Ладонь тяжёлого существа прошлась по полу чуть в стороне.
Камень не выдержал. Треснул, как лёд весной. Плита, на которой они стояли, поехала вперёд и вниз, как глыба, отломившаяся от берега. Удар отозвался в ногах у всех сразу.
Агния подбросило, опрокинуло на спину. Воздух вышибло из груди.
Голем повернул голову.
Одно равнодушное лицо. Ни удовольствия, ни злобы.
— АГНИЙ! — Аллай даже не понял, что заорал вслух.
Голем, словно откликнувшись на звук, перевёл взгляд на него. Свет факела, дрожащий в руке младшего, отразился в идеально чистых глазах. Существо сделало шаг. Не быстро — размеренно, как часы отмеривают последние минуты чьей-то жизни.
Нихай шагнул между Аллаем и големом, выставив вперёд копьё. Руки дрожали, но держал он его крепко.
Время сжалось.
Рахим выдохнул и выпустил стрелу почти в упор. Она вошла в грудь голема, вошла на ладонь — и застряла. Кровь не брызнула. Только кожа вокруг вспухла, словно туда вдавили лишний камень.
Голем отвёл взгляд от Аллая — на древко стрелы. Смотрел так же, как смотрел на факел: на что-то непривычное.
— Беги, — хрипя, повторил Агний. Он уже поднялся на одно колено, в другой руке — короткий нож. Он больше не рассчитывал убить это. Теперь он только отвлекал.
Он снова шагнул вперёд — уже без меча.
Нихай, сглотнув, ударил копьём в пах. Острие вошло в плоть, упёрлось во что-то твёрдое. Он дёрнул — не вышло. Существо даже не вздрогнуло.
Рука голема пошла вбок, коротким, скупым движением, как человек отбрасывает мокрую тряпку.
Нихая ударило первым.
Копьё, вонзившееся в плоть голема, стало для него якорем. Рука существа, скользнув по древку, задела его плечо. Всё, что было от шеи до таза, на миг превратилось в нелепо выгнутый силуэт. Потом мясо, кость, кожаная куртка — всё это спрессовалось в один мокрый, тяжёлый звук.
По той же дуге задело и Агния.
Не осталось даже крика.
Тело, ещё секунду назад такое надёжное, с привычной линией плеч и шрамом на подбородке, превратилось в нечто. Кровь тонкой дугой ударила Аллаю по щеке и по губам. На язык попало солёное, тёплое.
Мир «потемнел».
Казим рванулся вбок, пытаясь обойти тварь по дуге. Нога поехала по мокрому камню — нашла не опору, а кровь. Он поскользнулся, и вместо обхода — влетел прямо в «объятия».
Голему даже не пришлось ничего делать — просто сомкнул руки.
Одно движение. Без эмоций, без усилия. И от Казима остался только бесформенный мешок, наполненный обломками костей.
Лишь Рахим ещё стоял. Стоял насмерть.
Он держал лук, словно не знал ничего другого. Пальцы сами находили тетиву. В глазах — одна, последняя упрямая мысль: «ещё выстрелю».
Голем шагнул.
Каждый его шаг заставлял дрожать сосуды. В одном из них тело дёрнулось всем телом; жидкость взметнулась, ударилась о верх и стекла обратно.
Рахим выпустил вторую стрелу — в лицо, в единственное место, которое хоть как-то походило на уязвимое.
Она вошла в глаз.
Там наконец брызнула настоящая кровь — густая, чёрная, как расплавленный металл. Она не фонтанировала — стекала плотной струёй. Голем дёрнул головой, издав звук, похожий на скрежет железа о железо. Шаг сбился — на миг.
Он ударил сверху, как молот.
Рука прошла короткой дугой. Рахим не успел ни уйти, ни закрыться. Удар смял его, как тонкую глиняную фигурку. Он упал тяжёлым кулем, из него медленно потекла тёмная жижа. Понять, что из того, что торчало, было куском стрелы, а что — кость, уже было невозможно.
Аллай лежал на потрескавшемся полу, не двигаясь. Его отбросило туда ударной волной. Рука всё ещё вцеплена в рукоять меча, который он даже не успел вытащить.
Голем, похоже, его «забыл».
Его интерес к живым проявлениям удовлетворился. Механизм сделал своё дело. Теперь он разворачивался обратно, к своим сосудам.
