Я сделала несколько шагов по скрипучему паркету и замерла. Слева от входа, в простенке между двумя дверьми, ведущими в северную гостиную и библиотеку (я всё ещё хорошо помнила планировку кукольного дома), висело огромное зеркало в тяжелой раме. Из его глубины на меня смотрела Анна Львовна. Наконец и я решилась на нее взглянуть.
Я знала, конечно, что мое тело теперь чужое, моложе на добрых тридцать пять лет – немного рассмотрела себя нынешнюю, купаясь. Но видеть себя в большом зеркале оказалось совсем иным.
Из зеркала на меня глядела молодая темноволосая женщина, лет двадцати пяти, от силы двадцати семи, невысокая, худощавая, с прямой спиной. Очередное черное платье, глухое, с высоким воротником, бросало на лицо некрасивые старческие тени.
Я подошла ближе.
Лицо... оно выдавало душевное состояние Анны с головой. Высокие скулы выступали так остро, что под ними лежали тени. Глаза – большие, карие, в обрамлении жгуче-черных, пушистых ресниц (тут природа не поскупилась) – смотрели на меня из глубоких глазниц, обведенных синевой.
Но я-то чувствовала себя прекрасно! Легко, молодо, здорово! Сердце билось ровно, колени не ныли, спина не болела. Или... что-то всё-таки было не так хорошо.
Истина, как говорится, познается в сравнении. Я прислушалась к себе и начала ощущать, что у Анны Львовны ноет живот. На виски давит. К корням чистых, но сухих и неживых волос больно прикасаться. И вообще, чувство, будто Анна хронически не высыпается.
Возможно, ей не хватает витаминов. Я читала, что сто лет назад многие женщины страдали от истощения в организме некоторых минералов: магния, железа, кальция и прочих, а врачи не могли определить дефицит. Несколько дней поста, вероятно, усугубят ситуацию. Надежда только на то, что на следующей неделе – Пасха и нормальная еда. Авось дотяну.
– Господи, – прошептала я вслух. – Да во что ж ты себя превратила, Анна Львовна?
Из груди вырвался нервный смешок. Анна Львовна – это я. И это тело теперь мое. Со всей его напряженностью, скованностью, с худобой и с этими запавшими глазами.
Провела рукой по щеке. Кожа была холодной и сухой на ощупь, как пергамент. После ванны и, прямо скажем, не самого лучшего мыла сухость еще больше усилилась.
Пальцы с обкусанными в кровь ногтями – такая картина говорила о проблемах с нервами. Вот тут я как-то ни капельки не удивилась. И хотя странности только множились, твердо решила: надо будет как-то приводить это тело в порядок. И эту голову тоже.
Я еще раз взглянула в глаза своему отражению.
– Ничего, – пообещала я уверенно. – Выкарабкаемся. Я, знаешь ли, и не из таких передряг выбиралась.
Я отвернулась от зеркала и заметила небольшой столик на гнутых ножках у входа. Изящная штучка, явно дорогая – столешница инкрустирована перламутром, на ней серебряный поднос, а на подносе...
На подносе лежала почта. Несколько конвертов, перевязанных строгими лентами, какая-то брошюра в глянцевой обложке и... газета.
Её я уже видела, но иначе – микроскопическую, на таком же, но крошечном столике в кукольном доме. Я жадно схватила газету. Было странно держать в руках настоящий, свежий, пахнущий типографской краской лист. Утащить к себе? Нет, могут заметить. Наверняка такие вещи, как выписать на дом прессу, стоят тут немало.
Это была обычная газета в один лист, сложенная пополам. Пять полос на первой странице, четыре – на второй.
Шрифт, яти, твердый знак на концах слов после согласных – всё это не напрягало. Когда-то в детстве я нашла целый чемодан с дореволюционными модными журналами на чердаке нашего дома. Никто из нашей коммуналки на него не претендовал, и я перетащила добычу к нам. От скуки часто листала желтые от времени страницы. Помню румяных барышень в причудливых шляпках и подписи к картинкам:
«Осенніе туалеты для д?вицъ и дамъ. Сукно, бархатъ, отд?лка плюшемъ. Фасоны рекомендованы парижскiми журналами».
