Не от еды. От мысли.
— Почему мне об этом не рассказывали? — спросила она. — Почему в сказках о Хоре говорят только: «он страж, он честный, он режет лихо, но разумно»?
— Потому что сказки нужны, чтобы дети не боялись засыпать, — ответил Терон. — А не для того, чтобы они рвались под землю исправлять ошибки богов. — Пауза. — Но ты — не ребёнок. И не «простая».
Она стиснула пальцы.
— Он… — она вернулась к главному, — …всё ещё режет?
— Да, — сказал он. — Везде, где к Сердцу подбирается что-то «лишнее». Скверна, например, — самую грубую он до сих пор рубит. Но… — он чуть покачал головой, — …когда меч слишком долго точат и подпитывают, он начинает рубить там, где тоньше. Но мечом сложно вырезать красивую фигурку.
— Фермы, — чуть слышно сказала она. Слово само всплыло. Её сны ещё не показали ей залов с личинками, но чувство «неправильного выращивания» уже сидело.
Терон посмотрел на неё пристально.
— Кто тебе это слово сказал? — резко спросил.
— Никто, — честно ответила. — Просто… почувствовала, что где-то там есть те, кто «не Песнью рожден».
Он молчал дольше обычного.
— Ты видишь глубже, чем многим позволено, — произнёс он наконец. — И это… — он выдохнул, — …опасно. Но, пожалуй, уже не остановить.
Он положил руку ей на плечо.
Не как учитель ученице. Как человек, который боится, но всё равно толкает другого в тьму.
— Есть вещи, — сказал он, — о которых в Обители тебе всё равно не скажут никогда. Даже мне. О заключённом. О том, что под ним. О том, что сделали Мара и Вал, когда пытались его обуздать. — Он сжал пальцы. — Мара и Вал – знают одно, вероятно Правду. Писцы — второе, может то же самое, может нет. Люди? Как обычно ничего не знают. Тебе придётся собрать это самой.
— Зачем мне это? — спросила она. — Я… не бог. Я… не Хранитель. Я…
— Ты — та, в чью Песнь уже вписана нота Моста, — оборвал он мягко. — Ты — дочь тех, кто полез в Сердце без разрешения Писцов. И та, кто сама туда полезет, нравится тебе это или нет.
Она молчала.
Внизу, под мрамором, ударило ещё раз.
На этот раз отчётливее.
Где-то в глубине мира тяжело вздохнуло Сердце. И в этом вздохе, помимо привычного «живём», был другой аккорд: «трещим».
Мирия прижала ладонь к стене.
Холодный камень Обители не мог передать ей всего — но уже не скрывал.
Совсем глубоко, под залами, под храмами, под городами, под лесами, грохотала и шевелилась машина, собранная богами. И какой-то голос — не Терона, не Мары, не Хора — негромко, но настойчиво шептал:
«Кто - то должен сюда спуститься.
Кто - то, кто не боится не вернуться прежним».
Она ещё не знала, что это шёпот Писцов.
Пока для неё это был просто сон наяву.
Но в эту ночь, если она опять увидит в темноте купол и лежащую под ним мать, у неё уже не останется иллюзий: Малый Круг — не просто круглый узор на полу зала. Это живая, трескающаяся Темница, где заключён не только Хор, но и слишком много чужих жизней.
И её собственная Песнь уже тянется к этому
«Глядя на звёзды, удобно думать о вечности. Глядя
на очередь душ, начинаешь думать
о чьей-то бухгалтерии».
Терон
В Обители было немало мест, о которых Мирии говорили так:
— В него ты ещё успеешь войти, когда станешь старше.
— В него ходят по особому зову.
— В него… не ходят без надобности.
Зал Новорождённых стоял первым в этом негласном списке.
Официально — зал Форм. Неформально — место, где Мара «принимает» новых, а старых исправляет. Ей показывали его только на витражах и схемах. Сами двери всегда были запечатаны словом «позже».
После сна о Малом Круге и разговора с Тероном слово «позже» перестало её устраивать.
Коридор к залу не отличался от других.
Тот же белый мрамор, те же прожилки света, те же нишы со светильниками. Только чем ближе она подходила, тем плотнее становился воздух. Свет в стенах здесь был тусклее, будто не хотел отвлекать от главного.
