и окрестностям, резко сменилось на капризно-недовольное. Ярко подведённые красным губы сжались в линию, словно ей задолжала парочка графов, да ещё и герцог в придачу.
Но к ней никто не подошёл, по крайней мере, не сразу. Рыжая ловко поднырнула под плотный тканевый полог и оказалась в ещё одном крохотном «дворике». Или, скорее, проходе между двумя лёгкими домиками, внешне больше похожими на основательные сараи, чем на срубы. Там она не спеша свернула в совсем крохотный проход, где остановилась перед небольшой запертой дверью.
И в этот момент её наконец догнали. Но не бегом, а быстрым шагом.
— С тобой работать одно удовольствие, — произнёс приятный мужской голос.
Рыжая так и обернулась с застывшей маской недовольства, пытаясь выдать презрительный взгляд, но вместо этого в зелёных глазах сверкнула чисто женская симпатия.
— Это твоё! — усмехнулся рослый молодой мужчина, одетый как богатый горожанин: пёстро, цветисто и дорого.
Он аккуратно поставил у двери большую корзину, набитую цветами. — Гильдии это без надобности, а ты можешь спать на лепестках. И там ещё есть кувшинчик, как ты любишь. От поклонников.
Дорогой берет с расшитыми лентами как будто делал его чуть выше. Редкие мужчины умудряются выглядеть столь ухоженными и при этом сохранять грубую привлекательность, граничащую с ощущением опасности, заставляющим ёкать женские сердца.
Одна лишь ежедневная работа цирюльника иногда творит чудеса.
— Это тоже твоё! — он подкинул на руке небольшой кошель и бесцеремонно поместил его в естественное укрытие на груди молодой женщины, ловко ослабив шнуровку на платье.
Она даже не моргнула.
— И сколько здесь? — спросила она, с напускным недовольством глядя в спокойные серые глаза благодетеля.
— Две серебряных дихры и столько же медью, — подражая произношению рогатых, ответил он, внимательно следя за реакцией.
— Миран, это грабёж! — капризно начала она. — Зачем мне медь? Я диры хочу!
Но мужчина молча усмехнулся, собственным ключом быстро открыл накладной замок и толкнул дверь. Ласковым шлепком по заду рыжей скандалистки подсказал направление.
— О деньгах в тишине поговорим, — подмигнув, добавил он.
Она, как ни странно, послушалась, а мужчина подхватил корзинку с цветами и вошёл следом. Закрыл за собой дверь и задвинул засов.
Небольшая комнатка пять на шесть шагов была плотно заставлена простой мебелью. Стены были завешаны плотной тканью, чтобы не дуло из щелей. Табурет, пара высоких дорожных сундуков, маленький стол, заваленный разноцветными коробочками и баночками. У стены стоял крепкий приземистый топчан, застеленный толстым тюфяком. Узкие окошки под потолком давали достаточно света, чтобы не зажигать лампы посреди дня.
Был в этой крохотной необжитой комнате свой странный уют. Временный, но приятный и согревающий.
— Миран! — капризно нахмурилась рыжая. — Мне это не нравится! Где мои деньги?
— Ты сдурела совсем? — тихо сказал мужчина и смело приобнял её за талию. — Деньги лопатой гребёшь, второе выступление за сегодня! И завтра у тебя их три! Последний день ярмарки!
— И что? — фыркнула она, но не отстранилась. — Всё вам в гильдию уходит! Жадина!
— Не дури с гильдией, Руза! — настойчиво сказал он и опустил руки пониже, где мягче. — Бери деньги и помалкивай, не всякий купчишка столько прибыли имеет. Ты ещё титул себе купишь при желании. Будешь «благородие», без наследования.
— Подходь! — крикнул он, и торговля снова пошла вскачь.
Но парень этого уже не увидел. Здесь, в шатре, за плотным пологом кружанка усадила гостя на скамью и стала целеустремлённо рыться в мешках и ящиках. Пока хозяйка возилась, гость украдкой разглядывал внутренности шатра в слабом свете, пробивавшемся сквозь щели.
