— Знаешь, — сказала она однажды вечером, когда они сидели на веранде и слушали, как море перешёптывается с песком, — мне кажется, этот маяк теперь как будто наш.
Игнасио улыбнулся, не отрывая взгляда от её лица, будто боялся пропустить малейшее движение.
Он наклонился и поцеловал её в висок.
А в доме тем временем разворачивалась своя, почти незаметная, но от этого не менее настоящая история.
Розалия всё чаще ловила себя на том, что ищет Марко взглядом. Не чтобы сделать замечание — хотя поначалу именно так и было: «Ты опять оставил кружку на подоконнике!», «Почему ты расставил коробки так, будто это художественная инсталляция?!» — а просто чтобы убедиться, что он тут, что он что-то придумывает, смеётся, спорит с чайником, как с давним упрямым другом.
Однажды она застала его на чердаке — он разбирал старые ящики, чихал от пыли и при этом умудрялся выглядеть так, будто совершает великое открытие.
— Что ты там делаешь? — буркнула она, стоя в дверях и стараясь выглядеть строгой.
Марко поднял на неё сияющие глаза:
— Смотри! Тут старые открытки! С видами города! И фотографии! На одной — тот самый маяк, только совсем молодой, без трещин, с яркой краской. Я хочу сделать из них выставку. Маленькую. В музее. Чтобы люди видели, каким он был.
Розалия хотела сказать: «Не вздумай тащить всё это вниз, тут и так пыли на год вперёд», но слова застряли где-то в горле. Вместо этого она тихо сказала:
— Давай помогу. Только… аккуратно. И не поднимай тяжёлые коробки.
Он замер, будто не поверил своим ушам:
— Правда?
— Ну а кто же ещё? — она пожала плечами, но уголки губ чуть дрогнули в улыбке. — Не сама же я буду всё это разбирать.
Они работали вместе, стряхивая пыль, раскладывая открытки по датам, и время от времени Марко вдруг замолкал, вглядываясь в чьё-то лицо на старой фотографии, а Розалия тихо стояла рядом и не торопила его.
— Знаешь, — сказал он вдруг, не поднимая глаз, — ты не такая строгая, как кажешься.
Она фыркнула, но не рассердилась:
— А ты не такой бестолковый, как притворяешься.
Он рассмеялся, и этот смех рассыпался по чердаку, как солнечный свет по полу.
Тем вечером, когда солнце уже садилось, а небо стало глубоким, фиолетово-синим, Теодор пришёл к ним на ужин. Он сел во главе стола, как будто так и надо, налил себе чаю и сказал:
— Спасибо вам. За маяк. За то, что не дали ему стать просто старым зданием, которое проще снести, чем починить.
Игнасио покачал головой:
— Это не только мы. Это все. Каждый по чуть-чуть.
Теодор кивнул, посмотрел на Элли, на её спокойный профиль, на то, как она время от времени кладёт ладонь на живот, будто успокаивает и себя, и малыша, и тихо сказал:
— Когда я был моложе, я думал, что спасать нужно только что-то большое. Города. Корабли. Жизни. А теперь понимаю: иногда самое важное спасение — это память. Чтобы кто-то спустя годы мог сказать: «Тут жили люди. Они любили. Они надеялись. Они старались».
Элли улыбнулась ему:
— Значит, мы всё сделали правильно.
На следующий день Игнасио уехал ненадолго в город — подписать последние бумаги по музею, договориться о небольшой выставке старых фотографий, которые нашёл Марко. Элли хотела поехать с ним, но он мягко, но твёрдо настоял:
— Сегодня ты отдыхаешь. Прогуляйся у воды. Почитай. Посиди в тени. Тебе нужно беречь силы.
Она вздохнула, но спорить не стала:
— Ладно. Но если ты задержишься, я приеду за тобой. На автобусе. Или пешком. Или на лодке.
Он рассмеялся, притянул её к себе и прошептал на ухо:
— Я вернусь. Обещаю. Даже если придётся плыть против течения.
Пока Игнасио не было, Элли гуляла по берегу, собирала красивые камешки и складывала их в карман платья. Потом села на любимый плоский камень, закрыла глаза и слушала, как волны шепчут что-то своё, вечное.
Вдруг рядом раздался знакомый голос:
— Опять собираешь ракушки и камни?
Она открыла глаза и увидела Марко. Он стоял, держа в руках старый фотоаппарат, и улыбался.
— Да, — призналась она. — Мне кажется, если я соберу достаточно, то смогу построить из них маленький маяк. Совсем крошечный. Для ребёнка. Чтобы он знал: есть вещи, которые стоят крепко, даже если вокруг шторм.
Марко сел рядом, не слишком близко, но так, чтобы она чувствовала: он тут.
— Хочешь, я помогу? — спросил он. —
— Да давай.
Они собирали камни, смеялись, когда волны неожиданно подкатывали и чуть не сбивали их с ног, и в какой?то момент Элли вдруг замерла, приложив руку к животу:
— Он толкается. Прямо сейчас.
Марко замер, будто боялся спугнуть чудо:
— Можно… можно потрогать?
— Конечно, — тихо сказала она. — Он сегодня очень активный. Наверное, ему нравится море.
Когда он осторожно положил ладонь туда, где только что толкнулся малыш, на его лице появилось такое выражение, будто он только что увидел что-то по-настоящему великое.
— Ух ты, — прошептал он. — Это… это как маленькое землетрясение. Только хорошее.
Элли рассмеялась:
— Вот увидишь, когда он родится, ты будешь первым, кто научит его собирать разные приборы.
— Обязательно, — серьёзно кивнул он. — И ещё покажу ему маяк. Расскажу, как мы его спасали.
А через пару дней настал день, которого они ждали и немного боялись: плановый осмотр, тот самый, когда можно узнать пол ребенка.
В коридоре клиники он сжимал её руку так крепко, будто боялся, что если отпустит, весь мир рассыплется.
— Всё хорошо, — тихо повторяла она, глядя на него.
В кабинете врач улыбнулась, провела датчиком по животу Элли, что-то внимательно смотрела на экране, а потом вдруг улыбнулась шире и сказала:
— Ну что же, поздравляю, у вас будет сын.
На секунду в комнате повисла тишина — такая плотная, что в ней можно было услышать, как бьётся сердце. А потом Игнасио вдруг рассмеялся, будто из него разом вырвалось всё напряжение последних недель.
— Сын, — повторил он, будто пробуя слово на вкус.
Элли посмотрела на него, и в её глазах стояли слёзы, но это были слёзы радости:
— Спасибо. За эту новость.
Когда они вышли из клиники, солнце светило так ярко, что даже тени казались золотыми. Игнасио всё ещё держал её за руку, будто до сих пор не верил.
— Надо рассказать всем, — сказала Элли. — Прямо сейчас.
И они поехали домой, и по дороге Игнасио вдруг затормозил у маленькой лавки и купил крошечную синюю ленточку — совсем простую, но для них она стала чем-то особенным.
— Пусть пока будет нашим секретом, — сказал он, пряча её в карман. — А потом мы всем расскажем.
Дома их встретили как всегда: Марко выскочил на веранду ещё до того, как машина остановилась, Розалия выглянула из кухни, вытирая руки о фартук, а Барсик важно сидел на перилах, будто тоже был в курсе всех дел.
— Ну? — выпалил Марко. — Как всё прошло? Всё хорошо?
Элли кивнула, улыбаясь так широко, что, казалось, могла осветить весь берег:
— Всё очень хорошо. У нас будет мальчик.
На мгновение все замерли. А потом Марко подпрыгнул, чуть не сбив вазу с цветами, и завопил:
— Значит, я буду дядей! Настоящим! С правом учить его всему самому важному!
Розалия вдруг шагнула вперёд, обняла Элли — крепко, по-матерински, и прошептала:
— Поздравляю. Пусть он растёт счастливым. Пусть знает, что его тут ждали.
— Спасибо, это много значит — тихо сказала Элли, прижимаясь к ней.
А потом Розалия повернулась к Марко и вдруг улыбнулась — не строго, не сдержанно, а по-настоящему, до самых глаз:
— Ну, раз будет сын, надо испечь пирог. Большой,чтобы хватило на всех.
— Я помогу! — тут же выпалил Марко. — Буду… ну, не знаю… взбивать что-нибудь!
— Лучше просто стой и рассказывай истории, — мягко сказала Розалия. — От твоих историй тесто поднимается лучше.
Он покраснел, но глаза его сияли:
— Договорились.
Вечером, когда все собрались за столом, когда пирог был съеден, а чай выпит, Элли сидела, прижавшись к плечу Игнасио, и чувствовала, как внутри всё поёт от счастья.
Игнасио поцеловал её в волосы:
— Мы назовём его… как хочешь. Главное, чтобы это имя звучало как дом.
— Может,Марсель ?
Игнасио чуть задержал дыхание, потом медленно кивнул:
— Классное, но давай еще подумаем, времени еще много.
Позже, когда Элли уже спала, а Игнасио сидел у окна и смотрел на далёкий свет маяка, Розалия тихо подошла и встала рядом
— Ты будет хорошим отцом, — сказала она
— Ага, — тихо ответил он, не оборачиваясь. — мало верится, конечно , и чему я его смогу научить?.
—Ну доброте, трудолюбию, а еще плавать…— уже с иронией закончила перечислять Роза.
— Ты издеваешься надо мной?— не выдержав ответил парень.
— Ну какие у тебя еще таланты, мне откуда знать,говорю как есть. Я только знаю, что он будет расти в любви и счастье, а остальное лишь мелочи.
И когда она ушла, он ещё долго сидел и смотрел, как свет маяка дрожит на волнах
Глава 20.
— Ну-ка, скажи ещё раз, — Марко подпрыгнул на месте, будто не мог устоять спокойно, и уставился на Элли с таким видом, будто она только что объявила, что завтра с неба посыплются конфеты. — Микаэль. Мика-эль! Звучит как имя капитана корабля! Или смотрителя маяка! Или… ну, вообще кого-то очень важного!
Элли рассмеялась, прикрывая живот ладонью:
— Он пока даже не родился, а ты уже делаешь его главным героем всех историй.
— А когда ещё делать? — возразил Марко, всплеснув руками. — Пока он маленький, можно напридумывать ему любую судьбу. А когда вырастет, пусть сам решает, кем быть. Хоть поваром, хоть тем, кто спорит с чайниками.
Розалия, которая как раз ставила на стол миску с вишней, фыркнула:
— С чайниками спорить — это у тебя семейное, что ли?
— Почти! — бодро отозвался Марко и тут же, спохватившись, понизил голос: — Ну, я в смысле… я ему покажу, как с вещами обращаться, научу многому, будет самый умный.
Игнасио, сидевший рядом с Элли, тихо хмыкнул:
— Главное, не показывай ему, как спотыкаться о собственные ботинки. А то он решит, что это тоже семейная традиция.
— Эй! — возмутился Марко, но тут же расплылся в улыбке. — Ладно, ладно. Зато я покажу ему, где самые гладкие красивые лежат. И где волны не такие злые.
— Ты собираешься сделать из него морского разведчика? — прищурилась Розалия, но в её голосе не было настоящей строгости.
— Я собираюсь сделать из него человека, который любит берег так же, как мы, — тихо сказал Марко, и вдруг стал серьёзным, почти застенчивым. — Ну, если вы не против, чтобы я… ну, участвовал. В этом всём.
Элли потянулась и накрыла его руку своей:
— Мы очень даже «за». Микаэлю повезло: у него будет целая команда тех, кто будет ему всё показывать.
Марко покраснел, будто его похвалили за что-то по-настоящему важное, и пробормотал:
— Ладно. Тогда первым делом научу его не бояться мокрого песка. Это самое сложное.
На следующий день Игнасио и Элли пошли к маяку — не по делу, а просто так. Ветер трепал подол платья Элли, а она шла медленно, прислушиваясь к себе, и время от времени останавливалась, чтобы посмотреть на море.
— Знаешь, что меня пугает? — вдруг тихо сказала она, не глядя на Игнасио. — Что я не буду знать, что делать. Ну вот он родится, заплачет, а я стою и думаю: «А что теперь?»
Игнасио остановился, повернулся к ней и спокойно сказал:
— Тогда мы будем стоять и думать вместе. И если не придумаем ничего умного, просто будем держать его. Пока он не перестанет плакать.
Элли усмехнулась, но в глазах у неё блеснули слёзы:
— Звучит не очень героически.
— Зато честно, — пожал плечами Игнасио. — Герои спасают города. А родители… они просто не отпускают руку. Даже когда страшно.
Она прижалась к его плечу:
— Мне нравится этот план.
А в музее тем временем назревала маленькая катастрофа.
— Нет, нет, нет! — Марко метался между стендами, размахивая рамкой. — Эта фотография должна быть здесь! А эта — вот тут! А эта… а эту я вообще не знаю, куда!
Теодор, сидевший в углу на складном стуле, спокойно потягивал чай из термоса и наблюдал за этим вихрем:
— Марко, если ты будешь бегать ещё быстрее, то поднимешь такой ветер, что все снимки улетят в море.
— Не смешно! — выдохнул Марко, замер на секунду, потом схватился за голову. — Я всё перепутал. Я хотел сделать красиво, а получилось… как будто кто-то встряхнул коробку с воспоминаниями.
Теодор медленно поднялся, подошёл к стенду и, не торопясь, снял одну фотографию, переставил другую:
— Смотри. Вот рыбаки. Они возвращаются. А вот маяк в тумане. А вот дети на пирсе. Если поставить их вот так, получится не просто набор картинок, а история: они уходили, им было страшно, но маяк светил, и они вернулись. И дети выросли.
Марко застыл, глядя на новую композицию, и медленно выдохнул:
— Ого. Так… правда лучше.
— Опыт, — спокойно сказал Теодор. — Он не в том, чтобы всё делать правильно. Он в том, чтобы замечать, где криво, и поправлять. Так что Учись, сынок.
— Спасибо, — тихо сказал Марко. — Без тебя я бы тут всё завалил.
Теодор хмыкнул:
— Да ладно. Зато ты бы сделал это с таким энтузиазмом, что люди всё равно бы пришли. Но так будет лучше. Для Микаэля. Чтобы он когда-нибудь пришёл сюда и увидел: тут старались.
***
Вечером Розалия стояла у плиты и жарила оладьи. Не обычные, а с корицей — потому что Элли сказала, что ей ужасно хочется чего-то тёплого и сладкого.
— Ты это специально делаешь, — буркнула Розалия, когда Элли устроилась на табуретке и стала наблюдать за процессом. — Сначала говоришь «я почти не ем», а потом просишь оладьи с корицей.
— Я не специально, — виновато улыбнулась Элли. — Просто когда пахнет корицей, кажется, что всё будет оочень хорошо .
— Логика беременных, — проворчала Розалия, но уголки её губ дрогнули в улыбке. — Ладно. Но только пять штук. Не больше.
— Обещаю, — кивнула Элли. — Хотя… если останется шестая, я её не трону. Честно.
В этот момент в кухню влетел Марко, чуть не сбив стопку тарелок:
— О, оладьи! Я люблю оладьи! Особенно с корицей!
Розалия подняла лопатку, как щит:
— Тебе — две. И только после того, как помоешь руки.
— Уже! — Марко метнулся к раковине, намылил руки так, будто собирался оперировать, и тут же вернулся. — Готово!
— Слишком быстро, — подозрительно прищурилась Розалия.
— Но чисто! — возразил он, вытирая руки о полотенце. — Смотри! Ни пятнышка!
Она покачала головой, но всё-таки положила ему две оладьи:
— Держи. И не вздумай хватать третью.
— И не собирался! — бодро заявил Марко, а потом шёпотом добавил: — Пока не остынут.
Элли тихо засмеялась, и этот смех был таким уютным, что даже Розалия не смогла удержаться от улыбки.
Позже, когда все разошлись по своим делам, а дом потихоньку затихал, Элли сидела на веранде и смотрела, как темнеет небо. Игнасио подошёл, накинул ей на плечи тёплый плед и сел рядом.
— Думаешь о нём? — тихо спросил он.
— Да, — прошептала она. — Представляю, какой он будет. Какой у него будет смех. У него будет такая же очаровательная улыбка, как у отца, вырастим и воспитаем как надо.
— А представь, он будет бегать по берегу и кричать: « Смотрите, я нашел ракушки»
Игнасио улыбнулся:
— Надеюсь, он будет кричать это не в шесть утра.