«Госпожа Попова принимаетъ заказы на приданое. Работы экстренныя и аккуратныя. Ц?ны ум?ренныя».
Я развернула газету и посмотрела на верхний угол первой полосы.
«ВЕСТНИКЪ БАРАНОВСКА. № 112. СРЕДА, 15 МАЯ 1878 ГОДА».
Тысяча восемьсот семьдесят восьмой год.
Я опустилась на маленькую банкетку и задумалась. Тысяча восемьсот семьдесят восьмой год. Царь Александр Второй. Русско-турецкая война только что закончилась. До революции – почти сорок лет. До последнего дня моей жизни в ином мире – сто пятьдесят.
– Мр-рау, – согласно мяукнул Архип, что, видимо, означало «нехило так!»
Я быстро перестала замечать яти и твердые знаки.
Первая полоса пестрела официальными известиями. Вверху, под шапкой, шло объявление от городской управы – нечто нудное о новых правилах торговли на ярмарке и повышении пошлин на привозные товары. Чиновники явно заботились о наполнении казны.
Правительственная телеграмма из столицы гласила: «Его Императорское Величество Государь Император Александр Николаевич изволил прибыть в Царское Село и чувствует себя отлично». Такие новости, видимо, полагалось печатать в каждом номере – для бодрости духа и верноподданнических чувств.
Ниже разместилась большая статья о предстоящих на Пасху ярмарочных гуляньях. «Барановская ярмарка продолжит радовать публику. Иногородние купцы привезли богатый выбор тканей, бакалеи и галантереи. Особое оживление ожидается в балаганах – заезжий фокусник из Вены будет показывать чудеса ловкости, а медвежий вожатый из Вятки удивит публику учеными зверями. Также ожидается прибытие цирка шапито».
«В городском театре ожидается премьера оперетты...»
Мелкие полосы занимали колонки происшествий. «В ночь на 13 мая в доме купца Слесарева на Речной улице случился пожар. Усилиями пожарной команды огонь удалось потушить, пострадавших нет, убыток оценивается в триста рублей». Чуть ниже: «На Московской улице вчера вечером перевернулся экипаж – лопнула ось. Кучер и седок не пострадали, экипаж отправили в починку». И совсем мелко: «Беспризорная собака искусала мещанина Трухина у городского сада. Собака поймана и отправлена в полицейский участок».
Я хмыкнула. Газетчики и в девятнадцатом веке заполняли место чем попало. Прямо как у нас.
Вторая сторона представляла сплошную рекламу и объявления. «Продается дом с садом на Соборной улице, три этажа, каменный, удобства европейские, торг уместен». «Требуется гувернантка для двух девочек, знание французского и музыки обязательно, обращаться по адресу: Мучной переулок, дом Смирновой». «Зубной врач Я. Б. Файнберг принимает ежедневно от десяти до двух, удаление без боли новейшим американским способом».
А в самом низу, мелким шрифтом: «Купец Чуркин сообщает о поступлении партии колониальных товаров: кофе, какао, пряности. Оптом и в розницу. Цены умеренные».
Обычная жизнь уездного городка. Ничего особенного. Я разочарованно вздохнула. А что, собственно, я ожидала увидеть?
Но тут мой взгляд упал на самый низ страницы. Там, в углу, под рубрикой «Разные известия», пряталась заметка, от которой у меня похолодело внутри.
«ГОРОДСКИЕ СЛУХИ И ПРОИСШЕСТВИЯ. На днях в окрестностях Барановска крестьяне видели странный свет в усадьбе Григорьевых, которая пустует уже шесть лет – после трагической гибели молодого хозяина, Ивана Петровича. Местные суеверные люди поговаривают о неупокоенной душе, но полиция не придает толкам значения. Сама усадьба, по слухам, заколочена. Наш корреспондент попытался проникнуть туда, но встретил запертые ворота и угрюмого сторожа, который отказался впускать посторонних».
Усадьба Григорьевых. Пустует шесть лет. Свет по ночам.
Я перечитала заметку трижды. Потом еще раз. Анна носит траур уже шесть лет и, видимо, постепенно сходит с ума.
