Я спасла ему жизнь, думала она. И, может быть, другим — тоже. Они и это ощущают — и это же теперь их и пугает.
Дверь вдруг распахнулась.
На пороге стоял Страж.
— Выходи, — сказал он. — Они всё равно тебя меньше бояться не станут, если спрячешься.
Шана за его спиной сверкнула глазами:
— Только рот фильтруй, девка. А то я тебе потом и Силой не помогу.
Мирия встала. Нога ответила болью, но держала. Костыль под мышкой, рука на косяке. Она вышла наружу.
Деревня смотрела на неё, как на зверя, которого сами же и вырастили.
Не было пока ни факелов, ни камней в руках. Только взгляды.
Кто-то — виноватые, опущенные: Наста, прижимавшая к себе ребёнка; Рина с корзиной белья. Кто-то — настороженные, колючие: Войт, пара стариков, у которых слишком много мёртвых за плечами.
— Я… — начала она и осеклась. Гордое «я спасла» застряло. В Обители так говорили в свитках. Здесь — нет.
— Я делала то, чему меня учили, — сказала она честно. — Учили выжигать Скверну, если она берётся за живое. Учил ли вас кто-то другому, я не знаю. Но там, где я была, нас учили так.
— Учили, — тихо переспросила одна из баб. — А кто тебя учил? Ведьмы других лесов?
— Богиня, — чуть слышно сказала Мирия. — И люди, что ей служили.
Шана вскинула голову, но не перебила.
— Я не хотела вам зла, — продолжила Мирия. — Я не хочу вам зла. Если бы я ничего не сделала, Игнат умер бы хуже. И вместе с ним… — она обвела глазами толпу, — …ещё кто-то. Это я знаю. Не из книг — по… тому, что во мне.
— А откуда в тебе это? — не выдержал Войт. — Не от нашей же земли.
— Не от вашей, — спокойно ответила она. — Но и не от Леса.
Повисла тяжёлая пауза.
Страж первым отвёл взгляд.
— Слушайте, — сказал он, обращаясь к своим. — Мы все любим простое. Чтобы была корова, земля под ногами и Лес, который жрёт только тех, кто сам к нему полез. Но сейчас время не простое. Олени с чёрной кровью к нам уже сами приходят. Хотите — гоните её. Хотите — живите с тем, что она здесь. Но решать будете головой, а не языком.
— Мы… — пробормотала Наста, крепче прижимая ребёнка, — мы благодарны. За Игната. Просто… страшно.
— Мне тоже, — сказала Мирия. — Мне… здесь всё страшно. Лес, Скверна, даже костёр в печи. Но страшнее — сидеть и ничего не делать.
Она сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало.
Шум снова поднялся, но уже не таким грозным валом. Больше шёпоты, меньше крика.
Слово «ведьма» сегодня уже звучало. Завтра будет звучать громче. Послезавтра найдёт себе повод.
Мирия это понимала.
Понимал и мир — по тому, как под ногами глухо отзывало: дальше здесь ей долго не дадут задержаться.
Но пока Игнат дышал.
Пока Шана ворчала, перевязывая ему обожжённую грудь.
Пока Страж смотрел на неё не как на «беглую беду», а как на человека, который сделал за него грязную работу.
Этого хватит — на день.
Дальше — будет уже другая песня.
Сначала было тихо.
После ночи в сарае и криков Игната деревня будто выдохлась. Полдень прошёл в глухой, усталой суете: женщины таскали воду, мужчины чинили забор у болота, дети шептались и косились в сторону хижины Шаны, но близко не подходили.
Мирия сидела у двери, слушая, как трещат в печи поленья и как Шана ругается на травы:
— Не так сушат, не так вяжут… Всему вас, дурней, учи, — ворчала она сама на себя, перебирая стебли.
Игнат дышал ровно. Лицо его было по-прежнему белым, как тесто, и от груди шёл запах смолы и палёной плоти. Но Скверна больше не шевелилась под кожей — Мирия чувствовала это так же ясно, как пульс в собственной шее.
К вечеру воздух сгустился.
Небо опустилось ниже, по крышам поползла низкая, рваная туча. Лес за деревней стал темнее обычного. В таком воздухе шёпот слышался дальше, чем нужно.
— …сама огонь ведёт…
— …мало того, что Скверну будит, так ещё и людей жжёт…
— …когда-нибудь Лес на нас весь ляжет…
— Они боятся, — тихо сказала Мирия. — И правильно. Я тоже боюсь.