Двери Зала были не резными, не украшенными. Гладкий каменный проём, в который вставлены две створки из серого камня, потемневшего от времени. На высоте человеческого роста — круглое углубление, в нём — плоский диск с тремя пересекающимися кругами.
— Сюда приходят только по зову, — говорил ей когда-то один из Певцов. — Или по приказу Совета.
Сейчас ни зова, ни приказа не было.
Была руна, которую Терон показал ей мельком, будто случайно, в один из прошлых уроков.
«Это — нота доступа, — сказал он тогда. — Запомни. Не спрашивай пока куда именно».
Она запомнила.
Пальцы дрогнули над диском, выстраивая в воздухе невидимый узор. В Обители ноты накладывали не столько руками, сколько намерением. Именно правильно оформленная мысль была ключом ко всему.
Руна легла на камень.
Дверь не распахнулась с гулом — просто внутри что-то щёлкнуло. Тяжесть ушла. Одна створка медленно отъехала в сторону.
Холодный, сухой воздух Зала коснулся лица.
Внутри было почти темно.
Никаких окон, никаких видимых источников света. Лишь из середины зала струилось мягкое, ровное сияние — не жёлтое, не белое, а слегка голубоватое, как свет зимней луны в морозном воздухе.
Мирия переступила порог.
Пол под ногами был из мрамора, как и почти всё здесь, но не гладкий, а чуть шероховатый. Стены поднимались вверх без украшений, терялись во тьме. Никаких колонн, никаких изображений. Всё внимание — вверх.
Воздух был плотный, как в церкви после службы. Только вместо запаха ладана — лёгкий, еле уловимый запах дождя. И ещё — того, что в Обители привыкли называть «озоном Песни»: когда слишком много Силы концентрируется в одном месте.
Над центром зала висели сферы.
Не две и не три. Десятки. Сотни. Тысячи.
Каждая — с человеческий кулак или чуть меньше. Полупрозрачные, словно выточенные из тончайшего стекла. Внутри каждой — Свет. У одних — яркий, ровный, тёплый; у других — тусклый, с серым оттенком; у третьих — еле заметный, как уголёк под пеплом.
Они не висели в хаосе.
У сфер был свой порядок.
Ближе к центру — самые яркие, новые. По кругам к краям — тусклее, слабее. Гдe-то у самой стены висели почти погасшие — как старые лампы перед последним мигом.
Мирия стояла, запрокинув голову.
— Это… души? — прошептала сама себе.
В детских сказках о Зале Новорождённых говорили так:
«Там, под куполом Обители, висят будущие жизни, как капельки воды перед первым дождем. Мара берёт их по очереди, вкладывает в тела, которые сейчас ещё спят в утробах, там, за пределами Обители, в Мирре».
Сейчас это выглядело не как сказка.
Это была очередь.
Сферы мерно дрожали, как дыхание. Иногда одна из них чуть вспыхивала сильнее, словно кто-то к ней прикоснулся невидимой рукой.
Она сделала шаг вперёд.
На самом краю взгляда мелькнуло движение.
В тени возле стены, там, где сферы почти не светились, показался силуэт — кто-то в белой тунике, с платком на голове. Фигура замерла, увидев её, затем бесшумно, почти слившись с тьмой, отступила в сторону и исчезла за колонкой, которой, как ей казалось, раньше не было.
Здесь есть кто - то ещё.
Эта мысль пронзила её, как игла. Но ноги всё равно пошли вперёд.
Она не знала, можно ли трогать сферы.
Ей всегда говорили:
— Не вмешивайся в Песнь.
— Души — не игрушки.
— Одно неверное прикосновение — и нить порвётся.
Но после ночи, в которую она уже «упала» в сам Малый Круг во сне, разница между «можно» и «нельзя» стала размытой.
Она подняла руку.
Одна из сфер висела чуть ниже остальных. Свет в ней был ровный, но не ослепительный. Она тянулась к ней, как младенец тянется к ладони матери.
Пальцы коснулись.
Стекло не было ни холодным, ни тёплым. Оно было «как кожа»: в меру упругое, чуть влажное.
В тот же миг зал исчез.