– Разберемся. Выкарабкаемся, – одними губами сказала я отражению в зеркале. – Обещаю.
Я все еще стояла в передней, когда входная дверь распахнулась.
– Маменька! Маменька, мы приехали!
В переднюю ворвалась – иного слова не подберешь – молодая женщина в синем платье, отделанном огромным количеством бантов, кружев и лент. Шляпка с перьями сидела набекрень, а хорошенькое личико искажала гримаса раздражения.
За ней в дом, тяжело пыхтя и переваливаясь, ввалился с чемоданом коренастый мужик, с обветренным лицом, в суконной поддевке (*) (мозг сразу выдал нужное слово) и смазных сапогах,
(* поддевка - элемент традиционной русской мужской одежды, распространенный в XIX – начале XX века, особенно в среде купцов, мещан, крестьян и городских рабочих (в том числе извозчиков)).
– Верочка! – крикнула дама в синем. – Расплатись с извозчиком!
Мужик с шумом поставил чемоданы на пол.
– Осторожнее! – взвизгнула дама, сражаясь с лентами на шляпке. – Там же пасхальные яйца! Разобьешь, болван этакий!
Извозчик крякнул, но промолчал, хмуро оглядываясь по сторонам.
Из гостиной уже спешила Лариса Никитична.
– Катенька! Голубушка моя! Что случилось? Почему ты здесь?! Мы ждали одну Верочку, но она не прибыла. А теперь тут… ты, с детьми! В гимназии разрешили Пашеньке отлучиться?
– Да, маменька! Начались пасхальные каникулы, a mon grand soulagement (*).
(* – к моему великому облегчению)
Они обнялись.
– И Николай позволил тебе уехать одной? – продолжала допытываться Лариса Никитична.
– Маменька, это был ужас! – выпалила Катенька, словно не слыша мать. – Дорога, трактиры, а на последней станции – совершенно ужасный кофе! Представляете?
– Представляю, доченька, – Лариса Никитична погладила даму по щеке. – Как же я тебе рада! Но ты не собиралась к нам на Пасху.
– Матушка, – Катенька (судя по возрасту, это была старшая дочь Ларисы Никитичны), всплеснула руками и с надрывом произнесла, обращаясь к матери: – C'est une catastrophe, maman (*)! Я теперь в таких обстоятельствах...
(* это катастрофа, маман)
В дверях показались остальные.
Сначала вошла девушка, совсем молоденькая, невысокая, темно-русая и сероглазая в простом дорожном платье. Скромная светло-серая фетровая шляпка, безо всяких украшений, сидела на гладко зачесанных волосах. В руках девушка держала шляпную коробку. Она скользнула взглядом по передней, на мгновение задержала его на мне, коротко кивнула и достала из кошелька-кисета несколько монет, которые передала извозчику. Затем она сразу отвернулась к детям, которые вошли следом.
Старшему, мальчику, в аккуратном мундирчике гимназиста (это мне тоже подсказала память прежней Анны), было лет двенадцать. Он вошел степенно, оглядел переднюю цепким взглядом. Младший выглядел лет на пять. Светлые кудряшки вились вокруг розового личика, огромные голубые глаза доверчиво смотрели на мир. Одет он был в хорошенький голубой костюмчик и я сразу вспомнила игравшего с котом игрушечного мальчика из кукольного домика.
Девушка – та самая Верочка, как я поняла, гувернантка – наклонилась к малышу и что-то сказала ему по-французски.
И тут я вдруг поймала себя на том, что понимаю каждое слово.
Мало того – в голове сам собой сложился перевод: «Оставайся рядом со мной, мой милый». Откуда? Я же никогда не учила французский. Хорошо знала немецкий, да и тот начала забывать.
Малыш кивнул и послушно позволил себя раздеть. Старший мальчик снял шинель и с поклоном отдал ее служанке, появившейся в передней. Этот жест мне понравился – вежливый мальчик пока не перенял высокомерия матери к тем, кто ниже по социальной лестнице.
Васенька дернул Верочку за руку и что-то спросил по-французски, показывая на Архипа, который высунул нос из-под лестницы. Я прислушалась. Что-то про «le chat» – кота. Верочка улыбнулась, ответила ему ласково, но с места не двинулась – ждала распоряжений.