Перед уходом существо, как бы походя, провело ладонью по ряду колб…
Личинки внутри слегка шевельнулись — кто пальцем, кто рёбрами, кто всем телом разом. Жидкость плеснула внимательнее. Несколько глаз, зашитых кожей, дрогнули под плёнкой, будто пытаясь распахнуться.
И снова замерли.
«Спят», — прозвучал в голове общий шёпот. — «Пусть спят. Не буди».
Голем шёл вглубь, туда, где тьма была ещё гуще.
Аллай долго не двигался.
Пол был холодным. Кровь на лице быстро остыла и спеклась. Внутри всё кричало. Наружу не выходило ни звука.
Он поднялся только тогда, когда тишина стала полной.
Он не видел дороги. Бежал, падал, полз на четвереньках, сдирая ладони в кровь, вонзая пальцы в каждую щель, в каждый выступ.
В голове гудел общий, липкий звук — в котором сплелись голос чудовища, тихие шорохи тех, кто спит в колбах, и его собственный вой.
Ни о кладе, ни о золоте, ни о братьях он уже не думал.
Только: «прочь».
…
— Там, — прошептал он потом, вцепившись пальцами в ворот чужого плаща, — там… не наше. Там не люди.
— Мы знаем, — тихо ответил Арей. — Потому и здесь.
…
Астар закончил писать, свернул бумагу в маленький свиток, привязал к лапе ворона. Птица терпеливо дождалась, пока узел затянут, потом взмахнула крыльями и взлетела — в небо, где её силуэт быстро растворился в мутном свете.
Аллай лежал на холодной земле, вцепившись пальцами в камень, и не видел, как улетает эта весть.
В голове у него всё ещё звучали слова:
«Беги, беги, младшенький. Точнее — единственный».
А где-то глубоко под ними, под слоями породы и стекла, сотни бледных тел в колбах продолжали дышать.
Для этих тел пятеро с карниза были всего лишь небольшой помехой в длинной работе. Для мира — первой трещиной, к которой Хранителям ещё успеют приложить руку.
«Кто родился под куполом, тому труднее всего поверить,
что под ногами у него — не только мрамор,
но и могут быть чьи - то кости».
Терон
Обитель Душ была выстроена так, будто её не строили, а извлекали из света.
Белый мрамор здесь не просто держал своды — он как будто сам изнутри сиял, мягко, без ослепительного блеска. По его поверхности тянулись тонкие светящиеся прожилки, подобные жилкам листа на солнце или нитям тончайшей паутинки. Иногда казалось: если приложить ухо к стене, можно услышать, как через них струится Песнь.
В любом другом доме такое тепло под пальцами говорил бы о живых людях за стеной — о кухнях, очагах, о чьих-то голосах. Здесь за мрамором тоже было чьё-то дыхание, но его звали «потоками».
Зал, в котором сидела Мирия, был слишком велик для одного человека.
В Обители её давно уже не считали ребёнком. Слишком взрослая, чтобы сидеть на полу у ног Певцов, и всё ещё слишком юная, чтобы её пускали в залы, куда ходят только те, кому давно не считают годы.
Серая туника сидела на ней так, что даже самый рассеянный взгляд понимал: это не стеклянная фигурка с витража. Стройная, вытянутая, она казалась чуть легче, чем должна была быть, будто часть её веса оставалась где-то в Песни. Грудь намечалась мягкой линией, без излишеств, которых так любили на резных статуях; талия была узкой, бёдра — плавными, и туника скорее угадывала эти линии, чем скрывала.
Длинные волосы были стянуты лентой на затылке, но лента лишь делала вид, что держит их. Пряди снова и снова выскальзывали, ложились на плечи и спину мягкими волнами. В свете витражей они то уходили в чистый свет, то становились почти серебряными — не холодным металлом, а тёплым, живым отблеском.
Лицо в Обители любили рисовать правильным: ровный лоб, тонкий нос, замкнутый рот. У Мирии было живое. Кожа — светлая, но не мраморная: на скулах легко выступал румянец, если она злилась или смущалась. Глаза — слишком большие для иконописной меры, пронзительно голубые, с тонкой чёрной окантовкой по краю радужки, из-за чего зрачок казался глубже. В самой синеве иногда вспыхивали белые искорки — то ли отблеск витража, то ли что-то своё. Когда она поднимала взгляд от фолианта, казалось, что смотрит не на страницу, а чуть дальше, сквозь неё.