Шана хотела что-то ответить — не утешить, у неё это плохо выходило, — но не успела.
За стеной хлопнула дверь, потом ещё одна. Послышался тяжёлый шаг, потом второй, третий. Гул голосов поднялся, как пчелиный рой.
— Опять, — выдохнула старуха. — Рано.
В этот раз крик не ждал ночи.
— ША-НА! — заорали у двери. — Открывай или сами войдём!
Дверь содрогнулась от удара плечом.
— Да чтоб вас… — выдохнула знахарка, поднимаясь. — Сиди, — бросила она Мирии. — На этот раз так просто не отстанут.
Но, прежде, чем она успела дойти до засовов, случилось другое.
Факел.
Его бросили не в воздух, не в стену — прямо в дверь. Смоляная головка, уже прогоревшая наполовину, ударилась, отскочила, сыпанув горячими каплями, и застряла в трещине у косяка.
Сухое дерево загудело.
Огонь ухватился за щепу, за старый, высохший мох в щели. По доске побежали жёлтые языки.
— Ах вы… — Шана рванулась к двери. — Каждому бы по заднице этим факелом…
Мирия опередила.
Не головой — телом. Её крик ещё не родился, а руки уже рванулись вперёд.
Сила сорвалась, как кашель.
Не приготовленная нота, не молитва. Глухой, резкий толчок изнутри, как если бы кто-то ударил по грудной кости изнутри кулаком. Воздух перед ней сгустился, стал плотным, как вода.
Факел взорвался короткой вспышкой.
Огонь разлетелся в стороны, как разбитое зеркало. Смоляные капли, только что лизнувшие дверь, сорвались, завертелись в воздухе, словно кто-то подбросил их горстями, и полетели назад — туда, откуда прилетел факел.
Крик снаружи был один.
Не визг толпы — один, обрезанный.
Кто-то, стоявший ближе всех к двери, не успел отшатнуться. Огонь ударил в него не пламенем, а тяжёлыми, липкими сгустками. Смола, ещё недогоревшая, прилепилась к лицу, к груди, к рукавам.
На миг Мирия увидела через щель: рыжая борода, раскрытый рот, округлившиеся от ужаса глаза — и как всё это накрывает пламя.
Человек загорелся, как сухая кукла.
Не сразу целиком. Сначала борода и брови — вспыхнули белёсым светом. Потом полоса по груди, где смола впиталась в грубую ткань. Потом рука, которой он по привычке махнул, пытаясь стряхнуть огонь, — и размазал пламя по себе же.
— ВОДЫ! — завопил кто-то. — ВОДЫ!
— Стой! — орал Страж. — Не лезь!
Толпа рванулась в стороны. Кто-то попытался сбить пламя полой кафтана — поймал его на себя. Кто-то просто стоял, парализованный, глядя, как сосед превращается в живой факел.
Крики пошли выше, тоньше.
Запах горелой шерсти, волос, кожи вонзился в хижину, даже не через щели — сквозь разум. Мирия зажала ладонью рот. Сердце в груди рвалось, готовое снова толкнуть Силу вперёд — добить, тушить, сделать хоть что-то.
Она стиснула зубы.
— Не смей, — хрипло сказала Шана, вцепившись ей в запястье. — Сейчас ещё раз махнёшь — полдеревни вспыхнет. Они сами его зажгли.
Снаружи кто-то сумел-таки перевернуть на горящего бочку с водой. Огонь загасили — не сразу, не до конца. По земле поползло облако пара и вони.
— Он… — выдохнула Мирия. — Он умер?
Шана прикрыла дверь, насколько позволяли обгоревшие доски. В щели всё ещё тлели угольки.
— Скорее всего, — сказала она после короткой паузы. — Если нет — лучше бы умер. — Она зло сплюнула. — Сам в факел сунулся.
Гул снаружи сменился прерывистым, рваным шёпотом.
— Она… его…
— Это она подбросила!
— Видел? Огонь сам развернулся!
— Это не просто ведьма. Это… чёрт знает что.
— Сиди, — повторила Шана. — Сейчас не выйдешь — потом ещё хуже. Должны догореть до конца — и они, и их крики.
Они сидели, пока шум не схлынул к вечеру.
Кто-то унёс обгоревшее тело к краю деревни. Кто-то оттаскивал детей подальше от обгоревшей двери Шаны. Кто-то уже шёпотом говорил: «надо звать тех, у кого руки покрепче.
К ночи у двери было пусто.
Но Мирия знала: это — не конец, а пауза.