– Пойдемте присядем, – спохватилась Лариса Никитична.
Все новоприбывшие переместились в гостиную. Я вошла следом.
– Маменька, я больше не могу! – Катенька рухнула в кресло в гостиной и театрально заломила руки. – Этот человек совершенно меня не любит! Он... он позорит меня перед всем светом!
Лариса Никитична опустилась рядом с дочерью, на лице ее застыло выражение сочувствия и тревоги.
– Ну что ты, Катенька, что ты... Расскажи толком.
– Толком? – Катенька всхлипнула, промокнула глаза кружевным платочком. – Изволь! Этот твой Николя...
– Не мой, а твой, – поправила Лариса Никитична.
– Но ТЫ же настояла на нашем браке! Он... закрутил роман с какой-то модисткой! Слышишь, маменька? Она старше его, дурна собой, француженка! Строит из себя светскую львицу! Таскается по гостиным, визитки рассылает!
Я стояла у двери, не зная, уйти или остаться. С одной стороны, разговор явно семейный и не для чужих ушей. С другой, меня никто не выгонял. Архип, вошедший следом, уже устроился на коврике у комода.
Лариса Никитична тяжело вздохнула, погладила дочь по руке:
– Катенька, голубушка, ну откуда ты знаешь? Мало ли что люди болтают... Может, и нет ничего? А модистка эта... мало ли какие у него с ней дела? Пошив… костюмов, например.
Катенька вскочила.
– Не смеши меня! А письма? Я нашла письма, маменька! Записочки! Надушенные такие! «Мон шер Николя...» Ах, какая гадость! Это она ему пишет! Сама! Эти француженки совершенно… распутны!
Васенька, сидевший на коленях у Верочки в углу гостиной, завозился и захныкал. Гувернантка что-то шептала ему, но малыш капризно мотал головой и показывал пальчиком на Архипа.
– Я подам на развод! – выпалила Катенька. – Слышишь? На развод! Пусть весь город знает, как он со мной поступил! Срамится черт знает с кем!
– Что ты, что ты! – Лариса Никитична даже побледнела. – Опомнись! Развод – это позор на всю семью! Да и как ты одна с двумя детьми? Где будешь жить?
– А вот здесь и буду! – Катенька обвела рукой гостиную. – Ты ведь примешь нас, маменька? До Пасхи и еще на недельку после? Я ему письмо напишу. Пусть знает, как жену терять! Пусть со своей модисткой...
– Катенька! – Лариса Никитична, опомнившись, строго оборвала дочь. – При детях!
Васенька снова захныкал, громче прежнего. Катенька дернулась было к нему, но передумала и снова опустилась на диванчик.
– Верочка, сделай же что-нибудь! – бросила она Верочке. – Угомони его! Павел, поиграй с братом, займи его чем-нибудь.
Я посмотрела на гувернантку. Девушка сидела совсем бледная, под глазами залегли тени – видно, дорога вымотала ее не меньше, чем остальных. Она попыталась укачать малыша, но тот вырвался и захныкал еще громче.
Лариса Никитична и Катерина тем временем продолжали спорить.
– Верочка, отдайте мне Васеньку. Хоть на полчаса, – предложила я, склонившись над гувернанткой. – А вы отдохните немного. Видно же, что вы с ног валитесь.
– Спасибо, – выдавила Верочка, спуская малыша с колен. – Если позволите, – тихо сказала она, обращаясь хозяйке.
– Посижу с ним, покажу ему... – я тоже посмотрела на Катерину.
– … книжку, – встрял в разговор Павел. Когда я подняла на него взгляд, мальчик смутился и покраснел. – Простите, тетушка Анна. Покажите ему зверей в зоосаде. Мы в дороге купили Васеньке новую книжку с картинками о животных.
– Ах, делайте что хотите, – отмахнулась Катенька. Обошлось без протестов вроде «Не отдам сына этой безумной Анне!» Ну хоть какое-то доверие. Или эгоизм. – Только чтоб не плакал. И не давайте ему сладостей. Иначе опять будет капризничать за ужином.