Рот у неё был упрямым. Даже когда она молчала, губы держались так, словно ещё одно несказанное слово уже стучит по зубам и просится наружу.
Высокий свод терялся в молочном полумраке. Стройные колонны сдерживали его без усилия. Между ними гулял свет от витражей. Один длинный стол из белого камня, покрытый сетью еле заметных символов, один раскрытый фолиант, одна ученица в серой тунике — и ничего больше.
Других детских голосов в Обители эти стены не слышали.
Дети здесь не рождались. По коридорам ходили Певцы, служители, Хранители свитков, редкие посланцы из внешнего мира. У каждого — своя нота. Но у Мирии иногда было чувство, что все эти голоса звучат поверх, как напев над слишком глубокой водой, а настоящая, тяжёлая Песнь идёт где-то «под ними», в темноте.
Сейчас она не слушала ни то, ни другое.
Скользя глазами по строкам, она всё равно возвращалась взглядом к витражу.
Тот самый, знакомый с детства: трое над кругом.
Слева — Мара’Аррия, в одеждах цвета утреннего тумана, с вытянутыми вперёд ладонями. Из них тонкими серебристыми потоками лились души, похожие на крошечные светлячки.
Справа — Хор’Аррес, в тяжёлых доспехах, окружённый густой, но не мёртвой Тьмой. В руках у него высоко поднятый клинок, оплетённый рунами, от которого во все стороны расходились круги — не воды, Песни.
В центре — Вал’Аллариэль, менее внушительный на вид, чем брат, но именно вокруг него шли горы, моря, облака, города. Он держал ладонями — не предмет, а «Круг»: пустой в середине, очерченный золотом по краю.
В детстве ей казалось, что стекло действительно поёт.
Мирии иногда казалось, что каждый новый слой знания не утешает, а крадёт у неё почву. В детстве говорили: «Чем больше знаешь о Троих, тем спокойнее». Ей же с каждым уроком становилось только беспокойнее, будто кто-то незримый аккуратно достает из-под неё по одному кирпичику.
В ясные дни витражи заливали зал такими красками, что воздух густел, как мёд. Тогда свет вокруг Мары был ярче всех: мягкий, ровный, надёжный. Хор — чёткий, как граница тени. Вал — между ними, тёплый.
В последнее время всё изменилось.
Сегодня свет падал нехотя. Зелёные и синие куски стекла ещё держались, но там, где бежали тонкие золотые линии от рук Мары к Кругу, краска будто выцвела. А руны Хора казались грубее, темнее.
Страницу под пальцами повело.
Буквы сползлись в серое мерцание, как песок в часах. Она уставилась в строчку, где было написано что-то о «равновесии трёх Кругов», но видела только блекнущий на стекле свет.
— Леди Мирия, — негромкий голос раздался у самого уха так, будто не звук шёл по воздуху, а щёлкнула знакомая нота, к которой Обитель привыкла, — у тебя с текстом что-то неладно? Или буквы разбежались подобно бусинам из порванного ожерелья, и ты их собрать не можешь?
Она вздрогнула.
Терон стоял у конца стола, опираясь на посох. Его нельзя было назвать стариком — в Обители «старость» вообще не имела привычных людям очертаний, — но в лице уже было много прожитых нот.
Высокий, сухой, с длинными узловатыми пальцами. Волосы с проседью собраны в нетугой узел на затылке. Лицо — резкое, как у человека, который слишком часто говорил «нет» тем, кому проще было бы сказать «да». Глаза — тёмные, уставшие, но живые.
От него пахло старой бумагой, каменным холодом и ещё чем-то… похожим на «ночной воздух у открытой створки», откуда иногда веет сыростью глубин.
— Прости, учитель, — сказала Мирия. — Сегодня… витраж иначе выглядит.
Он проследил её взгляд.
На миг в его глазах вспыхнуло что-то совсем человеческое — боль, вина, злость — и так же быстро ушло под привычную гладь.
— Витраж тот же, — отозвался он. — Меняется свет. И те, кто под ним сидят. — Он помолчал. — И то, что выше.