Они ушли не потому, что передумали. Они ушли за теми, кто умеет бить сильнее. В их глазах не было уже «спасибо за Игната» — только «надо её убрать, пока она не сожгла нас всех».
Они вернутся, знала она. С теми, кто любит костры больше, чем правду.
«Когда люди боятся, они сначала ищут виноватого,
и только после задумываются
о вине виноватого».
Терон
Ночь на Глухую-Рощу легла тяжело.
Затянул моросящий дождь оставляя на земле мокрую грязь и в воздухе — сырую сырость. Небо нависло низко, без звёзд. Лес стоял стеной, чёрной, глухой.
В хижине Шаны было тесно и душно.
Игнат лежал на лавке у стены, под старыми тулупами. Грудь — чёрное, блестящее пятно мази, под которой прятались выжженные вчера сквозь мясо ходы Скверны. Веки вздрагивали. Дыхание было частым, но ровнее, чем ночью.
— Жить будет, — буркнула Шана, поправляя повязку. — Если сам не решит по Ту Сторону уйти. А если решит — обещаю переубедить.
Мирия сидела у двери.
Костыль — под рукой. Сумка собрана наполовину: травы, письмо Бала, обрывки пергамента. В груди стояла тугая, глухая тяжесть. Весь день она ловила на себе взгляды — косые, прямые, любопытные, испуганные.
«Ведьма», — шептали за окном.
«Спасительница», — никто вслух не сказал.
— Может, мне… уйти, пока всё не остыло? — негромко сказала она. — Пока ещё никто не поставил костёр.
— Костёр без дров не горит, — отозвалась Шана. — А ты им сейчас — самая смолистая полешка. Уйдёшь — начнут жечь друг друга. Подождём, посмотрим, кого у них больше — языков или голов.
За стеной загудело.
Не обычный деревенский шум — не лай, не смех, не плач ребёнка. Плотный гул множества голосов, в котором уже заранее слышались не вопросы, а обвинения. Шаги по грязи — тяжёлые, вязкие. Хриплое шипение смоляных факелов.
Кто-то ударил в дверь так, что в косяке что-то хрустнуло.
— Шана! — прорезал гул знакомый голос Войта. — Открывай, старая!
— Не успели, — проворчала знахарка, не двигаясь и громче добавила в сторону двери. — Замок у меня на языке. Попробуй сними.
Удар повторился. Уже не один — несколько. Дерево застонало. Запах дыма просочился в щель — мокрая смола, свежий огонь.
— Выходи, ведьма! — визгливый бабий голос протиснулся сквозь доски.
Слово, которое вечером ещё шло шёпотом, сегодня выкрикнули в полный голос.
— Началось, — спокойно сказала Шана. — Я рассчитывала, у них ещё хотя бы день совесть с трусостью поспорят. Не угадала.
Она поднялась, кивнула на лавку:
— Сиди. Не высовывайся, пока я с ними говорю. Если смогу — разверну их языки в другую сторону.
Засов с лязгом отъехал. Дверь распахнулась внутрь, впуская шум и рыжий огонь факелов.
Перед хижиной стояла толпа.
Человек двадцать — почти вся деревня, кто мог держать в руках хоть что-то тяжелее ложки. Мужики с вилами, топорами, дубинами. Бабы с факелами и камнями. Лица — бледные, вытянутые. Глаза — блестят, как у загнанных зверей.
Страж стоял сбоку, плечами к стене. Руки скрещены. Оружия в руках не держал. Лицо каменное, взгляд тяжёлый. Рядом — Марек, с луком за спиной, но без стрел на тетиве.
— Чего вам тут опять надо на ночь глядя? — сурово спросила Шана, перекрывая половину проёма собой.
— Поговорить, — первой выступила визгливая баба. Платок на лбу, глаза красные. — По-людски.
— По-людски ко мне без факелов ходят, — отрезала знахарка.
— Мы, — процедил Войт. — К ней.
Он ткнул пальцем в темноту за спиной Шаны.
Мирия, несмотря на приказ, поднялась. Вышла в проём, опираясь на костыль. Свет факелов упал ей на лицо.
Шёпот прокатился по толпе: одни перекрестились, другие, наоборот, отступили на шаг.
Она слишком выбивалась из их мира. Слишком ровные черты, слишком чистая кожа, слишком прямой взгляд. В Обители это было обычным. Здесь — вызывало суеверный протест.
— Глянь, — пробормотал один из мужиков. — Как на образах в городе. Только наши образа людей не жгут.