Васенька на мгновение замер, разглядывая меня своими огромными голубыми глазами, а потом ткнул пальцем в сторону двери и сказал по-французски:
Я знала, конечно, что мое тело теперь чужое, моложе на добрых тридцать пять лет – немного рассмотрела себя нынешнюю, купаясь. Но видеть себя в большом зеркале оказалось совсем иным.
Из зеркала на меня глядела молодая темноволосая женщина, лет двадцати пяти, от силы двадцати семи, невысокая, худощавая, с прямой спиной. Очередное черное платье, глухое, с высоким воротником, бросало на лицо некрасивые старческие тени.
Я подошла ближе.
Лицо... оно выдавало душевное состояние Анны с головой. Высокие скулы выступали так остро, что под ними лежали тени. Глаза – большие, карие, в обрамлении жгуче-черных, пушистых ресниц (тут природа не поскупилась) – смотрели на меня из глубоких глазниц, обведенных синевой.
Но я-то чувствовала себя прекрасно! Легко, молодо, здорово! Сердце билось ровно, колени не ныли, спина не болела. Или... что-то всё-таки было не так хорошо.
Истина, как говорится, познается в сравнении. Я прислушалась к себе и начала ощущать, что у Анны Львовны ноет живот. На виски давит. К корням чистых, но сухих и неживых волос больно прикасаться. И вообще, чувство, будто Анна хронически не высыпается.
Возможно, ей не хватает витаминов. Я читала, что сто лет назад многие женщины страдали от истощения в организме некоторых минералов: магния, железа, кальция и прочих, а врачи не могли определить дефицит. Несколько дней поста, вероятно, усугубят ситуацию. Надежда только на то, что на следующей неделе – Пасха и нормальная еда. Авось дотяну.
– Господи, – прошептала я вслух. – Да во что ж ты себя превратила, Анна Львовна?
Из груди вырвался нервный смешок. Анна Львовна – это я. И это тело теперь мое. Со всей его напряженностью, скованностью, с худобой и с этими запавшими глазами.
Провела рукой по щеке. Кожа была холодной и сухой на ощупь, как пергамент. После ванны и, прямо скажем, не самого лучшего мыла сухость еще больше усилилась.
Пальцы с обкусанными в кровь ногтями – такая картина говорила о проблемах с нервами. Вот тут я как-то ни капельки не удивилась. И хотя странности только множились, твердо решила: надо будет как-то приводить это тело в порядок. И эту голову тоже.
Я еще раз взглянула в глаза своему отражению.
– Ничего, – пообещала я уверенно. – Выкарабкаемся. Я, знаешь ли, и не из таких передряг выбиралась.
Я отвернулась от зеркала и заметила небольшой столик на гнутых ножках у входа. Изящная штучка, явно дорогая – столешница инкрустирована перламутром, на ней серебряный поднос, а на подносе...
На подносе лежала почта. Несколько конвертов, перевязанных строгими лентами, какая-то брошюра в глянцевой обложке и... газета.
Её я уже видела, но иначе – микроскопическую, на таком же, но крошечном столике в кукольном доме. Я жадно схватила газету. Было странно держать в руках настоящий, свежий, пахнущий типографской краской лист. Утащить к себе? Нет, могут заметить. Наверняка такие вещи, как выписать на дом прессу, стоят тут немало.
Это была обычная газета в один лист, сложенная пополам. Пять полос на первой странице, четыре – на второй.
Шрифт, яти, твердый знак на концах слов после согласных – всё это не напрягало. Когда-то в детстве я нашла целый чемодан с дореволюционными модными журналами на чердаке нашего дома. Никто из нашей коммуналки на него не претендовал, и я перетащила добычу к нам. От скуки часто листала желтые от времени страницы. Помню румяных барышень в причудливых шляпках и подписи к картинкам:
«Осенніе туалеты для д?вицъ и дамъ. Сукно, бархатъ, отд?лка плюшемъ. Фасоны рекомендованы парижскiми журналами».
«Госпожа Попова принимаетъ заказы на приданое. Работы экстренныя и аккуратныя. Ц?ны ум?ренныя».