Не было ни Обители, ни мрамора под ногами, ни сфер над головой. Она стояла в другом месте — высоко, почти там, где в сне она видела Малый Круг.
Перед ней — опять тот самый купол.
Теперь ближе.
Чёрная поверхность с рунами, частью знакомыми, частью — нет. Изнутри доносился глухой, тяжёлый ритм: дун… дун… дун. При каждом ударе руны поблёскивали тусклым, болезненным светом.
Над куполом — Мара.
Та же, что во сне. Только теперь она видела детали: как рядом с её виском проходит тончайшая нить, тянущаяся к верхнему Куполу; как по её груди тонкой, почти невидимой линией идёт трещинка, похожая на высохший шрам.
«Она… трескается», — подумала Мирия с ужасом.
Но её внимание отвлекло другое.
Мирр. «Сверху.»
Как если бы её подняли на большую высоту и дали увидеть Мирр целиком.
Леса, горы, реки — всё вписано в сферу. Но взгляд неизбежно тянулся к одному месту: там, в середине материка, в землю был вбит чёрный «осколок».
Не башня, не гора — кусок чего-то чужого. Его края были рваными, поверхность — местами гладкой, местами покрытой трещинами, как стекло после удара.
От него вверх тянулась тонкая, почти невидимая нить — к самому центру купола Темницы.
По этой нити шло движение.
Словно кто-то пробил дополнительную дырку в своде и теперь качал через неё сколько хотел.
— Это... сейчас? — прошептала она. Голос её растворился в пустоте. — Терон никогда не говорил об этом…
Её мысль прервала «тень».
Где-то между Осколком и Малым Кругом, в тёмных слоях подземных залов, она увидела фермы.
Не отчётливо. Как если бы смотрела через толщу воды.
Комнаты, набитые телами, похожими на людей... Но не правильными, искаженными. Все они были помещены в какие-то сосуды, висящие рядами как грозди. И над всем этим — одна и та же Сила, дёргающая нити: направляя, отбирая, гася лишнее.
Хор.
«Всё не так как выглядит», — прозвучал в ней чужой голос. — Я держу, но мои Силы на исходе. Мне нужно питаться, иначе купол треснет.
Не грубый, не злой. Скорее — уставший. Как у стражника, который видит очередного ребёнка возле колодца.
«Ты можешь присоединиться, девочка Мары. Пока ещё есть время».
Она хотела ответить — крикнуть, спросить, обвинить, — но не успела.
Кто-то дёрнул за нить.
Она упала обратно — в зал сфер.
Первое, что она почувствовала, — холод.
Пол под ней был каменным, жёстким. Щека, лоб, ладонь — всё болело, как после удара. Кожа в месте, где она касалась сферы, пекла, будто туда приложили лёд, а потом — огонь.
Сферы над ней всё ещё висели.
Но одна — та, к которой она тянулась, — «почернела».
Не сразу, не целиком — изнутри, как если бы пламя, наоборот, пошло внутрь и сжигало Свет по крупицам. Через несколько вдохов от прежнего сияния не осталось и следа. Осталась пустая, мутная оболочка.
Мирия села, мотнув головой.
Мир поплыл.
Во рту был вкус ржавчины. В ушах — гул: не Песнь, не шёпот, а тупой, глухой звон, как после удара по колоколу слишком близко.
Где-то на краю зрения мелькнула тень.
Тот самый человек в белой тунике, прятавшийся в стороне, теперь стоял в проёме двери. Он посмотрел на неё серьёзно, без испуга и без участия. На мгновение их взгляды встретились.
Он слегка поклонился — не ей, а… «Залу». Как будто удовлетворён: «она увидела». Потом вышел, бесшумно прикрыв створку.
Он… знал, — мелькнула пустая мысль.
Она поднялась, держась за ближайшую колонну, и впервые за всё время почувствовала, что стены Обители «не рады» ей.
Не враждебны — насторожены, как дом, в который притащили чужую грязь.
Сферы над головой мерцали. Те, что висели ближе к центру, светились ровно. Те, что на краях, слабо тряслись. Одна, в дальнем ряду, мигнула и погасла, даже без её участия.
Мирия вышла из Зала Новорождённых шаткой походкой.