— Пока, — мрачно отозвалась женщина с двумя косами.
— Страж, — заговорила Наста, прижимая к себе ребёнка, — ты у нас староста. Ты сам говорил: нам тут жить, Лес с одной стороны, болото с другой. А теперь ещё и… это. — Она кивнула на Мирию. — Нам страшно.
— «Это» вчера вашего Игната от Скверны отодрало, — сухо сказала Шана. — Или ты уже забыла, как он у меня на печи выл?
— Не забыла, — Наста прижала сына сильнее. — Я благодарна. Но… — она беспомощно посмотрела на других, — всё равно страшно. Ты же видела, что с ним стало…
Взгляд её дёрнулся к чёрной полосе земли, где еще вечером лежали останки Войта. Кровь ещё не до конца смылась.
— Он сам лез с топором, — глухо сказал Страж. — Я ему кричал: «не трогай».
— Я не хотела… — начала она.
— Не хотела! — передразнил он. — А толку, что не хотела, если от мужика одна головешка осталась.
Мирия подняла голову.
— Хватит, — вмешался Марек. — Вы все видели, как сначала факелы к Шаниной стене тянули. Кто первый смолой в дверь швырнул? Ты, Войт.— Он посмотрел ему в глаза. — Ты её к Силе и подталкивал.
— Я… — Войт запнулся, но тут же прикрылся: — Я за детей своих боялся! И теперь буду. Пока эта… — опять кивок на Мирию, — …здесь.
— Страж, — подняла голос седая бабка, — ты у нас за порядок. Ты ей веришь? Ты знаешь, кто она? Откуда? У нас прежде из Леса люди не приходили. Кто ушёл — либо там, либо земля его приняла. А эта пришла. И Лес её не взял. Нечисто это.
— Я… — тихо сказала Мирия, — не из Леса. Я из Обители.
— Тем хуже, — отозвался мужик с вилами. — Там боги живут. А боги про нас вспоминают только когда беда. А тут вдруг их дочка к нам… сама? Не верю.
Шана зло сплюнула себе под ноги.
— Слушайте, — Страж поднял руку. Голос его перекрыл шум. — Можно орать до утра, можно костёр ставить, можно ведьмой каждого, кто не в нашей грязи родился, назвать. Вопрос простой: после этого Скверна к вам перестанет лезть? Лес отодвинется? Болото высохнет?
Ответа не было.
— Я не могу, — продолжал он, — просто так отдать вам человека, который вчера нам жизнь спас. Называть это «правдой» у меня язык не поворачивается. Но и держать здесь ту, кого каждая вторая сейчас видит в ночных кошмарах, я тоже не могу. Деревня — не Обитель. Стены тоньше.
Он говорил как человек, которого рвут между несколькими долгами.
— Что предлагаешь? — резко спросила Шана. — Вынести её сейчас, связать, в Лес сунуть? Одну?
— Лучше так, чем на костре, — глухо ответил Страж. — Я не дам вам жечь её живьём под моей дверью. Но и оставаться ей здесь дольше… — он встретился взглядом с Мирией, — …нельзя.
Она кивнула.
— Я уйду, — сказала негромко. — Сегодня. Сейчас. Я уже собралась. — Горло стянуло, но голос не дрогнул. — Если это снимет с вас часть страха. Но… — она оглядела толпу, — знайте: если вы будете сжигать каждого, кто хоть как-то не похож на вас, вам скоро некому будет защищать вас от Леса.
— Угрожаешь? — тонко спросила визгливая.
— Предупреждаю, — ответила она.
Первый камень прилетел не от Войта и не от стариков.
Из-за спин, низко, снизу. Его метнул мальчишка лет двенадцати, тот самый, что днём спрашивал, «какие боги большие».
Камень был небольшой, гладкий, но бросок — злой.
Он ударил Мирию в висок.
Боль была тупой, как удар кулаком с костяшкой. В глазах вспыхнули белые круги, кровь тёплой струйкой потекла по щеке. Мир на миг накренился.
Она ухватилась за косяк, чтобы не упасть.
Внутри, там, где весь день плыло глухое «держаться», что-то рванулось. Не мысль — рефлекс. Сила, которую она привыкла держать глубоко, не спрашивая, прошибла тонкую корку самообладания и рванулась к коже.
Загудело.
Не воздух — кость. По позвоночнику прошёл удар, как если бы по нему снизу доверху провели мокрой горячей рукой. В груди что-то сжалось, потом разжалось, выталкивая наружу.