Я развернула газету и посмотрела на верхний угол первой полосы.
«ВЕСТНИКЪ БАРАНОВСКА. № 112. СРЕДА, 15 МАЯ 1878 ГОДА».
Тысяча восемьсот семьдесят восьмой год.
Я опустилась на маленькую банкетку и задумалась. Тысяча восемьсот семьдесят восьмой год. Царь Александр Второй. Русско-турецкая война только что закончилась. До революции – почти сорок лет. До последнего дня моей жизни в ином мире – сто пятьдесят.
– Мр-рау, – согласно мяукнул Архип, что, видимо, означало «нехило так!»
Я быстро перестала замечать яти и твердые знаки.
Первая полоса пестрела официальными известиями. Вверху, под шапкой, шло объявление от городской управы – нечто нудное о новых правилах торговли на ярмарке и повышении пошлин на привозные товары. Чиновники явно заботились о наполнении казны.
Правительственная телеграмма из столицы гласила: «Его Императорское Величество Государь Император Александр Николаевич изволил прибыть в Царское Село и чувствует себя отлично». Такие новости, видимо, полагалось печатать в каждом номере – для бодрости духа и верноподданнических чувств.
Ниже разместилась большая статья о предстоящих на Пасху ярмарочных гуляньях. «Барановская ярмарка продолжит радовать публику. Иногородние купцы привезли богатый выбор тканей, бакалеи и галантереи. Особое оживление ожидается в балаганах – заезжий фокусник из Вены будет показывать чудеса ловкости, а медвежий вожатый из Вятки удивит публику учеными зверями. Также ожидается прибытие цирка шапито».
«В городском театре ожидается премьера оперетты...»
Мелкие полосы занимали колонки происшествий. «В ночь на 13 мая в доме купца Слесарева на Речной улице случился пожар. Усилиями пожарной команды огонь удалось потушить, пострадавших нет, убыток оценивается в триста рублей». Чуть ниже: «На Московской улице вчера вечером перевернулся экипаж – лопнула ось. Кучер и седок не пострадали, экипаж отправили в починку». И совсем мелко: «Беспризорная собака искусала мещанина Трухина у городского сада. Собака поймана и отправлена в полицейский участок».
Я хмыкнула. Газетчики и в девятнадцатом веке заполняли место чем попало. Прямо как у нас.
Вторая сторона представляла сплошную рекламу и объявления. «Продается дом с садом на Соборной улице, три этажа, каменный, удобства европейские, торг уместен». «Требуется гувернантка для двух девочек, знание французского и музыки обязательно, обращаться по адресу: Мучной переулок, дом Смирновой». «Зубной врач Я. Б. Файнберг принимает ежедневно от десяти до двух, удаление без боли новейшим американским способом».
А в самом низу, мелким шрифтом: «Купец Чуркин сообщает о поступлении партии колониальных товаров: кофе, какао, пряности. Оптом и в розницу. Цены умеренные».
Обычная жизнь уездного городка. Ничего особенного. Я разочарованно вздохнула. А что, собственно, я ожидала увидеть?
Но тут мой взгляд упал на самый низ страницы. Там, в углу, под рубрикой «Разные известия», пряталась заметка, от которой у меня похолодело внутри.
«ГОРОДСКИЕ СЛУХИ И ПРОИСШЕСТВИЯ. На днях в окрестностях Барановска крестьяне видели странный свет в усадьбе Григорьевых, которая пустует уже шесть лет – после трагической гибели молодого хозяина, Ивана Петровича. Местные суеверные люди поговаривают о неупокоенной душе, но полиция не придает толкам значения. Сама усадьба, по слухам, заколочена. Наш корреспондент попытался проникнуть туда, но встретил запертые ворота и угрюмого сторожа, который отказался впускать посторонних».
Усадьба Григорьевых. Пустует шесть лет. Свет по ночам.
Я перечитала заметку трижды. Потом еще раз. Анна носит траур уже шесть лет и, видимо, постепенно сходит с ума.
– Разберемся. Выкарабкаемся, – одними губами сказала я отражению в зеркале. – Обещаю.
Глава 4+
Я все еще стояла в передней, когда входная дверь распахнулась.