На центральной опоре, обмотанной грубой тканью, висели деревянные знаки, вырезанные в виде сомкнутых кругов. В каждом — свой узор, клановые признаки гостей: то волнообразные линии, то легко узнаваемая чешуя, то крохотный серпик над одинокой горой.
— У меня денег нет, — на всякий случай сказал зеленоглазый. — Срезали.
— Пекло! — снова ругнулась Лесаэла, вынимая откуда-то тряпку, выцветшую до серых разводов, и маленькую колбу с восковой пробкой. — Руцу дай.
Через пару минут кровь была стёрта и ранки почищены. Парень тихо шипел, но терпел и руку не вырывал.
— Само уж срастает, — сказала кружанка, выкидывая тряпку в самый угол, в низкое ведро. — Аки на собаке. Бедняга!
— Спасибо, — тихо сказал мальчишка.
— Ах! — воскликнула Лесаэла и в этот раз прижала его к груди по-настоящему, отчего его нос тоже заблестел. — Живчик! А чего хмуришь?
— В долгу теперь, — мрачно пожал он плечами и вытер кончик носа рукавом. — А денег нет.
— Да каков долг! — фыркнула она и погрозила ему пальчиком. — То не ликсир вовше. Не обижай.
— Я отдам, — пообещал он и немного смутился. — А ты... хм...
— Давай уж! — озорно фыркнула она. — Как зачал, на «ты». Не баре!
— Знаешь хромого фокусника? — спросил он. — У него уха одного нет. Он гадает и в Кшеш играет.
— Не игра то, пху на лопате! — неожиданно грубо высказалась она и нахмурилась. — Сторонись тех!.. А зовут тебя?..
— Ярек, — привычно сказал он, почти как истинный северянин. — Из Элдви.
— Ярек! — радостно полезла обниматься кружанка, отчего парню пришлось снова отведать соли. — Лесаэла хис Эйрени. Знашь, где то?
Мальчишка с честным любопытством помотал головой.
— То чудны места! — грустно сказала она на протяжном вдохе. — Положане мы. Полозов клан, закатники. Пред горами живы. Озерца да реки, холмовы луга. Ужикова крепость с водоспадом...
— Вот вырасту и приеду к вам! — с почти детским восторгом пообещал мальчишка.
— Пока врастешь, тётка Лесаэла стара стане! — легкомысленно хихикнула она и весело отбросила со лба чёлку. — А мож и нет! Кружанки хороши! Узнашь про ласку. А зачем тот хромеш тебе?
От такой перемены он смутился до кома в горле. Но упрямый взгляд решительно сверкнул, встречаясь с огромными золотыми овалами, внимательными и заботливыми.
— Он мне нагадал, — решился мальчишка. — Я вытащил Даму. Все грани. Ты одна из них.
У него даже покраснели уши, но слова произнесены, назад их не вернуть. Золотые глаза Лесаэлы недоверчиво распахнулись, но улыбка стала мягкой и немного грустной.
— Воля богини, — она осторожно провела большим пальцем по его подбородку. — Твоей Синеокой аль моей...
Её взгляд, лишившись малейшего легкомыслия, невольно метнулся в дальний угол шатра. Там, на низком алтарике из тёмного дерева, лежал небольшой серый камень странной рубленой формы. На верхней его грани по кругу были вырезаны пять знаков, а в середине стояла небольшая резная фигурка. Заострённые уши и положение рук, сложённых в защитный круг, говорили сами за себя.
— Аль обе враз, — почти шёпотом добавила Лесаэла. — Не шегуй с тем, малеш рыкарь. Бежись ереси эолановой... Тому мы Обделёны стали!
— Спасибо, — смущённо и чуть рассеянно повторил он, его взгляд всё ещё цеплялся за странный камень и маленькую богиню. — Я не забуду. И долг верну.
— Обидешь! — нахмурилась она и крепко схватила его за здоровую руку. — В другу сторону пролешь!
Она его вывела не через прилавок, а через дальнюю сторону шатра, открыв небольшой лаз. Напоследок она по-матерински расцеловала его, не стесняясь. Никакой соли, только лён и амбра.