Дверь вдруг распахнулась.
На пороге стоял Страж.
— Выходи, — сказал он. — Они всё равно тебя меньше бояться не станут, если спрячешься.
Шана за его спиной сверкнула глазами:
— Только рот фильтруй, девка. А то я тебе потом и Силой не помогу.
Мирия встала. Нога ответила болью, но держала. Костыль под мышкой, рука на косяке. Она вышла наружу.
Деревня смотрела на неё, как на зверя, которого сами же и вырастили.
Не было пока ни факелов, ни камней в руках. Только взгляды.
Кто-то — виноватые, опущенные: Наста, прижимавшая к себе ребёнка; Рина с корзиной белья. Кто-то — настороженные, колючие: Войт, пара стариков, у которых слишком много мёртвых за плечами.
— Я… — начала она и осеклась. Гордое «я спасла» застряло. В Обители так говорили в свитках. Здесь — нет.
— Я делала то, чему меня учили, — сказала она честно. — Учили выжигать Скверну, если она берётся за живое. Учил ли вас кто-то другому, я не знаю. Но там, где я была, нас учили так.
— Учили, — тихо переспросила одна из баб. — А кто тебя учил? Ведьмы других лесов?
— Богиня, — чуть слышно сказала Мирия. — И люди, что ей служили.
Шана вскинула голову, но не перебила.
— Я не хотела вам зла, — продолжила Мирия. — Я не хочу вам зла. Если бы я ничего не сделала, Игнат умер бы хуже. И вместе с ним… — она обвела глазами толпу, — …ещё кто-то. Это я знаю. Не из книг — по… тому, что во мне.
— А откуда в тебе это? — не выдержал Войт. — Не от нашей же земли.
— Не от вашей, — спокойно ответила она. — Но и не от Леса.
Повисла тяжёлая пауза.
Страж первым отвёл взгляд.
— Слушайте, — сказал он, обращаясь к своим. — Мы все любим простое. Чтобы была корова, земля под ногами и Лес, который жрёт только тех, кто сам к нему полез. Но сейчас время не простое. Олени с чёрной кровью к нам уже сами приходят. Хотите — гоните её. Хотите — живите с тем, что она здесь. Но решать будете головой, а не языком.
— Мы… — пробормотала Наста, крепче прижимая ребёнка, — мы благодарны. За Игната. Просто… страшно.
— Мне тоже, — сказала Мирия. — Мне… здесь всё страшно. Лес, Скверна, даже костёр в печи. Но страшнее — сидеть и ничего не делать.
Она сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало.
Шум снова поднялся, но уже не таким грозным валом. Больше шёпоты, меньше крика.
Слово «ведьма» сегодня уже звучало. Завтра будет звучать громче. Послезавтра найдёт себе повод.
Мирия это понимала.
Понимал и мир — по тому, как под ногами глухо отзывало: дальше здесь ей долго не дадут задержаться.
Но пока Игнат дышал.
Пока Шана ворчала, перевязывая ему обожжённую грудь.
Пока Страж смотрел на неё не как на «беглую беду», а как на человека, который сделал за него грязную работу.
Этого хватит — на день.
Дальше — будет уже другая песня.
***
Сначала было тихо.
После ночи в сарае и криков Игната деревня будто выдохлась. Полдень прошёл в глухой, усталой суете: женщины таскали воду, мужчины чинили забор у болота, дети шептались и косились в сторону хижины Шаны, но близко не подходили.
Мирия сидела у двери, слушая, как трещат в печи поленья и как Шана ругается на травы:
— Не так сушат, не так вяжут… Всему вас, дурней, учи, — ворчала она сама на себя, перебирая стебли.
Игнат дышал ровно. Лицо его было по-прежнему белым, как тесто, и от груди шёл запах смолы и палёной плоти. Но Скверна больше не шевелилась под кожей — Мирия чувствовала это так же ясно, как пульс в собственной шее.
К вечеру воздух сгустился.
Небо опустилось ниже, по крышам поползла низкая, рваная туча. Лес за деревней стал темнее обычного. В таком воздухе шёпот слышался дальше, чем нужно.
— …сама огонь ведёт…
— …мало того, что Скверну будит, так ещё и людей жжёт…
— …когда-нибудь Лес на нас весь ляжет…
— Они боятся, — тихо сказала Мирия. — И правильно. Я тоже боюсь.
Шана хотела что-то ответить — не утешить, у неё это плохо выходило, — но не успела.