– Маменька! Маменька, мы приехали!
В переднюю ворвалась – иного слова не подберешь – молодая женщина в синем платье, отделанном огромным количеством бантов, кружев и лент. Шляпка с перьями сидела набекрень, а хорошенькое личико искажала гримаса раздражения.
За ней в дом, тяжело пыхтя и переваливаясь, ввалился с чемоданом коренастый мужик, с обветренным лицом, в суконной поддевке (*) (мозг сразу выдал нужное слово) и смазных сапогах,
(* поддевка - элемент традиционной русской мужской одежды, распространенный в XIX – начале XX века, особенно в среде купцов, мещан, крестьян и городских рабочих (в том числе извозчиков)).
– Верочка! – крикнула дама в синем. – Расплатись с извозчиком!
Мужик с шумом поставил чемоданы на пол.
– Осторожнее! – взвизгнула дама, сражаясь с лентами на шляпке. – Там же пасхальные яйца! Разобьешь, болван этакий!
Извозчик крякнул, но промолчал, хмуро оглядываясь по сторонам.
Из гостиной уже спешила Лариса Никитична.
– Катенька! Голубушка моя! Что случилось? Почему ты здесь?! Мы ждали одну Верочку, но она не прибыла. А теперь тут… ты, с детьми! В гимназии разрешили Пашеньке отлучиться?
– Да, маменька! Начались пасхальные каникулы, a mon grand soulagement (*).
(* – к моему великому облегчению)
Они обнялись.
– И Николай позволил тебе уехать одной? – продолжала допытываться Лариса Никитична.
– Маменька, это был ужас! – выпалила Катенька, словно не слыша мать. – Дорога, трактиры, а на последней станции – совершенно ужасный кофе! Представляете?
– Представляю, доченька, – Лариса Никитична погладила даму по щеке. – Как же я тебе рада! Но ты не собиралась к нам на Пасху.
– Матушка, – Катенька (судя по возрасту, это была старшая дочь Ларисы Никитичны), всплеснула руками и с надрывом произнесла, обращаясь к матери: – C'est une catastrophe, maman (*)! Я теперь в таких обстоятельствах...
(* это катастрофа, маман)
В дверях показались остальные.
Сначала вошла девушка, совсем молоденькая, невысокая, темно-русая и сероглазая в простом дорожном платье. Скромная светло-серая фетровая шляпка, безо всяких украшений, сидела на гладко зачесанных волосах. В руках девушка держала шляпную коробку. Она скользнула взглядом по передней, на мгновение задержала его на мне, коротко кивнула и достала из кошелька-кисета несколько монет, которые передала извозчику. Затем она сразу отвернулась к детям, которые вошли следом.
Старшему, мальчику, в аккуратном мундирчике гимназиста (это мне тоже подсказала память прежней Анны), было лет двенадцать. Он вошел степенно, оглядел переднюю цепким взглядом. Младший выглядел лет на пять. Светлые кудряшки вились вокруг розового личика, огромные голубые глаза доверчиво смотрели на мир. Одет он был в хорошенький голубой костюмчик и я сразу вспомнила игравшего с котом игрушечного мальчика из кукольного домика.
Девушка – та самая Верочка, как я поняла, гувернантка – наклонилась к малышу и что-то сказала ему по-французски.
И тут я вдруг поймала себя на том, что понимаю каждое слово.
Мало того – в голове сам собой сложился перевод: «Оставайся рядом со мной, мой милый». Откуда? Я же никогда не учила французский. Хорошо знала немецкий, да и тот начала забывать.
Малыш кивнул и послушно позволил себя раздеть. Старший мальчик снял шинель и с поклоном отдал ее служанке, появившейся в передней. Этот жест мне понравился – вежливый мальчик пока не перенял высокомерия матери к тем, кто ниже по социальной лестнице.
Васенька дернул Верочку за руку и что-то спросил по-французски, показывая на Архипа, который высунул нос из-под лестницы. Я прислушалась. Что-то про «le chat» – кота. Верочка улыбнулась, ответила ему ласково, но с места не двинулась – ждала распоряжений.
– Пойдемте присядем, – спохватилась Лариса Никитична.