— Тебе б ухи! — всхлипнула она, напоследок махнув рукой. — Как мой старшин! Похош!
Откинув небольшой, но тяжёлый полог, мальчишка остановился, словно бы не зная, что сказать этой доброй женщине.
— Прощай, Лесаэла, — тихо сказал он. — Я тебя не забуду.
И, пригнувшись, ловко выбрался на свежий воздух. Там он остановился и судорожно отдышался после духоты шатра, глядя себе под ноги. Перед ним был довольно свободный проход между рядами куда он и направился.
Пройдя с полсотни шагов, парень остановился и пристально рассмотрел нескольких равнодушных прохожих. Здесь не было прилавков и зазывал, словно ярмарочная жизнь вдруг закончилась.
— Кружанка, — едва слышно пробормотал мальчишка, разглядывая заживающую руку. — Все грани Дамы... Вот бы все были такие, как она!
Вечер уже приближался. Небо оставалось всё таким же светлым, и настоящей тёмной ночи посередине лета ждать не приходилось. Но время неумолимо, как и комендантский колокол. Рано или поздно часы возьмут своё и ярмарка закроется.
Но будет ещё один день, завтрашний.
О чём задумался зеленоглазый? Может, о том, что сердобольная кружанка права, пора бросить поиски и покинуть, наконец, ярмарку? Или о том, что его давно уже ищут. Или что будет, когда найдут.
Но он услышал музыку и, кажется, почти мгновенно забыл про всё и про всех.
Точнее, это была не одна лишь музыка, а песня! Не слишком громко пиликала новомодная колёсная лира, мощные барабанные удары отбивали пульсирующий ритм. И поверх всего этого невероятной красоты и чистоты женский голос пел о каких-то глупостях...
Ах, постой, оборотись, вази'са!
Мне твоё сердечко пригодится.
Но это было где-то далеко, на другом краю толпы и людского потопа, хоть здесь, за палатками, тоже хватало народа. Пробираясь через толчею, можно было даже прохожих разглядывать. Вот он и разглядел то, что недавно заметил лишь мельком.
Что его привлекло в этой встречной девчонке? Стройная фигура, затянутая в плащ и глубокий капюшон. Чёрная коса вокруг шеи, тонкие яркие губы и обжигающий взгляд светло-карих глаз, чуть раскосых. Кажется, она заметила его и даже как-то хитро и грубо облизнулась, проходя мимо. А он так растерялся, что сам забыл оглянуться.
— Теперь и хлынница! — страшно прошептал он, и только тогда стал искать её в толпе. Но, конечно же, не нашёл.
И что ему осталось? Очень красивая, но дурацкая песня.
И ты, и ты, вази'рос, не спеши.
Любовью скинешь грех с души.
----------
То же время, то же место
— Ты это слышишь? — светловолосая девушка остановилась прямо посреди толпы и прикрыла глаза. — Как красиво! Какой голос! У неё дар богини...
Громкое и чистое пение разносилось по всей ярмарке. Многие в толпе прислушивались, стараясь разобрать даже самые глупые, но цепляющие сердце слова.
Но не все интересовались музыкой. Какой-то пухлый мужичок попытался оттолкнуть Ральду со своего пути, но получил быстрый болезненный удар локтем под дых и неуклюже сложился. Магичка даже глаза не открыла, будто они ей не были нужны.
У мужичка слетел с пояса небольшой кошель, медные монеты звонко разлетелись под ноги прохожим. Тут же из-за прилавков выскочили дети, мальчик и девочка лет семи, ловко петляя между ногами взрослых. Несколько мгновений — и ни одной монетки не осталось.
— Слышу, поют чего-то, — морщась, запоздало отозвался Ходуша и злобно пнул упавшее тело, из-за которого в толпе возник затор. — Думаешь, ушастая торговка правду сказала? Про гадание, про Даму?..
— Такое не придумаешь, — тихо сказала Ральда и крепко взяла молодого слугу под локоть. — Нам повезло, что свидетель нашёлся, балагур этот, что на кружанку указал. И она сама женщина добрая, общительная, даже отпускать нас не хотела. Ушастые обычно не такие.
— И много ты их видела? — поинтересовался слуга.
— Я немного, — задумчиво ответила она. — А мой учитель говорил, что не зря они Обделёнными стали, за нутро своё спесивое. Идём дальше. Посмотрим, кто это так славно поёт...
Они перешагнули через тело, изрыгавшее вялые проклятия, и направились в сторону прекрасного пения. Звучание лиры и барабанов стало громче и резче, но великолепный голос своей чистой и яркой силой легко перекрыл жалкие глухие инструменты.
— А как ты этому врезала? — робко спросил Ходуша, оглянувшись назад. — Не глядя, раз!
— Аспект Воды чувствую, — коротко и тихо ответила Ральда. А Вода есть повсюду. В тебе, во мне. Даже в воздухе её много. Видно...
Они издалека увидели невысокий деревянный помост, украшенный разноцветной драпировкой. Но увы, музыка тут же смолкла. Волшебный голос пропал, напоследок прокатившись мощным эхом последней ноты.
— Ох, какая она!.. — восхищённо воскликнула Ральда, успев заметить яркий красно-рыжий всполох, а потом толпа восторженно взревела.
— Ну и какой нам интерес? — снова спросил Ходуша, видимо, не поняв прелести момента. — Один звон в ушах.
— Он где-то здесь, — тихо сказала Ральда. — Должен быть, раз уж так серьёзно отнёсся к гаданию. Смотри по сторонам.
— Ты уже сама в это веришь? — слуга даже не поверил своим ушам. — Карты? Гадание? Дамы эти?..
— Не верю! — магичка едва заметно улыбнулась, но голубые глаза сверкнули упрямой уверенностью. — Чувствую!
Глава 3. Горячие пирожки
Откуда берётся столь прекрасный голос? Тот, что заставляет сердца сжиматься, а слёзы капать, даже несмотря на глупые и легкомысленные слова. Как это объяснить?
Споры идут бесконечно, и начались они не вчера.
Кто-то считает, что тому виной тайная магия Воздуха или даже артефакты на её основе. Другие подозревают особо заваренные эликсиры, привезённые из каких-то не слишком близких мест. Третьи говорят, что нужно лишь действовать «по старине». Мол, есть ещё в дальних сёлах знахарки, помнящие, как правильно смешать шалфей, чабрец и гулявник так, чтобы сама Синеокая прослезилась.
А самые разумные и бывалые люди резонно разводят руками: талант, дар свыше, божественная искра.
Можно было поспорить об этом прямо во время представления, но желающих портить себе впечатление не нашлось. Все слушали, все смотрели, все следили. Ловили каждое слово, каждую ноту, каждый вдохновляющий взлёт длинных рыжих волос, каждый поворот стройного послушного тела в дорогом платье. Красный шёлк, нежный бархат и яркая парча, кажется, скрыли всё, но то тут, то там оставались просветы с тонкой шёлковой шнуровкой, где при желании можно было рассмотреть чистую белую кожу.
Ровно настолько, насколько это допустимо.
На небольшой помост летели цветы: мелкие полевые лютики с фиалками, дорогие привозные тюльпаны — и даже парочка изысканных красных роз. И конечно, с приятным звоном летели монеты от восторженных зрителей. А среди медной россыпи отчётливо виднелся блеск серебра.
Рыжеволосая певунья поклонилась заполонившей площадь публике, разведя в стороны тонкие руки в парчовых рукавах, и монетки снова гулко зазвенели об помост. Последний взгляд зелёных глаз, густо подведённых чёрной тушью, последний воздушный поцелуй с двух рук — привет сразу всем и никому.
Ещё пара мгновений — и она, играя на публику, попятилась крохотными шажками, подняла на прощание руки и скрылась за лёгким занавесом. Всё пространство позади помоста было огорожено и завешано пёстрыми тканевыми портьерами — не пробраться и не заглянуть даже одним глазком. Забор, ворота, охрана — скоморохи тоже умели хранить секреты.
Музыканты — седой лирник и молодой усатый барабанщик — скромно собрали свои инструменты и покинули помост по боковой лестнице. Увы, они никому не были интересны. Им на смену бросились двое молодых слуг, чтобы собрать цветы и монетки.
Стуча каблучками по невысокой лестнице, рыжая певунья спустилась с помоста в «закулисье», мощёное хорошо обтёсанными досками. Её выражение, только что восторженное и полное любви ко всему городу и окрестностям, резко сменилось на капризно-недовольное. Ярко подведённые красным губы сжались в линию, словно ей задолжала парочка графов, да ещё и герцог в придачу.
Но к ней никто не подошёл, по крайней мере, не сразу. Рыжая ловко поднырнула под плотный тканевый полог и оказалась в ещё одном крохотном «дворике». Или, скорее, проходе между двумя лёгкими домиками, внешне больше похожими на основательные сараи, чем на срубы. Там она не спеша свернула в совсем крохотный проход, где остановилась перед небольшой запертой дверью.
И в этот момент её наконец догнали. Но не бегом, а быстрым шагом.
— С тобой работать одно удовольствие, — произнёс приятный мужской голос.
Рыжая так и обернулась с застывшей маской недовольства, пытаясь выдать презрительный взгляд, но вместо этого в зелёных глазах сверкнула чисто женская симпатия.
— Это твоё! — усмехнулся рослый молодой мужчина, одетый как богатый горожанин: пёстро, цветисто и дорого.
Он аккуратно поставил у двери большую корзину, набитую цветами. — Гильдии это без надобности, а ты можешь спать на лепестках. И там ещё есть кувшинчик, как ты любишь. От поклонников.
Дорогой берет с расшитыми лентами как будто делал его чуть выше. Редкие мужчины умудряются выглядеть столь ухоженными и при этом сохранять грубую привлекательность, граничащую с ощущением опасности, заставляющим ёкать женские сердца.
Одна лишь ежедневная работа цирюльника иногда творит чудеса.
— Это тоже твоё! — он подкинул на руке небольшой кошель и бесцеремонно поместил его в естественное укрытие на груди молодой женщины, ловко ослабив шнуровку на платье.
Она даже не моргнула.
— И сколько здесь? — спросила она, с напускным недовольством глядя в спокойные серые глаза благодетеля.
— Две серебряных дихры и столько же медью, — подражая произношению рогатых, ответил он, внимательно следя за реакцией.
— Миран, это грабёж! — капризно начала она. — Зачем мне медь? Я диры хочу!
Но мужчина молча усмехнулся, собственным ключом быстро открыл накладной замок и толкнул дверь. Ласковым шлепком по заду рыжей скандалистки подсказал направление.
— О деньгах в тишине поговорим, — подмигнув, добавил он.
Она, как ни странно, послушалась, а мужчина подхватил корзинку с цветами и вошёл следом. Закрыл за собой дверь и задвинул засов.
Небольшая комнатка пять на шесть шагов была плотно заставлена простой мебелью. Стены были завешаны плотной тканью, чтобы не дуло из щелей. Табурет, пара высоких дорожных сундуков, маленький стол, заваленный разноцветными коробочками и баночками. У стены стоял крепкий приземистый топчан, застеленный толстым тюфяком. Узкие окошки под потолком давали достаточно света, чтобы не зажигать лампы посреди дня.
Был в этой крохотной необжитой комнате свой странный уют. Временный, но приятный и согревающий.
— Миран! — капризно нахмурилась рыжая. — Мне это не нравится! Где мои деньги?
— Ты сдурела совсем? — тихо сказал мужчина и смело приобнял её за талию. — Деньги лопатой гребёшь, второе выступление за сегодня! И завтра у тебя их три! Последний день ярмарки!
— И что? — фыркнула она, но не отстранилась. — Всё вам в гильдию уходит! Жадина!
— Не дури с гильдией, Руза! — настойчиво сказал он и опустил руки пониже, где мягче. — Бери деньги и помалкивай, не всякий купчишка столько прибыли имеет. Ты ещё титул себе купишь при желании. Будешь «благородие», без наследования.