За стеной хлопнула дверь, потом ещё одна. Послышался тяжёлый шаг, потом второй, третий. Гул голосов поднялся, как пчелиный рой.
— Опять, — выдохнула старуха. — Рано.
В этот раз крик не ждал ночи.
— ША-НА! — заорали у двери. — Открывай или сами войдём!
Дверь содрогнулась от удара плечом.
— Да чтоб вас… — выдохнула знахарка, поднимаясь. — Сиди, — бросила она Мирии. — На этот раз так просто не отстанут.
Но, прежде, чем она успела дойти до засовов, случилось другое.
Факел.
Его бросили не в воздух, не в стену — прямо в дверь. Смоляная головка, уже прогоревшая наполовину, ударилась, отскочила, сыпанув горячими каплями, и застряла в трещине у косяка.
Сухое дерево загудело.
Огонь ухватился за щепу, за старый, высохший мох в щели. По доске побежали жёлтые языки.
— Ах вы… — Шана рванулась к двери. — Каждому бы по заднице этим факелом…
Мирия опередила.
Не головой — телом. Её крик ещё не родился, а руки уже рванулись вперёд.
Сила сорвалась, как кашель.
Не приготовленная нота, не молитва. Глухой, резкий толчок изнутри, как если бы кто-то ударил по грудной кости изнутри кулаком. Воздух перед ней сгустился, стал плотным, как вода.
Факел взорвался короткой вспышкой.
Огонь разлетелся в стороны, как разбитое зеркало. Смоляные капли, только что лизнувшие дверь, сорвались, завертелись в воздухе, словно кто-то подбросил их горстями, и полетели назад — туда, откуда прилетел факел.
Крик снаружи был один.
Не визг толпы — один, обрезанный.
Кто-то, стоявший ближе всех к двери, не успел отшатнуться. Огонь ударил в него не пламенем, а тяжёлыми, липкими сгустками. Смола, ещё недогоревшая, прилепилась к лицу, к груди, к рукавам.
На миг Мирия увидела через щель: рыжая борода, раскрытый рот, округлившиеся от ужаса глаза — и как всё это накрывает пламя.
Человек загорелся, как сухая кукла.
Не сразу целиком. Сначала борода и брови — вспыхнули белёсым светом. Потом полоса по груди, где смола впиталась в грубую ткань. Потом рука, которой он по привычке махнул, пытаясь стряхнуть огонь, — и размазал пламя по себе же.
— ВОДЫ! — завопил кто-то. — ВОДЫ!
— Стой! — орал Страж. — Не лезь!
Толпа рванулась в стороны. Кто-то попытался сбить пламя полой кафтана — поймал его на себя. Кто-то просто стоял, парализованный, глядя, как сосед превращается в живой факел.
Крики пошли выше, тоньше.
Запах горелой шерсти, волос, кожи вонзился в хижину, даже не через щели — сквозь разум. Мирия зажала ладонью рот. Сердце в груди рвалось, готовое снова толкнуть Силу вперёд — добить, тушить, сделать хоть что-то.
Она стиснула зубы.
— Не смей, — хрипло сказала Шана, вцепившись ей в запястье. — Сейчас ещё раз махнёшь — полдеревни вспыхнет. Они сами его зажгли.
Снаружи кто-то сумел-таки перевернуть на горящего бочку с водой. Огонь загасили — не сразу, не до конца. По земле поползло облако пара и вони.
— Он… — выдохнула Мирия. — Он умер?
Шана прикрыла дверь, насколько позволяли обгоревшие доски. В щели всё ещё тлели угольки.
— Скорее всего, — сказала она после короткой паузы. — Если нет — лучше бы умер. — Она зло сплюнула. — Сам в факел сунулся.
Гул снаружи сменился прерывистым, рваным шёпотом.
— Она… его…
— Это она подбросила!
— Видел? Огонь сам развернулся!
— Это не просто ведьма. Это… чёрт знает что.
— Сиди, — повторила Шана. — Сейчас не выйдешь — потом ещё хуже. Должны догореть до конца — и они, и их крики.
Они сидели, пока шум не схлынул к вечеру.
Кто-то унёс обгоревшее тело к краю деревни. Кто-то оттаскивал детей подальше от обгоревшей двери Шаны. Кто-то уже шёпотом говорил: «надо звать тех, у кого руки покрепче.
К ночи у двери было пусто.
Но Мирия знала: это — не конец, а пауза.