Все новоприбывшие переместились в гостиную. Я вошла следом.
– Маменька, я больше не могу! – Катенька рухнула в кресло в гостиной и театрально заломила руки. – Этот человек совершенно меня не любит! Он... он позорит меня перед всем светом!
Лариса Никитична опустилась рядом с дочерью, на лице ее застыло выражение сочувствия и тревоги.
– Ну что ты, Катенька, что ты... Расскажи толком.
– Толком? – Катенька всхлипнула, промокнула глаза кружевным платочком. – Изволь! Этот твой Николя...
– Не мой, а твой, – поправила Лариса Никитична.
– Но ТЫ же настояла на нашем браке! Он... закрутил роман с какой-то модисткой! Слышишь, маменька? Она старше его, дурна собой, француженка! Строит из себя светскую львицу! Таскается по гостиным, визитки рассылает!
Я стояла у двери, не зная, уйти или остаться. С одной стороны, разговор явно семейный и не для чужих ушей. С другой, меня никто не выгонял. Архип, вошедший следом, уже устроился на коврике у комода.
Лариса Никитична тяжело вздохнула, погладила дочь по руке:
– Катенька, голубушка, ну откуда ты знаешь? Мало ли что люди болтают... Может, и нет ничего? А модистка эта... мало ли какие у него с ней дела? Пошив… костюмов, например.
Катенька вскочила.
– Не смеши меня! А письма? Я нашла письма, маменька! Записочки! Надушенные такие! «Мон шер Николя...» Ах, какая гадость! Это она ему пишет! Сама! Эти француженки совершенно… распутны!
Васенька, сидевший на коленях у Верочки в углу гостиной, завозился и захныкал. Гувернантка что-то шептала ему, но малыш капризно мотал головой и показывал пальчиком на Архипа.
– Я подам на развод! – выпалила Катенька. – Слышишь? На развод! Пусть весь город знает, как он со мной поступил! Срамится черт знает с кем!
– Что ты, что ты! – Лариса Никитична даже побледнела. – Опомнись! Развод – это позор на всю семью! Да и как ты одна с двумя детьми? Где будешь жить?
– А вот здесь и буду! – Катенька обвела рукой гостиную. – Ты ведь примешь нас, маменька? До Пасхи и еще на недельку после? Я ему письмо напишу. Пусть знает, как жену терять! Пусть со своей модисткой...
– Катенька! – Лариса Никитична, опомнившись, строго оборвала дочь. – При детях!
Васенька снова захныкал, громче прежнего. Катенька дернулась было к нему, но передумала и снова опустилась на диванчик.
– Верочка, сделай же что-нибудь! – бросила она Верочке. – Угомони его! Павел, поиграй с братом, займи его чем-нибудь.
Я посмотрела на гувернантку. Девушка сидела совсем бледная, под глазами залегли тени – видно, дорога вымотала ее не меньше, чем остальных. Она попыталась укачать малыша, но тот вырвался и захныкал еще громче.
Лариса Никитична и Катерина тем временем продолжали спорить.
– Верочка, отдайте мне Васеньку. Хоть на полчаса, – предложила я, склонившись над гувернанткой. – А вы отдохните немного. Видно же, что вы с ног валитесь.
– Спасибо, – выдавила Верочка, спуская малыша с колен. – Если позволите, – тихо сказала она, обращаясь хозяйке.
– Посижу с ним, покажу ему... – я тоже посмотрела на Катерину.
– … книжку, – встрял в разговор Павел. Когда я подняла на него взгляд, мальчик смутился и покраснел. – Простите, тетушка Анна. Покажите ему зверей в зоосаде. Мы в дороге купили Васеньке новую книжку с картинками о животных.
– Ах, делайте что хотите, – отмахнулась Катенька. Обошлось без протестов вроде «Не отдам сына этой безумной Анне!» Ну хоть какое-то доверие. Или эгоизм. – Только чтоб не плакал. И не давайте ему сладостей. Иначе опять будет капризничать за ужином.
Васенька на мгновение замер, разглядывая меня своими огромными голубыми глазами, а потом ткнул пальцем в сторону двери и сказал по-французски:
