Позже, когда полицейские всё записали, когда Элли укутали в одеяло и дали ей горячего чая, когда мужчин увезли, Розалия села рядом, взяла её за руку и тихо сказала:
— Прости, что проболталась Марко. Я просто… когда поняла, что тебя нет, всё внутри оборвалось. И слова сами вылетели.
Элли слабо улыбнулась, прижимая к себе кружку, чтобы согреться:
— Всё нормально. Пусть знает. Главное, что вы меня нашли.
Марко стоял чуть в стороне, смотрел на них и вдруг тихо, почти шёпотом, сказал:
— Теперь я понимаю, почему ты не хотела, чтобы Игнасио знал. Потому что боялась, что он бросит всё и приедет. А в горах… там нельзя бросать и бежать.
Игнасио сидел у костра, слушал, как трещат дрова, и чувствовал, как холод пробирается под куртку. Телефон лежал рядом, и он не тянулся к нему каждую минуту, но знал: если там будет сообщение — он его увидит.
Экран вспыхнул. Сообщение от Розалии. Короткое, но от него по спине пробежал ледяной холод:
«Элли пропала. Но Мы нашли её. Всё в порядке. Сейчас с ней всё хорошо. Просто знай».
Игнасио замер, потом перечитал ещё раз, медленно, будто боялся, что буквы поменяются местами. Потом резко встал, застегнул куртку до самого верха, и голос его прозвучал твёрже, чем обычно:
— Мне нужно вниз. Срочно.
Напарник посмотрел на него с тревогой:
— Что случилось?
— Моя девушка чуть не попала в беду. Я должен быть там.
Он не стал объяснять. Не было времени. Просто собрал рюкзак, проверил, чтобы ничего не забыть, и пошёл вниз по тропе — быстро, уверенно, зная, что каждый шаг приближает его к тому месту, где Элли сейчас сидит, живая, тёплая, и ждёт, когда мир снова станет безопасным.
А где-то у моря Элли смотрела на звёзды и думала, что, возможно, пришло время написать Игнасио. Не «у меня новости», не «держись», а просто: «Я здесь. И я в порядке. И мне очень нужно, чтобы ты вернулся».
Глава 14.
Следующие дни тянулись медленно, как густой мёд. Элли старалась вести себя как обычно: выходила на веранду, смотрела на море, пила тёплый чай, ходила прогуляться в ближайший парк или магазин. Уже шел второй месяц беременности. Правда сильно мучал токсикоз, но это уже другая история..
Однажды утром Розалия зашла в комнату с коробкой в руках.
— Я тут кое-что привезла, — сказала она, ставя коробку на стол. — Старые фотоальбомы. Думала, может, мы просто посидим, посмотрим, посмеёмся над моими причёсками из десятого класса… ну, знаешь, обычное такое, чтобы голова отдохнула от тяжёлого.
Элли слабо улыбнулась:
— Давай.
Они устроились на полу, разложили альбомы, и первые полчаса действительно смеялись: над смешными позами, над нелепыми фильтрами, над подписями, которые Розалия делала в пятнадцать лет. Но потом Элли перевернула страницу — и замерла.
На недавнем фото был Игнасио. Они стояли на пирсе, оба мокрые после того, как волна неожиданно накрыла их с головой, и хохотали так, что даже фотограф не выдержал и тоже рассмеялся. Элли провела пальцем по стеклу, прикрывавшему снимок, и вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком.
— Прости, — прошептала она, отворачиваясь. — Просто… я так по нему скучаю. И так боюсь, что, когда он вернётся, всё будет не так. Что я буду не та, что была раньше. Что он посмотрит и увидит только то, что со мной случилось, а не меня.
Розалия молча подвинулась ближе, обняла её за плечи:
— Он увидит тебя. Ту самую, которая хохочет на пирсе под волной. И ту, которая сейчас сидит и боится. И ту, которая носит в себе новую жизнь. Он не будет выбирать какую-то одну. Он будет любить все твои «я».