Он подошёл ближе и положил ладонь на край раскрытой книги.
— Сегодня, леди Мирия, — произнёс он, — у нас с тобой последний урок о Троих.
— Последний? — вырвалось у неё.
— Последний из тех, что можно вычитать из свитка, — поправил он. — Дальше начнутся те, которые нельзя положить на камень. — Он чуть наклонил к ней фолиант. — Начнём?
Страница была исписана древними рунами, похожими на переплетение корней. Вверху, крупнее, стоял заголовок: «О Троих, склонённых над Кругом пустым».
— Сегодня, — Терон чуть усмехнулся, — сегодня мы будем не только читать, но и смотреть.
Он слегка ударил посохом в пол.
Звук был не громким, но лёгкий звон прошёл по залу не ушами, а где-то в груди. Над столом поднялась тонкая дымка — как дыхание в зимнем воздухе, — и сжалась в ровный круг.
Круг разделился на три дуги. Над каждой вспыхнул простой знак: над первой — искра, над второй — маленький завиток, похожий на спираль, над третьей — короткий штрих, перечёркивающий край круга.
— В начале, — заговорил Терон, — был Круг. Возможность. Место на полях свитка, которое Писцы обвели: «здесь начнётся новый мир».
Он провёл посохом по первой дуге.
— В Круг полился Свет. Живой, быстрый, желающий быть всем сразу: и камнем, и птицей, и мыслью. Ему нужна была форма. Тьма дала ему её. Не та, что в углах комнат прячется, — первичная, вязкая, терпеливая. Та, которая помогает из Света лепить материи.
Над первой дугой возникла тень женщины — прозрачная, как на витражах. Над второй — мужчины с каменной чёткостью черт. Над третьей — высокой фигуры в броне.
— Когда над Кругом склонились Мара, Вал и Хор, — продолжал он, — Свет и Тьма послушались их.
— Вал сплёл из Тьмы кости мира: поднял горы, разлил моря, начертал русла рек. Мара провела по этому телу Песнь, вселяя в него души, имена, память. Хор обвёл всё, что они сделали, невидимым кругом меча — тем, что отсекает лишнее и чужое.
Он коснулся посохом трёх знаков.
— Мара — Песнь и души. Вал — кости и законы Мирра. Хор — граница и отсечение. Они равны в Силе, но каждый поёт свою партию.
— А кто… — Мирия помедлила, — …поднял сам Круг? Вы сказали — Писцы?
Он чуть приподнял бровь.
— В некоторых старых песнях так и говорится, — осторожно ответил он. — «Те, кто чертят круги и пишут ноты на полях». Мы о них не поём громко. — Он вздохнул. — Но след их работы везде. Особенно там, где мир уже поломан.
Слова «поломан» и «особенно там» отдались в ней глухим звоном.
— В наших книгах, — продолжил Терон, — Писцы — те, кто задумал саму схему: Большой Круг, Малый Круг, связь между ними. Но, Троим, — он посмотрел на витраж, — дается свобода творить дальше на свое усмотрение, но не отходя от начертанных схем далеко. А Писцы… — он чуть усмехнулся, — …лишь собирают дань и сглаживают, по мере сил, неровности.
Мирии понравилось слово «дань» меньше, чем «свобода».
— Большой Круг, или как его чаще называют - «Купол», — сказал Терон, — это кожа мира. То, что отделяет нас от того, что вовне. Через него идёт Песнь наверх.
Он провёл посохом ниже.
Под куполом, в центре, вспыхнул второй круг, меньший.
— Малый Круг, — продолжал он, — Сердце. Здесь извлекается и разливается по миру Сила Троих в виде материи и душ. Он помогает Троим творить. Он содержит в себе память обо всех живых и не живых формах…
— То есть… — Мирия медленно повторила, — Малый Круг это ядро, которое все помнит? То есть там есть все образы, все формы? А Трое лишь направляют свою Силу на сотворение?
Терон посмотрел на неё чуть внимательнее.
— Именно так, — сказал он. — Да. Внутри Малого Круга есть то, что старые тексты называют «Формами». — Он произнёс слово негромко, как чужое. — Ячейки, где записаны все Песни, собрано всё. Какие тела, какие растения, из чего состоят и как выглядят горы и реки. Чтобы в следующий раз не точить одно и то же с нуля.
Камень не выдержал. Треснул, как лёд весной. Плита, на которой они стояли, поехала вперёд и вниз, как глыба, отломившаяся от берега. Удар отозвался в ногах у всех сразу.
Агния подбросило, опрокинуло на спину. Воздух вышибло из груди.
Голем повернул голову.
Одно равнодушное лицо. Ни удовольствия, ни злобы.
— АГНИЙ! — Аллай даже не понял, что заорал вслух.
Голем, словно откликнувшись на звук, перевёл взгляд на него. Свет факела, дрожащий в руке младшего, отразился в идеально чистых глазах. Существо сделало шаг. Не быстро — размеренно, как часы отмеривают последние минуты чьей-то жизни.
Нихай шагнул между Аллаем и големом, выставив вперёд копьё. Руки дрожали, но держал он его крепко.
Время сжалось.
Рахим выдохнул и выпустил стрелу почти в упор. Она вошла в грудь голема, вошла на ладонь — и застряла. Кровь не брызнула. Только кожа вокруг вспухла, словно туда вдавили лишний камень.
Голем отвёл взгляд от Аллая — на древко стрелы. Смотрел так же, как смотрел на факел: на что-то непривычное.
— Беги, — хрипя, повторил Агний. Он уже поднялся на одно колено, в другой руке — короткий нож. Он больше не рассчитывал убить это. Теперь он только отвлекал.
Он снова шагнул вперёд — уже без меча.
Нихай, сглотнув, ударил копьём в пах. Острие вошло в плоть, упёрлось во что-то твёрдое. Он дёрнул — не вышло. Существо даже не вздрогнуло.
Рука голема пошла вбок, коротким, скупым движением, как человек отбрасывает мокрую тряпку.
Нихая ударило первым.
Копьё, вонзившееся в плоть голема, стало для него якорем. Рука существа, скользнув по древку, задела его плечо. Всё, что было от шеи до таза, на миг превратилось в нелепо выгнутый силуэт. Потом мясо, кость, кожаная куртка — всё это спрессовалось в один мокрый, тяжёлый звук.
По той же дуге задело и Агния.
Не осталось даже крика.
Тело, ещё секунду назад такое надёжное, с привычной линией плеч и шрамом на подбородке, превратилось в нечто. Кровь тонкой дугой ударила Аллаю по щеке и по губам. На язык попало солёное, тёплое.
Мир «потемнел».
Казим рванулся вбок, пытаясь обойти тварь по дуге. Нога поехала по мокрому камню — нашла не опору, а кровь. Он поскользнулся, и вместо обхода — влетел прямо в «объятия».
Голему даже не пришлось ничего делать — просто сомкнул руки.
Одно движение. Без эмоций, без усилия. И от Казима остался только бесформенный мешок, наполненный обломками костей.
Лишь Рахим ещё стоял. Стоял насмерть.
Он держал лук, словно не знал ничего другого. Пальцы сами находили тетиву. В глазах — одна, последняя упрямая мысль: «ещё выстрелю».
Голем шагнул.
Каждый его шаг заставлял дрожать сосуды. В одном из них тело дёрнулось всем телом; жидкость взметнулась, ударилась о верх и стекла обратно.
Рахим выпустил вторую стрелу — в лицо, в единственное место, которое хоть как-то походило на уязвимое.
Она вошла в глаз.
Там наконец брызнула настоящая кровь — густая, чёрная, как расплавленный металл. Она не фонтанировала — стекала плотной струёй. Голем дёрнул головой, издав звук, похожий на скрежет железа о железо. Шаг сбился — на миг.
Он ударил сверху, как молот.
Рука прошла короткой дугой. Рахим не успел ни уйти, ни закрыться. Удар смял его, как тонкую глиняную фигурку. Он упал тяжёлым кулем, из него медленно потекла тёмная жижа. Понять, что из того, что торчало, было куском стрелы, а что — кость, уже было невозможно.
Аллай лежал на потрескавшемся полу, не двигаясь. Его отбросило туда ударной волной. Рука всё ещё вцеплена в рукоять меча, который он даже не успел вытащить.
Голем, похоже, его «забыл».
Его интерес к живым проявлениям удовлетворился. Механизм сделал своё дело. Теперь он разворачивался обратно, к своим сосудам.
Перед уходом существо, как бы походя, провело ладонью по ряду колб…
Личинки внутри слегка шевельнулись — кто пальцем, кто рёбрами, кто всем телом разом. Жидкость плеснула внимательнее. Несколько глаз, зашитых кожей, дрогнули под плёнкой, будто пытаясь распахнуться.
И снова замерли.
«Спят», — прозвучал в голове общий шёпот. — «Пусть спят. Не буди».
Голем шёл вглубь, туда, где тьма была ещё гуще.
Аллай долго не двигался.
Пол был холодным. Кровь на лице быстро остыла и спеклась. Внутри всё кричало. Наружу не выходило ни звука.
Он поднялся только тогда, когда тишина стала полной.
***
Он не видел дороги. Бежал, падал, полз на четвереньках, сдирая ладони в кровь, вонзая пальцы в каждую щель, в каждый выступ.
В голове гудел общий, липкий звук — в котором сплелись голос чудовища, тихие шорохи тех, кто спит в колбах, и его собственный вой.
Ни о кладе, ни о золоте, ни о братьях он уже не думал.
Только: «прочь».
…
— Там, — прошептал он потом, вцепившись пальцами в ворот чужого плаща, — там… не наше. Там не люди.
— Мы знаем, — тихо ответил Арей. — Потому и здесь.
…
Астар закончил писать, свернул бумагу в маленький свиток, привязал к лапе ворона. Птица терпеливо дождалась, пока узел затянут, потом взмахнула крыльями и взлетела — в небо, где её силуэт быстро растворился в мутном свете.
Аллай лежал на холодной земле, вцепившись пальцами в камень, и не видел, как улетает эта весть.
В голове у него всё ещё звучали слова:
«Беги, беги, младшенький. Точнее — единственный».
А где-то глубоко под ними, под слоями породы и стекла, сотни бледных тел в колбах продолжали дышать.
Для этих тел пятеро с карниза были всего лишь небольшой помехой в длинной работе. Для мира — первой трещиной, к которой Хранителям ещё успеют приложить руку.
Глава I. Уроки Мирра Творения
«Кто родился под куполом, тому труднее всего поверить,
что под ногами у него — не только мрамор,
но и могут быть чьи - то кости».
Терон
***
Обитель Душ была выстроена так, будто её не строили, а извлекали из света.
Белый мрамор здесь не просто держал своды — он как будто сам изнутри сиял, мягко, без ослепительного блеска. По его поверхности тянулись тонкие светящиеся прожилки, подобные жилкам листа на солнце или нитям тончайшей паутинки. Иногда казалось: если приложить ухо к стене, можно услышать, как через них струится Песнь.
В любом другом доме такое тепло под пальцами говорил бы о живых людях за стеной — о кухнях, очагах, о чьих-то голосах. Здесь за мрамором тоже было чьё-то дыхание, но его звали «потоками».
Зал, в котором сидела Мирия, был слишком велик для одного человека.
В Обители её давно уже не считали ребёнком. Слишком взрослая, чтобы сидеть на полу у ног Певцов, и всё ещё слишком юная, чтобы её пускали в залы, куда ходят только те, кому давно не считают годы.
Серая туника сидела на ней так, что даже самый рассеянный взгляд понимал: это не стеклянная фигурка с витража. Стройная, вытянутая, она казалась чуть легче, чем должна была быть, будто часть её веса оставалась где-то в Песни. Грудь намечалась мягкой линией, без излишеств, которых так любили на резных статуях; талия была узкой, бёдра — плавными, и туника скорее угадывала эти линии, чем скрывала.
Длинные волосы были стянуты лентой на затылке, но лента лишь делала вид, что держит их. Пряди снова и снова выскальзывали, ложились на плечи и спину мягкими волнами. В свете витражей они то уходили в чистый свет, то становились почти серебряными — не холодным металлом, а тёплым, живым отблеском.
Лицо в Обители любили рисовать правильным: ровный лоб, тонкий нос, замкнутый рот. У Мирии было живое. Кожа — светлая, но не мраморная: на скулах легко выступал румянец, если она злилась или смущалась. Глаза — слишком большие для иконописной меры, пронзительно голубые, с тонкой чёрной окантовкой по краю радужки, из-за чего зрачок казался глубже. В самой синеве иногда вспыхивали белые искорки — то ли отблеск витража, то ли что-то своё. Когда она поднимала взгляд от фолианта, казалось, что смотрит не на страницу, а чуть дальше, сквозь неё.
Рот у неё был упрямым. Даже когда она молчала, губы держались так, словно ещё одно несказанное слово уже стучит по зубам и просится наружу.
Высокий свод терялся в молочном полумраке. Стройные колонны сдерживали его без усилия. Между ними гулял свет от витражей. Один длинный стол из белого камня, покрытый сетью еле заметных символов, один раскрытый фолиант, одна ученица в серой тунике — и ничего больше.
Других детских голосов в Обители эти стены не слышали.
Дети здесь не рождались. По коридорам ходили Певцы, служители, Хранители свитков, редкие посланцы из внешнего мира. У каждого — своя нота. Но у Мирии иногда было чувство, что все эти голоса звучат поверх, как напев над слишком глубокой водой, а настоящая, тяжёлая Песнь идёт где-то «под ними», в темноте.
Сейчас она не слушала ни то, ни другое.
Скользя глазами по строкам, она всё равно возвращалась взглядом к витражу.
Тот самый, знакомый с детства: трое над кругом.
Слева — Мара’Аррия, в одеждах цвета утреннего тумана, с вытянутыми вперёд ладонями. Из них тонкими серебристыми потоками лились души, похожие на крошечные светлячки.
Справа — Хор’Аррес, в тяжёлых доспехах, окружённый густой, но не мёртвой Тьмой. В руках у него высоко поднятый клинок, оплетённый рунами, от которого во все стороны расходились круги — не воды, Песни.
В центре — Вал’Аллариэль, менее внушительный на вид, чем брат, но именно вокруг него шли горы, моря, облака, города. Он держал ладонями — не предмет, а «Круг»: пустой в середине, очерченный золотом по краю.
В детстве ей казалось, что стекло действительно поёт.
Мирии иногда казалось, что каждый новый слой знания не утешает, а крадёт у неё почву. В детстве говорили: «Чем больше знаешь о Троих, тем спокойнее». Ей же с каждым уроком становилось только беспокойнее, будто кто-то незримый аккуратно достает из-под неё по одному кирпичику.
В ясные дни витражи заливали зал такими красками, что воздух густел, как мёд. Тогда свет вокруг Мары был ярче всех: мягкий, ровный, надёжный. Хор — чёткий, как граница тени. Вал — между ними, тёплый.
В последнее время всё изменилось.
Сегодня свет падал нехотя. Зелёные и синие куски стекла ещё держались, но там, где бежали тонкие золотые линии от рук Мары к Кругу, краска будто выцвела. А руны Хора казались грубее, темнее.
Страницу под пальцами повело.
Буквы сползлись в серое мерцание, как песок в часах. Она уставилась в строчку, где было написано что-то о «равновесии трёх Кругов», но видела только блекнущий на стекле свет.
— Леди Мирия, — негромкий голос раздался у самого уха так, будто не звук шёл по воздуху, а щёлкнула знакомая нота, к которой Обитель привыкла, — у тебя с текстом что-то неладно? Или буквы разбежались подобно бусинам из порванного ожерелья, и ты их собрать не можешь?
Она вздрогнула.
Терон стоял у конца стола, опираясь на посох. Его нельзя было назвать стариком — в Обители «старость» вообще не имела привычных людям очертаний, — но в лице уже было много прожитых нот.
Высокий, сухой, с длинными узловатыми пальцами. Волосы с проседью собраны в нетугой узел на затылке. Лицо — резкое, как у человека, который слишком часто говорил «нет» тем, кому проще было бы сказать «да». Глаза — тёмные, уставшие, но живые.
От него пахло старой бумагой, каменным холодом и ещё чем-то… похожим на «ночной воздух у открытой створки», откуда иногда веет сыростью глубин.
— Прости, учитель, — сказала Мирия. — Сегодня… витраж иначе выглядит.
Он проследил её взгляд.
На миг в его глазах вспыхнуло что-то совсем человеческое — боль, вина, злость — и так же быстро ушло под привычную гладь.
— Витраж тот же, — отозвался он. — Меняется свет. И те, кто под ним сидят. — Он помолчал. — И то, что выше.
Он подошёл ближе и положил ладонь на край раскрытой книги.
— Сегодня, леди Мирия, — произнёс он, — у нас с тобой последний урок о Троих.
— Последний? — вырвалось у неё.
— Последний из тех, что можно вычитать из свитка, — поправил он. — Дальше начнутся те, которые нельзя положить на камень. — Он чуть наклонил к ней фолиант. — Начнём?
Страница была исписана древними рунами, похожими на переплетение корней. Вверху, крупнее, стоял заголовок: «О Троих, склонённых над Кругом пустым».
— Сегодня, — Терон чуть усмехнулся, — сегодня мы будем не только читать, но и смотреть.
***
Он слегка ударил посохом в пол.
Звук был не громким, но лёгкий звон прошёл по залу не ушами, а где-то в груди. Над столом поднялась тонкая дымка — как дыхание в зимнем воздухе, — и сжалась в ровный круг.
Круг разделился на три дуги. Над каждой вспыхнул простой знак: над первой — искра, над второй — маленький завиток, похожий на спираль, над третьей — короткий штрих, перечёркивающий край круга.
— В начале, — заговорил Терон, — был Круг. Возможность. Место на полях свитка, которое Писцы обвели: «здесь начнётся новый мир».
Он провёл посохом по первой дуге.
— В Круг полился Свет. Живой, быстрый, желающий быть всем сразу: и камнем, и птицей, и мыслью. Ему нужна была форма. Тьма дала ему её. Не та, что в углах комнат прячется, — первичная, вязкая, терпеливая. Та, которая помогает из Света лепить материи.
Над первой дугой возникла тень женщины — прозрачная, как на витражах. Над второй — мужчины с каменной чёткостью черт. Над третьей — высокой фигуры в броне.
— Когда над Кругом склонились Мара, Вал и Хор, — продолжал он, — Свет и Тьма послушались их.
— Вал сплёл из Тьмы кости мира: поднял горы, разлил моря, начертал русла рек. Мара провела по этому телу Песнь, вселяя в него души, имена, память. Хор обвёл всё, что они сделали, невидимым кругом меча — тем, что отсекает лишнее и чужое.
Он коснулся посохом трёх знаков.
— Мара — Песнь и души. Вал — кости и законы Мирра. Хор — граница и отсечение. Они равны в Силе, но каждый поёт свою партию.
— А кто… — Мирия помедлила, — …поднял сам Круг? Вы сказали — Писцы?
Он чуть приподнял бровь.
— В некоторых старых песнях так и говорится, — осторожно ответил он. — «Те, кто чертят круги и пишут ноты на полях». Мы о них не поём громко. — Он вздохнул. — Но след их работы везде. Особенно там, где мир уже поломан.
Слова «поломан» и «особенно там» отдались в ней глухим звоном.
— В наших книгах, — продолжил Терон, — Писцы — те, кто задумал саму схему: Большой Круг, Малый Круг, связь между ними. Но, Троим, — он посмотрел на витраж, — дается свобода творить дальше на свое усмотрение, но не отходя от начертанных схем далеко. А Писцы… — он чуть усмехнулся, — …лишь собирают дань и сглаживают, по мере сил, неровности.
Мирии понравилось слово «дань» меньше, чем «свобода».
***
— Большой Круг, или как его чаще называют - «Купол», — сказал Терон, — это кожа мира. То, что отделяет нас от того, что вовне. Через него идёт Песнь наверх.
Он провёл посохом ниже.
Под куполом, в центре, вспыхнул второй круг, меньший.
— Малый Круг, — продолжал он, — Сердце. Здесь извлекается и разливается по миру Сила Троих в виде материи и душ. Он помогает Троим творить. Он содержит в себе память обо всех живых и не живых формах…
— То есть… — Мирия медленно повторила, — Малый Круг это ядро, которое все помнит? То есть там есть все образы, все формы? А Трое лишь направляют свою Силу на сотворение?
Терон посмотрел на неё чуть внимательнее.
— Именно так, — сказал он. — Да. Внутри Малого Круга есть то, что старые тексты называют «Формами». — Он произнёс слово негромко, как чужое. — Ячейки, где записаны все Песни, собрано всё. Какие тела, какие растения, из чего состоят и как выглядят горы и реки. Чтобы в следующий раз не точить одно и то же с нуля.