Они ушли не потому, что передумали. Они ушли за теми, кто умеет бить сильнее. В их глазах не было уже «спасибо за Игната» — только «надо её убрать, пока она не сожгла нас всех».
Они вернутся, знала она. С теми, кто любит костры больше, чем правду.
Глава XI. Огонь против ведьмы
«Когда люди боятся, они сначала ищут виноватого,
и только после задумываются
о вине виноватого».
Терон
***
Ночь на Глухую-Рощу легла тяжело.
Затянул моросящий дождь оставляя на земле мокрую грязь и в воздухе — сырую сырость. Небо нависло низко, без звёзд. Лес стоял стеной, чёрной, глухой.
В хижине Шаны было тесно и душно.
Игнат лежал на лавке у стены, под старыми тулупами. Грудь — чёрное, блестящее пятно мази, под которой прятались выжженные вчера сквозь мясо ходы Скверны. Веки вздрагивали. Дыхание было частым, но ровнее, чем ночью.
— Жить будет, — буркнула Шана, поправляя повязку. — Если сам не решит по Ту Сторону уйти. А если решит — обещаю переубедить.
Мирия сидела у двери.
Костыль — под рукой. Сумка собрана наполовину: травы, письмо Бала, обрывки пергамента. В груди стояла тугая, глухая тяжесть. Весь день она ловила на себе взгляды — косые, прямые, любопытные, испуганные.
«Ведьма», — шептали за окном.
«Спасительница», — никто вслух не сказал.
— Может, мне… уйти, пока всё не остыло? — негромко сказала она. — Пока ещё никто не поставил костёр.
— Костёр без дров не горит, — отозвалась Шана. — А ты им сейчас — самая смолистая полешка. Уйдёшь — начнут жечь друг друга. Подождём, посмотрим, кого у них больше — языков или голов.
За стеной загудело.
Не обычный деревенский шум — не лай, не смех, не плач ребёнка. Плотный гул множества голосов, в котором уже заранее слышались не вопросы, а обвинения. Шаги по грязи — тяжёлые, вязкие. Хриплое шипение смоляных факелов.
Кто-то ударил в дверь так, что в косяке что-то хрустнуло.
— Шана! — прорезал гул знакомый голос Войта. — Открывай, старая!
— Не успели, — проворчала знахарка, не двигаясь и громче добавила в сторону двери. — Замок у меня на языке. Попробуй сними.
Удар повторился. Уже не один — несколько. Дерево застонало. Запах дыма просочился в щель — мокрая смола, свежий огонь.
— Выходи, ведьма! — визгливый бабий голос протиснулся сквозь доски.
Слово, которое вечером ещё шло шёпотом, сегодня выкрикнули в полный голос.
— Началось, — спокойно сказала Шана. — Я рассчитывала, у них ещё хотя бы день совесть с трусостью поспорят. Не угадала.
Она поднялась, кивнула на лавку:
— Сиди. Не высовывайся, пока я с ними говорю. Если смогу — разверну их языки в другую сторону.
Засов с лязгом отъехал. Дверь распахнулась внутрь, впуская шум и рыжий огонь факелов.
Перед хижиной стояла толпа.
Человек двадцать — почти вся деревня, кто мог держать в руках хоть что-то тяжелее ложки. Мужики с вилами, топорами, дубинами. Бабы с факелами и камнями. Лица — бледные, вытянутые. Глаза — блестят, как у загнанных зверей.
Страж стоял сбоку, плечами к стене. Руки скрещены. Оружия в руках не держал. Лицо каменное, взгляд тяжёлый. Рядом — Марек, с луком за спиной, но без стрел на тетиве.
— Чего вам тут опять надо на ночь глядя? — сурово спросила Шана, перекрывая половину проёма собой.
— Поговорить, — первой выступила визгливая баба. Платок на лбу, глаза красные. — По-людски.
— По-людски ко мне без факелов ходят, — отрезала знахарка.
— Мы, — процедил Войт. — К ней.
Он ткнул пальцем в темноту за спиной Шаны.
Мирия, несмотря на приказ, поднялась. Вышла в проём, опираясь на костыль. Свет факелов упал ей на лицо.
Шёпот прокатился по толпе: одни перекрестились, другие, наоборот, отступили на шаг.
Она слишком выбивалась из их мира. Слишком ровные черты, слишком чистая кожа, слишком прямой взгляд. В Обители это было обычным. Здесь — вызывало суеверный протест.
— Глянь, — пробормотал один из мужиков. — Как на образах в городе. Только наши образа людей не жгут.