Марко, который стоял в дверях, не зная, уйти или остаться, в конце концов тихо подошёл, сел с другой стороны и протянул Элли бумажный платок:
— Вот. И знаешь, что? Если хочешь, мы можем вообще ничего не делать. Или можем смотреть глупые комедии, где никто никого не похищает, а все только падают и смешно ругаются. Или можем придумать ему письмо, но не отправлять. Я все понимаю, ну гормоны и всякое такое, но не надо же так близко к сердцу, вот маленькому человечку тоже не Айс.- произнес Марко, показав на живот Элли.
Элли шмыгнула носом, взяла платок:
— Постараюсь больше не реветь, но не обещаю.
Тем временем в горах Игнасио чувствовал, как с каждым днём тревога становится плотнее, будто туман, который не хочет рассеиваться. Он проверял снаряжение, слушал напарника, отмечал точки на карте — но где-то на краю сознания всё время висела мысль: «Что-то не так».
Он не мог объяснить это логически. Никаких сообщений не было. Розалия писала коротко и спокойно: «У нас всё хорошо. Элли отдыхает. Море тихое». Но именно это «тихое» и пугало его больше всего. Потому что он знал: когда Элли по-настоящему спокойна, она присылает ещё и фото — ракушку, собачку, чашку с чаем. А тут… только слова. Слишком ровные. Слишком аккуратные.
В тот вечер, когда лагерь поставили на новом месте, Игнасио долго не мог уснуть. Он смотрел на звёзды, острые и холодные, и вдруг понял, что больше не может делать вид, что эта тревога — просто усталость.
— Я спущусь, — сказал он напарнику, когда тот уже заворачивался в спальник. — Не сейчас, не ночью. Но завтра. Я должен увидеть её.
Напарник не стал спорить. Только кивнул:
— Тогда я пойду с тобой до первого перевала. Дальше — как скажешь. Но не один.
Игнасио хотел было возразить, что справится сам, но вдруг почувствовал, как от этого простого «не один» становится чуть легче дышать:
— Спасибо.
***Раннее утро ***
Элли проснулась от странного ощущения: будто что-то изменилось. Она вышла на веранду и увидела, что море сегодня не серое, а синее, глубокое, почти лазурное. И воздух пах не солью и сыростью, а чем-то свежим, новым.
Розалия стояла у перил, смотрела вдаль и улыбалась каким-то своим мыслям.
— Что? — спросила Элли, подходя ближе.
— Ничего, — покачала головой Розалия. — Просто думаю, что иногда самое сильное, что мы можем сделать для тех, кого любим, — это просто быть рядом и признаться в своих чувствах.
Элли оперлась на перила рядом с ней, почувствовала, как дерево греет ладони, и тихо сказала:
—Вот это у тебя философия с утра… Знаешь… я думаю, когда он вернётся, я расскажу ему всё. И про то, что случилось. И про ребёнка. Не потому что должна, а потому что хочу, чтобы между нами не было ни одной недоговорённости.
Розалия кивнула, не говоря ни слова, потому что слова тут были лишними.
А чуть позже, когда Марко вернулся из магазина с пакетом апельсинов и начал нарочно громко возмущаться, что в посёлке опять нет его любимых шоколадных батончиков, Элли вдруг рассмеялась — впервые по-настоящему, свободно, без усилия.
И в этот момент она поняла: она справится. Не потому что стала сильнее, а потому что рядом были те, кто не давал ей упасть, когда сил не оставалось.
***
А в горах Игнасио уже шёл вниз. Шаг за шагом, осторожно, внимательно, но с каждым метром чувствуя, как тревога, сжимавшая грудь, понемногу сменяется другим чувством — ожидание. Он не знал, что ждёт его внизу. Не знал, какие слова скажет Элли, когда увидит её. Но знал одно: он должен быть там.
И когда на третий день спуска тропа наконец вывела его на более пологий склон, где среди камней пробивалась зелёная трава, а вдалеке уже угадывались крыши посёлка, Игнасио остановился, глубоко вдохнул и улыбнулся — впервые за много дней.
Глава 15.
Игнасио вернулся ближе к вечеру, когда солнце уже лениво опускалось к горизонту, и весь дом, казалось, облегченно выдохнул. Марко первым выскочил на веранду, воинственно размахивая половником, словно рыцарским мечом:
— Наконец-то! Еще немного, и я стал бы шеф-поваром поневоле. Розалия строго предупредила: если я совершу еще хоть одну попытку поджарить яйцо, она меня просто выселит!
Игнасио добродушно усмехнулся, скинул с плеч тяжелый рюкзак и сразу же отыскал глазами Элли. В его взгляде было столько бережной, осторожной радости, что у неё внутри будто встал на место последний важный пазл: «Он вернулся. Теперь всё точно будет хорошо».
— Я скучала—произнесла Элли первая.
—Правда скучала?— переспросил парень, решив поиграть на нервах.
— Серьезнее не бывает.
Следующие пару дней пролетели на удивление легко и безмятежно. Игнасио увлеченно чинил всё то, что уже давно просило о пощаде; Марко придумывал новые дурацкие прозвища для старого чайника, а Розалия делала вид, что не замечает этого ребячества, лишь изредка так выразительно закатывая глаза.
Но за этой уютной домашней суетой у Элли внутри росло глухое, изматывающее напряжение. Тайна, которую она носила в себе, жгла изнутри. Она понимала, что должна рассказать ему о беременности, но нужные слова никак не складывались: они казались то излишне тяжелыми, то, напротив, слишком будничными. К тому же Игнасио сейчас выглядел таким надежным, спокойным и собранным, словно весь их пошатнувшийся мир держался исключительно на его плечах. Ей отчаянно не хотелось вешать на него еще один огромный груз ответственности.
В тот день же Игнасио вернулся с прогулки по побережью, привычно стряхнул песок с обуви и буднично, как о чем-то само собой разумеющемся, произнес:
— Слушай, я тут подумал... Мне нужно будет на пару дней съездить в город. Кое-какие дела требуют моего присутствия, их нельзя просто так бросить.
Эти слова обожгли Элли ледяным ветром.
— На пару дней? — тихо переспросила она, оборачиваясь к нему. Голос прозвучал пугающе глухо. — Ты только что вернулся. Ты был в горах, ты устал... Мы только-только начали нормально общаться. И ты снова уезжаешь? Опять эти «дела», «надо» и «обязательства»?
Он слегка нахмурился, не ожидая такой резкой реакции:
— Это не просто прихоть, Элли. Это долг. Люди рассчитывают на меня, я дал слово. Я не могу просто взять и исчезнуть.
— А я, значит, могу?! — её голос внезапно сорвался на крик. — Могу послушно сидеть здесь, улыбаться и делать вид, что всё чудесно, пока ты уезжаешь?
Игнасио замер. В его лице не осталось ни намека на прежнюю мягкость:
— Ты не должна притворяться. Но и я не могу стать безответственным. Мой отъезд — это не нежелание быть с тобой. Это вопрос самоуважения.
— Вопрос самоуважения?! — Знаешь, что самое страшное? Твоя «ответственность» всегда оказывается важнее нас. Сначала были горы. Теперь городские дела. Потом появится что-то еще. А мне просто хочется, чтобы хоть раз в жизни ты сказал: «То, что происходит здесь и сейчас, со мной и тобой — важнее всего на свете».
Игнасио заметно побледнел. Её слова ранили его в самое уязвимое, больное место.
— Ты думаешь, мне легко уезжать? — тихо, сдерживая бурю внутри, спросил он. — Думаешь, я со спокойным сердцем оставляю тебя здесь? Но если я подведу людей, если предам свои обязательства, я перестану себя уважать. А если я перестану себя уважать, я не смогу быть тем человеком, который тебе нужен.
— Да мне не нужен идеальный герой! — в её голосе звенели слезы, ранящие, как осколки стекла. — Мне не нужен тот, кто постоянно мчится совершать подвиги, чтобы доказать себе собственную «правильность»! Мне нужен обычный человек рядом. Тот, кто просто обнимет и скажет: «Я здесь. Я остаюсь». Хотя бы на пару дней. На неделю... Просто останься со мной!
Он сделал шаг к ней, пытаясь сократить дистанцию, но Элли резко отступила назад.
— Элли, пожалуйста, выслушай...
— Нет! — закричала она, и горячие, злые слезы наконец хлынули из глаз. — Не надо ничего объяснять! Просто признайся, что ты опять выбираешь дела, а не нас!
В дверях показалась Розалия. В её глазах застыла глубокая тревога, а из-за её плеча выглядывал непривычно притихший Марко.
— Ребята, может, вы... — тихо попыталась вмешаться девушка.
— Нет, пусть он ответит! — перебила её Элли, не сводя заплаканного взгляда с Игнасио. — Пусть скажет это прямо и честно!
Игнасио до боли сжал кулаки, сдерживая рвущиеся эмоции.
— Да! — резко, почти грубо отрезал он. — Я должен ехать. Не потому, что мне не хочется быть здесь. А потому, что есть вещи, которые нельзя отложить на потом.
— Ну тогда поезжай, но знай: я беременна. И я никогда не просила тебя быть героем. Я просто просила тебя остаться.
В комнате повисла оглушительная, звенящая тишина. Казалось, даже стрелки на настенных часах замерли. Марко тихо охнул, мгновенно зажав рот ладонью, пробубнил типа « вот черт». Розалия осторожно, без лишних слов прикрыла дверь снаружи, оставив их наедине.
Игнасио словно превратился в каменное изваяние. Он смотрел на Элли круглыми от потрясения глазами, пытаясь осознать услышанное. Опустил взгляд на всё ещё незаметный живот и показал пальцем на него.
— Беременна... — едва слышно прошептал он, будто заново учился произносить слова. — И как давно ты мне хотела об этом сказать .Ты знала об этом и молчала?
— Да, знала, — Элли бессильно опустила плечи, гнев испарился, оставив лишь огромную, выматывающую усталость. — И каждый раз, когда я собиралась тебе сказать, я думала: «Не сейчас. Он так устал, ему нужно прийти в себя». Я берегла тебя. А теперь ты снова уезжаешь, и я поняла: подходящего времени просто не будет. Оно всегда будет «не сейчас».
Игнасио медленно разжал кулаки и опустил руки.
— Ох ж, черт, прости, жемчужинка, — тихо и искренне произнес он. — Прости, что все заставил думать, будто дела для меня важнее тебя. Это совсем не так. Просто... я привык мерить ответственность выполненными обещаниями. И я только обо всем узнал, если сказала бы раньше все было по-другому,
Элли шмыгнула носом, вытирая слезы рукавом кофты, прошептала —
Мне просто очень страшно оставаться одной.
Страшно думать, что мне придется справляться со всем этим в одиночку, пока ты где-то там выполняешь свой долг.
Игнасио сделал шаг вперед, затем еще один, пока расстояние между ними не сократилось до минимума.
— Можно? — тихо спросил он.
Она слабо кивнула, и он прижал её к себе — бережно, мягко, даря ощущение абсолютной защиты и тепла.
— Я никуда не поеду, — прошептал он ей в волосы. — Не сейчас. Мои дела могут подождать. А ты и наш малыш — нет. Прости, что я не понял этого сразу.
Элли уткнулась лицом в его плечо, давая волю слезам, но это уже были слезы облегчения.
Из-за приоткрытой кухонной двери донесся осторожный шепот Марко:
— Розалия, а можно я сегодня промолчу про чайник? Ну, чтобы не портить такой момент?
— а ну исчезни,Марко — шикнула Розалия.
Они стояли, обнявшись, пока за окном сгущались сумерки над тихим морем, а в доме привычно и уютно шумела жизнь. Слышался стук посуды Розалии, тихое ворчание Марко...
—Слушай, —нарушив тишину, начал говорить Игнасио—На счет дел в городе, я тут подумал…может ты поедешь со мной, заселимся на пару дней в отеле, я все решу, а после мы погуляем по Мадриду?
— Мадрид?— переспросила та.—
—Ну да, я же говорю в город, в самое сердце Испании.
—А ну хорошо, тогда я попрошу Розалию собрать вещи— наконец ответила Элли.— много вещей не бери, родная.
Глава 16.
Дорога в Мадрид тянулась лентой между холмами, и чем ближе они подъезжали, тем сильнее менялся пейзаж: вместо моря — поля, вместо криков чаек — гул далёких автострад. Элли смотрела в окно, как город постепенно забирает себе пространство, и чувствовала, как внутри всё чуть сжимается от этой перемены.