Коридор казался длиннее, чем обычно. Свет в стенах — тусклее. Служители, попадавшиеся навстречу, отворачивались слишком быстро, будто не видели её. Или делали вид, что не видят.
У одного из поворотов она заметила то, чего раньше не было.
Тонкая, словно начерченная ножом, трещина в мраморной облицовке. Не большая — чуть длиннее ладони. От неё вверх и вниз шли едва заметные, как паутинка, отростки.
Она остановилась, провела по ней пальцем.
Камень под подушечками был прохладным. И под этим холодом, очень глубоко, шла лёгкая дрожь.
«Сердце», — подумала она.
Пульс Малого Круга, который она видела во сне, теперь отдавался буквально в стенах Обители. Не громко, не так, чтобы падали люстры, — но «постоянно».
— Ты не должна была туда ходить одна, — сказал за спиной голос.
Она обернулась.
Терон стоял на несколько шагов дальше, прислонясь к колонне. Он выглядел ещё более усталым, чем утром. На платке, обмотанном вокруг запястья, проступило новое тёмное пятно — чернила или кровь, не поймёшь.
— Но ты же… — вырвалось у неё, — …ничего не сказал.
Он усмехнулся.
— Если бы я тебе сказал «иди», — ответил, — это была бы моя вина. — Он указал подбородком на трещину в стене. — Но я хотел сходить туда вместе с тобой. Но теперь есть трещины — и они твои.
В этом была жестокая честность.
— Что… — она сглотнула, — …значит, что одна сфера… потухла?
— То, что одна жизнь пойдёт иначе, чем была записана, — сказал он тихо. — Иногда — не хуже. Иногда — хуже. Мы не всегда можем узнать. — Он посмотрел на неё. — Но теперь ты знаешь: любое прикосновение — меняет. Ты хотела правды. Вот она.
Она прижалась спиной к камню.
В груди снова ударило «второе» сердце — то самое, из сна. Её собственный пульс смешивался с глухим биением мира.
— Я не хочу… — выдохнула она.
— Я тоже, — понял ее без лишних слов Терон. — Но Сердцу, увы, всё равно, чего мы хотим. Его интересует, кто «может».
Он снова положил ей руку на плечо.
— Ты просила правды, Мирия, — напомнил он. — Правда — это не только красивые легенды о Троих и Кругах. Это ещё и пустые сферы, трещины в стекле и мальчики, которые бегут из тёмных дыр, бормоча «что-то про не таких, как мы». — Он посмотрел ей в глаза. — Ты готова к этой правде?
Она не стала отвечать.
Внизу, под мрамором, ударило опять.
И где-то далеко, в горах, варился в кошмарах Аллай, единственный выживший. Его «там не люди» уже подбиралось к уху Андрогаста. А в Обители, под витражами, одна девочка впервые поняла, что «сама» стала трещиной в чужом камне.
«Иногда легче молиться за умирающий мир,
чем пустить туда ребёнка с руками
по локоть в правде».
Терон
Дорога в покои матери всегда казалась Мирии длиннее, чем было положено.
Не потому, что путь был особенно запутан. Просто каждый шаг к этим дверям тянул за собой то, что она ещё «не сказала» — и то, что уже «знала» и не могла развидеть.
Коридор, ведущий к покоям богини, отличался от остальных мало.
Те же стены, тот же мрамор, тот же свет. Только здесь он был мягче. Прожилки в камне светились не ровным белым, а чуть золотистым — как свет, проходящий через тонкие осенние листья. Светильников в комнате не было -- весь свет излучали сами стены.
Перед дверью стояли двое стражей.
Не люди с копьями — Певцы, усиленные рунами. На их туниках поверх обычного знака Обители был вышит ещё один: круг, перечёркнутый тремя линиями, и маленький завиток сверху — знак, что они «при назначении».
Они видели её с детства.
И всё равно, когда Мирия подошла ближе, один из них автоматически поднял руку, как будто хотел, что-то сказать по уставу.
— Леди Мирия, — начал он, — Совет…
— Совет может подождать, — перебила она. — Мама...нет.
Тон у неё был не дерзким. Просто «усталым».
— Почему мне об этом не рассказывали? — спросила она. — Почему в сказках о Хоре говорят только: «он страж, он честный, он режет лихо, но разумно»?
— Потому что сказки нужны, чтобы дети не боялись засыпать, — ответил Терон. — А не для того, чтобы они рвались под землю исправлять ошибки богов. — Пауза. — Но ты — не ребёнок. И не «простая».
Она стиснула пальцы.
— Он… — она вернулась к главному, — …всё ещё режет?
— Да, — сказал он. — Везде, где к Сердцу подбирается что-то «лишнее». Скверна, например, — самую грубую он до сих пор рубит. Но… — он чуть покачал головой, — …когда меч слишком долго точат и подпитывают, он начинает рубить там, где тоньше. Но мечом сложно вырезать красивую фигурку.
— Фермы, — чуть слышно сказала она. Слово само всплыло. Её сны ещё не показали ей залов с личинками, но чувство «неправильного выращивания» уже сидело.
Терон посмотрел на неё пристально.
— Кто тебе это слово сказал? — резко спросил.
— Никто, — честно ответила. — Просто… почувствовала, что где-то там есть те, кто «не Песнью рожден».
Он молчал дольше обычного.
— Ты видишь глубже, чем многим позволено, — произнёс он наконец. — И это… — он выдохнул, — …опасно. Но, пожалуй, уже не остановить.
Он положил руку ей на плечо.
Не как учитель ученице. Как человек, который боится, но всё равно толкает другого в тьму.
— Есть вещи, — сказал он, — о которых в Обители тебе всё равно не скажут никогда. Даже мне. О заключённом. О том, что под ним. О том, что сделали Мара и Вал, когда пытались его обуздать. — Он сжал пальцы. — Мара и Вал – знают одно, вероятно Правду. Писцы — второе, может то же самое, может нет. Люди? Как обычно ничего не знают. Тебе придётся собрать это самой.
— Зачем мне это? — спросила она. — Я… не бог. Я… не Хранитель. Я…
— Ты — та, в чью Песнь уже вписана нота Моста, — оборвал он мягко. — Ты — дочь тех, кто полез в Сердце без разрешения Писцов. И та, кто сама туда полезет, нравится тебе это или нет.
Она молчала.
Внизу, под мрамором, ударило ещё раз.
На этот раз отчётливее.
Где-то в глубине мира тяжело вздохнуло Сердце. И в этом вздохе, помимо привычного «живём», был другой аккорд: «трещим».
Мирия прижала ладонь к стене.
Холодный камень Обители не мог передать ей всего — но уже не скрывал.
Совсем глубоко, под залами, под храмами, под городами, под лесами, грохотала и шевелилась машина, собранная богами. И какой-то голос — не Терона, не Мары, не Хора — негромко, но настойчиво шептал:
«Кто - то должен сюда спуститься.
Кто - то, кто не боится не вернуться прежним».
Она ещё не знала, что это шёпот Писцов.
Пока для неё это был просто сон наяву.
Но в эту ночь, если она опять увидит в темноте купол и лежащую под ним мать, у неё уже не останется иллюзий: Малый Круг — не просто круглый узор на полу зала. Это живая, трескающаяся Темница, где заключён не только Хор, но и слишком много чужих жизней.
И её собственная Песнь уже тянется к этому
Глава III. Зал Новорождённых
«Глядя на звёзды, удобно думать о вечности. Глядя
на очередь душ, начинаешь думать
о чьей-то бухгалтерии».
Терон
***
В Обители было немало мест, о которых Мирии говорили так:
— В него ты ещё успеешь войти, когда станешь старше.
— В него ходят по особому зову.
— В него… не ходят без надобности.
Зал Новорождённых стоял первым в этом негласном списке.
Официально — зал Форм. Неформально — место, где Мара «принимает» новых, а старых исправляет. Ей показывали его только на витражах и схемах. Сами двери всегда были запечатаны словом «позже».
После сна о Малом Круге и разговора с Тероном слово «позже» перестало её устраивать.
Коридор к залу не отличался от других.
Тот же белый мрамор, те же прожилки света, те же нишы со светильниками. Только чем ближе она подходила, тем плотнее становился воздух. Свет в стенах здесь был тусклее, будто не хотел отвлекать от главного.
Двери Зала были не резными, не украшенными. Гладкий каменный проём, в который вставлены две створки из серого камня, потемневшего от времени. На высоте человеческого роста — круглое углубление, в нём — плоский диск с тремя пересекающимися кругами.
— Сюда приходят только по зову, — говорил ей когда-то один из Певцов. — Или по приказу Совета.
Сейчас ни зова, ни приказа не было.
Была руна, которую Терон показал ей мельком, будто случайно, в один из прошлых уроков.
«Это — нота доступа, — сказал он тогда. — Запомни. Не спрашивай пока куда именно».
Она запомнила.
Пальцы дрогнули над диском, выстраивая в воздухе невидимый узор. В Обители ноты накладывали не столько руками, сколько намерением. Именно правильно оформленная мысль была ключом ко всему.
Руна легла на камень.
Дверь не распахнулась с гулом — просто внутри что-то щёлкнуло. Тяжесть ушла. Одна створка медленно отъехала в сторону.
Холодный, сухой воздух Зала коснулся лица.
***
Внутри было почти темно.
Никаких окон, никаких видимых источников света. Лишь из середины зала струилось мягкое, ровное сияние — не жёлтое, не белое, а слегка голубоватое, как свет зимней луны в морозном воздухе.
Мирия переступила порог.
Пол под ногами был из мрамора, как и почти всё здесь, но не гладкий, а чуть шероховатый. Стены поднимались вверх без украшений, терялись во тьме. Никаких колонн, никаких изображений. Всё внимание — вверх.
Воздух был плотный, как в церкви после службы. Только вместо запаха ладана — лёгкий, еле уловимый запах дождя. И ещё — того, что в Обители привыкли называть «озоном Песни»: когда слишком много Силы концентрируется в одном месте.
Над центром зала висели сферы.
Не две и не три. Десятки. Сотни. Тысячи.
Каждая — с человеческий кулак или чуть меньше. Полупрозрачные, словно выточенные из тончайшего стекла. Внутри каждой — Свет. У одних — яркий, ровный, тёплый; у других — тусклый, с серым оттенком; у третьих — еле заметный, как уголёк под пеплом.
Они не висели в хаосе.
У сфер был свой порядок.
Ближе к центру — самые яркие, новые. По кругам к краям — тусклее, слабее. Гдe-то у самой стены висели почти погасшие — как старые лампы перед последним мигом.
Мирия стояла, запрокинув голову.
— Это… души? — прошептала сама себе.
В детских сказках о Зале Новорождённых говорили так:
«Там, под куполом Обители, висят будущие жизни, как капельки воды перед первым дождем. Мара берёт их по очереди, вкладывает в тела, которые сейчас ещё спят в утробах, там, за пределами Обители, в Мирре».
Сейчас это выглядело не как сказка.
Это была очередь.
Сферы мерно дрожали, как дыхание. Иногда одна из них чуть вспыхивала сильнее, словно кто-то к ней прикоснулся невидимой рукой.
Она сделала шаг вперёд.
На самом краю взгляда мелькнуло движение.
В тени возле стены, там, где сферы почти не светились, показался силуэт — кто-то в белой тунике, с платком на голове. Фигура замерла, увидев её, затем бесшумно, почти слившись с тьмой, отступила в сторону и исчезла за колонкой, которой, как ей казалось, раньше не было.
Здесь есть кто - то ещё.
Эта мысль пронзила её, как игла. Но ноги всё равно пошли вперёд.
***
Она не знала, можно ли трогать сферы.
Ей всегда говорили:
— Не вмешивайся в Песнь.
— Души — не игрушки.
— Одно неверное прикосновение — и нить порвётся.
Но после ночи, в которую она уже «упала» в сам Малый Круг во сне, разница между «можно» и «нельзя» стала размытой.
Она подняла руку.
Одна из сфер висела чуть ниже остальных. Свет в ней был ровный, но не ослепительный. Она тянулась к ней, как младенец тянется к ладони матери.
Пальцы коснулись.
Стекло не было ни холодным, ни тёплым. Оно было «как кожа»: в меру упругое, чуть влажное.
В тот же миг зал исчез.
Не было ни Обители, ни мрамора под ногами, ни сфер над головой. Она стояла в другом месте — высоко, почти там, где в сне она видела Малый Круг.
Перед ней — опять тот самый купол.
Теперь ближе.
Чёрная поверхность с рунами, частью знакомыми, частью — нет. Изнутри доносился глухой, тяжёлый ритм: дун… дун… дун. При каждом ударе руны поблёскивали тусклым, болезненным светом.
Над куполом — Мара.
Та же, что во сне. Только теперь она видела детали: как рядом с её виском проходит тончайшая нить, тянущаяся к верхнему Куполу; как по её груди тонкой, почти невидимой линией идёт трещинка, похожая на высохший шрам.
«Она… трескается», — подумала Мирия с ужасом.
Но её внимание отвлекло другое.
Мирр. «Сверху.»
Как если бы её подняли на большую высоту и дали увидеть Мирр целиком.
Леса, горы, реки — всё вписано в сферу. Но взгляд неизбежно тянулся к одному месту: там, в середине материка, в землю был вбит чёрный «осколок».
Не башня, не гора — кусок чего-то чужого. Его края были рваными, поверхность — местами гладкой, местами покрытой трещинами, как стекло после удара.
От него вверх тянулась тонкая, почти невидимая нить — к самому центру купола Темницы.
По этой нити шло движение.
Часть Силы, которая должна была идти через Малый Круг «наверх», уходила в сторону, к этому Осколку. Часть — обратно.
Словно кто-то пробил дополнительную дырку в своде и теперь качал через неё сколько хотел.
— Это... сейчас? — прошептала она. Голос её растворился в пустоте. — Терон никогда не говорил об этом…
Её мысль прервала «тень».
Где-то между Осколком и Малым Кругом, в тёмных слоях подземных залов, она увидела фермы.
Не отчётливо. Как если бы смотрела через толщу воды.
Комнаты, набитые телами, похожими на людей... Но не правильными, искаженными. Все они были помещены в какие-то сосуды, висящие рядами как грозди. И над всем этим — одна и та же Сила, дёргающая нити: направляя, отбирая, гася лишнее.
Хор.
«Всё не так как выглядит», — прозвучал в ней чужой голос. — Я держу, но мои Силы на исходе. Мне нужно питаться, иначе купол треснет.
Не грубый, не злой. Скорее — уставший. Как у стражника, который видит очередного ребёнка возле колодца.
«Ты можешь присоединиться, девочка Мары. Пока ещё есть время».
Она хотела ответить — крикнуть, спросить, обвинить, — но не успела.
Кто-то дёрнул за нить.
Она упала обратно — в зал сфер.
***
Первое, что она почувствовала, — холод.
Пол под ней был каменным, жёстким. Щека, лоб, ладонь — всё болело, как после удара. Кожа в месте, где она касалась сферы, пекла, будто туда приложили лёд, а потом — огонь.
Сферы над ней всё ещё висели.
Но одна — та, к которой она тянулась, — «почернела».
Не сразу, не целиком — изнутри, как если бы пламя, наоборот, пошло внутрь и сжигало Свет по крупицам. Через несколько вдохов от прежнего сияния не осталось и следа. Осталась пустая, мутная оболочка.
Мирия села, мотнув головой.
Мир поплыл.
Во рту был вкус ржавчины. В ушах — гул: не Песнь, не шёпот, а тупой, глухой звон, как после удара по колоколу слишком близко.
Где-то на краю зрения мелькнула тень.
Тот самый человек в белой тунике, прятавшийся в стороне, теперь стоял в проёме двери. Он посмотрел на неё серьёзно, без испуга и без участия. На мгновение их взгляды встретились.
Он слегка поклонился — не ей, а… «Залу». Как будто удовлетворён: «она увидела». Потом вышел, бесшумно прикрыв створку.
Он… знал, — мелькнула пустая мысль.
Она поднялась, держась за ближайшую колонну, и впервые за всё время почувствовала, что стены Обители «не рады» ей.
Не враждебны — насторожены, как дом, в который притащили чужую грязь.
Сферы над головой мерцали. Те, что висели ближе к центру, светились ровно. Те, что на краях, слабо тряслись. Одна, в дальнем ряду, мигнула и погасла, даже без её участия.
***
Мирия вышла из Зала Новорождённых шаткой походкой.
Коридор казался длиннее, чем обычно. Свет в стенах — тусклее. Служители, попадавшиеся навстречу, отворачивались слишком быстро, будто не видели её. Или делали вид, что не видят.
У одного из поворотов она заметила то, чего раньше не было.
Тонкая, словно начерченная ножом, трещина в мраморной облицовке. Не большая — чуть длиннее ладони. От неё вверх и вниз шли едва заметные, как паутинка, отростки.
Она остановилась, провела по ней пальцем.
Камень под подушечками был прохладным. И под этим холодом, очень глубоко, шла лёгкая дрожь.
«Сердце», — подумала она.
Пульс Малого Круга, который она видела во сне, теперь отдавался буквально в стенах Обители. Не громко, не так, чтобы падали люстры, — но «постоянно».
— Ты не должна была туда ходить одна, — сказал за спиной голос.
Она обернулась.
Терон стоял на несколько шагов дальше, прислонясь к колонне. Он выглядел ещё более усталым, чем утром. На платке, обмотанном вокруг запястья, проступило новое тёмное пятно — чернила или кровь, не поймёшь.
— Но ты же… — вырвалось у неё, — …ничего не сказал.
Он усмехнулся.
— Если бы я тебе сказал «иди», — ответил, — это была бы моя вина. — Он указал подбородком на трещину в стене. — Но я хотел сходить туда вместе с тобой. Но теперь есть трещины — и они твои.
В этом была жестокая честность.
— Что… — она сглотнула, — …значит, что одна сфера… потухла?
— То, что одна жизнь пойдёт иначе, чем была записана, — сказал он тихо. — Иногда — не хуже. Иногда — хуже. Мы не всегда можем узнать. — Он посмотрел на неё. — Но теперь ты знаешь: любое прикосновение — меняет. Ты хотела правды. Вот она.
Она прижалась спиной к камню.
В груди снова ударило «второе» сердце — то самое, из сна. Её собственный пульс смешивался с глухим биением мира.
— Я не хочу… — выдохнула она.
— Я тоже, — понял ее без лишних слов Терон. — Но Сердцу, увы, всё равно, чего мы хотим. Его интересует, кто «может».
Он снова положил ей руку на плечо.
— Ты просила правды, Мирия, — напомнил он. — Правда — это не только красивые легенды о Троих и Кругах. Это ещё и пустые сферы, трещины в стекле и мальчики, которые бегут из тёмных дыр, бормоча «что-то про не таких, как мы». — Он посмотрел ей в глаза. — Ты готова к этой правде?
Она не стала отвечать.
Внизу, под мрамором, ударило опять.
И где-то далеко, в горах, варился в кошмарах Аллай, единственный выживший. Его «там не люди» уже подбиралось к уху Андрогаста. А в Обители, под витражами, одна девочка впервые поняла, что «сама» стала трещиной в чужом камне.
Глава IV. Покои Мары, Совет, Побег
«Иногда легче молиться за умирающий мир,
чем пустить туда ребёнка с руками
по локоть в правде».
Терон
***
Дорога в покои матери всегда казалась Мирии длиннее, чем было положено.
Не потому, что путь был особенно запутан. Просто каждый шаг к этим дверям тянул за собой то, что она ещё «не сказала» — и то, что уже «знала» и не могла развидеть.
Коридор, ведущий к покоям богини, отличался от остальных мало.
Те же стены, тот же мрамор, тот же свет. Только здесь он был мягче. Прожилки в камне светились не ровным белым, а чуть золотистым — как свет, проходящий через тонкие осенние листья. Светильников в комнате не было -- весь свет излучали сами стены.
Перед дверью стояли двое стражей.
Не люди с копьями — Певцы, усиленные рунами. На их туниках поверх обычного знака Обители был вышит ещё один: круг, перечёркнутый тремя линиями, и маленький завиток сверху — знак, что они «при назначении».
Они видели её с детства.
И всё равно, когда Мирия подошла ближе, один из них автоматически поднял руку, как будто хотел, что-то сказать по уставу.
— Леди Мирия, — начал он, — Совет…
— Совет может подождать, — перебила она. — Мама...нет.
Тон у неё был не дерзким. Просто «усталым».