— Пока, — мрачно отозвалась женщина с двумя косами.
— Страж, — заговорила Наста, прижимая к себе ребёнка, — ты у нас староста. Ты сам говорил: нам тут жить, Лес с одной стороны, болото с другой. А теперь ещё и… это. — Она кивнула на Мирию. — Нам страшно.
— «Это» вчера вашего Игната от Скверны отодрало, — сухо сказала Шана. — Или ты уже забыла, как он у меня на печи выл?
— Не забыла, — Наста прижала сына сильнее. — Я благодарна. Но… — она беспомощно посмотрела на других, — всё равно страшно. Ты же видела, что с ним стало…
Взгляд её дёрнулся к чёрной полосе земли, где еще вечером лежали останки Войта. Кровь ещё не до конца смылась.
— Он сам лез с топором, — глухо сказал Страж. — Я ему кричал: «не трогай».
— Я не хотела… — начала она.
— Не хотела! — передразнил он. — А толку, что не хотела, если от мужика одна головешка осталась.
Мирия подняла голову.
— Хватит, — вмешался Марек. — Вы все видели, как сначала факелы к Шаниной стене тянули. Кто первый смолой в дверь швырнул? Ты, Войт.— Он посмотрел ему в глаза. — Ты её к Силе и подталкивал.
— Я… — Войт запнулся, но тут же прикрылся: — Я за детей своих боялся! И теперь буду. Пока эта… — опять кивок на Мирию, — …здесь.
— Страж, — подняла голос седая бабка, — ты у нас за порядок. Ты ей веришь? Ты знаешь, кто она? Откуда? У нас прежде из Леса люди не приходили. Кто ушёл — либо там, либо земля его приняла. А эта пришла. И Лес её не взял. Нечисто это.
— Я… — тихо сказала Мирия, — не из Леса. Я из Обители.
— Тем хуже, — отозвался мужик с вилами. — Там боги живут. А боги про нас вспоминают только когда беда. А тут вдруг их дочка к нам… сама? Не верю.
Шана зло сплюнула себе под ноги.
— Слушайте, — Страж поднял руку. Голос его перекрыл шум. — Можно орать до утра, можно костёр ставить, можно ведьмой каждого, кто не в нашей грязи родился, назвать. Вопрос простой: после этого Скверна к вам перестанет лезть? Лес отодвинется? Болото высохнет?
Ответа не было.
— Я не могу, — продолжал он, — просто так отдать вам человека, который вчера нам жизнь спас. Называть это «правдой» у меня язык не поворачивается. Но и держать здесь ту, кого каждая вторая сейчас видит в ночных кошмарах, я тоже не могу. Деревня — не Обитель. Стены тоньше.
Он говорил как человек, которого рвут между несколькими долгами.
— Что предлагаешь? — резко спросила Шана. — Вынести её сейчас, связать, в Лес сунуть? Одну?
— Лучше так, чем на костре, — глухо ответил Страж. — Я не дам вам жечь её живьём под моей дверью. Но и оставаться ей здесь дольше… — он встретился взглядом с Мирией, — …нельзя.
Она кивнула.
— Я уйду, — сказала негромко. — Сегодня. Сейчас. Я уже собралась. — Горло стянуло, но голос не дрогнул. — Если это снимет с вас часть страха. Но… — она оглядела толпу, — знайте: если вы будете сжигать каждого, кто хоть как-то не похож на вас, вам скоро некому будет защищать вас от Леса.
— Угрожаешь? — тонко спросила визгливая.
— Предупреждаю, — ответила она.
***
Первый камень прилетел не от Войта и не от стариков.
Из-за спин, низко, снизу. Его метнул мальчишка лет двенадцати, тот самый, что днём спрашивал, «какие боги большие».
Камень был небольшой, гладкий, но бросок — злой.
Он ударил Мирию в висок.
Боль была тупой, как удар кулаком с костяшкой. В глазах вспыхнули белые круги, кровь тёплой струйкой потекла по щеке. Мир на миг накренился.
Она ухватилась за косяк, чтобы не упасть.
Внутри, там, где весь день плыло глухое «держаться», что-то рванулось. Не мысль — рефлекс. Сила, которую она привыкла держать глубоко, не спрашивая, прошибла тонкую корку самообладания и рванулась к коже.
Загудело.
Не воздух — кость. По позвоночнику прошёл удар, как если бы по нему снизу доверху провели мокрой горячей рукой. В груди что-то сжалось, потом разжалось, выталкивая наружу.
