Стражи переглянулись. По голосу Мирии было понятно, что за её интонацией скрываются глубокие чувства, и останавливать дочь на пороге матери они не хотели.
У того, что стоял справа, на лбу выступила тонкая полоска пота. Левый чуть опустил взгляд — не в знак покорности, в знак «нежелания спорить».
— Войдите, — сказал он.
Дверь была тяжёлой.
Мирия толкнула створку обеими руками, чувствуя под пальцами знакомую шероховатость. За столько лет она запомнила каждую царапину на этом дереве — это было едва ли не единственное «живое» дерево в Обители, не обращённое в камень.
Внутри пахло тишиной.
Не травами, не лекарствами, не благовониями — их здесь почти не было. Пахло тем самым, что остаётся в комнате, где давно «никто не говорит вслух».
Комната была простой.
Высокий свод, несколько узких окон под самым потолком, завешенных тонкой тканью, чтобы не пугать светом. Стены — без картин и украшений. Только в нишах — по одному сферическому светильнику, внутри которых тлел мягкий, ровный огонь.
В центре — ложа.
Не трон, не алтарь. Просто низкое, широкое ложе из камня, покрытое тонким слоем ткани поверх не очень толстого упругого матраса. На нём — Мара.
Сейчас она не была богиней витражей.
Лицо бледное. Не мертвенно — прозрачно. Скулы тонкие, губы чуть сжаты. Веки опущены. По вискам, шее, рукам шли те самые «нити», которые Мирия видела во сне: тончайшие, почти невидимые световые волоски, тянущиеся сквозь свод палаты «выше», к Куполу, и «ниже», к Сердцу.
Грудь её под тканью едва заметно поднималась и опускалась. Движение было не её — Песни.
Мирия подошла.
Села на край ложа. Так, как делала, когда-то в детстве, только тогда ей разрешали. Тогда мать ещё улыбалась и гладила её по голове. Сейчас — не пошевелилась.
— Мама, — сказала она негромко.
Слово прозвучало чуждо в этом зале. Здесь чаще срывалось «Владычица», «Мара», «Матерь Душ». «Мама» здесь было слишком личным.
Ответа не было.
Она неловко рассмеялась — без смеха.
— Знаешь… — начала, чувствуя, как в горле собирается что-то острое, — …мне тут рассказывали, как вы красиво всё сделали. Круги, Купол, Песнь. Как ты души… отбираешь, чистишь, отправляешь куда надо.
— Только никто не сказал, — продолжила, — что в этом зале есть такие, как я. — Она ухмыльнулась криво. — Неправильные. Ноты между строк.
Она стиснула пальцы на покрывале.
— Я видела, как Хор сидит в Темнице. — Голос становился резче, чем она хотела. — Я видела Формы, что трескаются. Я экспериментировала с одной… — она задержала дыхание, — …и одна сфера в Зале потухла.
— Скажи, когда вы с Валом полезли в Сердце, — шёпотом сказала она, — ты уже носила меня?
Слова повисли в тишине.
— Ты… — она судорожно вдохнула, — …лежишь здесь, кормишь своей Силой эту яму. Я вижу тебя в видениях лежащей над самим куполом – ты с ним связана слишком тесно. А наверху Писцы уже пишут, что твой мир «слабый свиток». — Она сжала зубы. — А мне они оставили роль… чего? «Моста»? Расходника? Очередной трещины? Интересного нового опыта?
Глаза защипало.
— Я не просила, — сорвалось. — Я не хотела быть… этим. Я не хотела, чтобы через меня кто-то правил твои же ошибки. Или ошибки Хора. Или Писцов.
Она почувствовала, как внутри поднимается злость.
— Почему ты мне ничего не сказала? — спросила она уже громче. — Почему ты тогда, когда ещё «говорила», — не рассказала, что под тобой Темница, что под ней Формы, что есть Фермы, где людей выращивают как… как каких-то личинок?
Последнее слово вырвалось само, с привкусом увиденного в чужой голове Аллая, хотя она его не видела ещё глазами.
— Я… дочь, — выдохнула она. — Я должна была знать. Или хоть… иметь право выбора.
Рука Мары лежала на покрывале — открытая, пальцы чуть согнуты.
В детстве эта рука казалась ей неуязвимой: тёплой, сильной, способной одним движением унять любой страх. Сейчас ладонь была лёгкой, как у больной.
Мирия протянула свою.
Дотронулась.
Кожа была тёплой. Не горячей, не холодной — «ровной». Как у человека, которого держат в одном состоянии, не давая ни умереть, ни проснуться.
В тот миг, когда её пальцы легли на пальцы Мары, что-то дрогнуло.
Не рука.
Песнь.
Едва заметный «отклик» по нитям, тянущимся из Мары к Сердцу. Как если бы, где-то далеко внизу на миг перестала срабатывать одна из заслонок, и в систему попало постороннее дрожание.
Мирии показалось — или ей дали почувствовать — крошечную, почти невесомую мысль:
«Вижу».
Она прижала ладони сильнее.
— Я боюсь, — сказала она тихо. — Боюсь, что буду просто смотреть, как наш мир ломается. Боюсь, что стану такой же, как Терон: знающим и… бессильным.
На слово «бессильным» Песнь вокруг чуть дрогнула. Возможно, совпадение. Возможно — само Сердце «обиделось».
— Я не хочу лежать тут, как ты, — добавила она. — И не хочу сидеть в Темнице, как он. Но я… хочу хотя бы попытаться что-то исправить.
Она отпустила руку.
— Так что… — выдохнула, — …если ты всё ещё слышишь, не держи меня здесь. Лучше пусть мир убьёт меня сразу, чем я буду умирать по капле, как ты. Прости меня за мои жестокие слова. Я люблю тебя, мама. Но я должна что-то сделать.
Это не была молитва.
Решение.
Она поднялась.
Перед тем как выйти, обернулась ещё раз.
Ничего не изменилось.
Мара лежала так же. Нити шли так же. Светильник в нише чуть дрожал. Но Мирии казалось, что где-то глубоко, под слоями чужой Песни, «что-то» всё-таки сдвинулось.
Она не знала, что в этот момент по своду над Обителью прошла тончайшая трещина — ещё одна, к уже имеющимся. Писцы наверху сделали пометку: «Мост двинулся».
Совет Обители собирался в зале, который больше напоминал не священное место, а хорошую шахматную доску.
Квадратный, высокий, без витражей. Стены — голый мрамор. В центре — круглый стол из тёмного камня, вокруг — кресла. На стене напротив входа — старый, потускневший от времени символ: тот же круг с тремя линиями, что на знаке Обители, только без блеска. Без подсветки.
Мирии в этот зал входить не положено.
Но сегодня её вызвали.
— Леди Мирия, — сухо произнёс один из Певцов, встречая её у двери. — Совет желает поговорить с тобой о твоих… поступках.
Слово «поступках» прозвучало с явным привкусом «выходок».
Внутри за столом сидели семь человек.
Троих из них она знала по именам: Миран, настоятель Обители, пожилой мужчина с белыми, как снег, волосами и взглядом, в котором усталость давно победила большинство эмоций; Леди Синна, отвечающая за Зал Душ; и Терон — не рядом с ней, а «в кругу».
Это было непривычно — и немного неприятно.
Он всегда казался ей чем-то вроде «связующего звена» между ней и Советом. Сейчас он был по ту сторону стола.
— Подойди, — сказал Настоятель.
Она подошла, остановилась на расстоянии пары шагов. Не кланялась — здесь так не требовалось, но и голову не задирала.
— Нам сообщили, — начал один из Певцов, чей голос она раньше слышала только за витражами, — что ты «самовольно» входила в Зал Новорождённых.
«Сообщили» — значит, тот человек в белой тунике не просто выглядывал. Он «наблюдал».
— Да, — ответила она. — Я входила.
— И прикасалась к Формам, — добавила Леди Синна. В её голосе не было ни гнева, ни сострадания. Только усталое раздражение человека, которому испортили сложную работу.
— Прикасалась, — кивнула Мирия.
— Одна из сфер… — Настоятель поморщился, будто говорил о трещине в алтаре, — …погасла.
В зале на миг стало тише.
Не потому, что это была невосполнимая утрата — такие вещи случались. Но потому, что тот, кто это сделал, сейчас стоял перед ними.
— Что ты чувствовала, когда… — начал один из Певцов, но Леди Синна перебила:
— В Зал Душ ходят по чьему-то зову. Тебя не звали. Почему ты решила, что можешь вмешиваться?
Мирия подняла глаза.
— Потому что каждый день вижу, как Песнь ломается, — сказала она. — И не могу не спрашивать: никакого ли вмешательства до этого не было? — Она посмотрела по кругу. — Хор сидит в Темнице и делает с Сердцем, что хочет. Мара лежит в Обители, пока её Сила уходит по капле. Писцы наверху уже пишут, что мир «слабый свиток». Но меня от всех этих дверей «держат подальше». — Она сжала кулаки. — Я… хотела хотя бы посмотреть, как всё это выглядит с начала. Откуда вы берёте тех, кого потом отправляете в мир умирать за чужие ошибки.
Тишина стала плотнее.
Настоятель закрыл глаза на миг.
— Откуда ты знаешь про Темницу, дитя? – настороженно спросила леди Синна.
— Она — не ребёнок, — спокойно вставил Терон. — И не «простая душа». Она — «та, через чью Песнь мы ещё можем достучаться до Сердца».
Леди Синна сверкнула глазами:
— Ты оправдываешь её? После того, как она погасила одну из сфер?
— Я объясняю, — поправил он. — Погасла не Форма. Погасла запись. Душа пойдёт другим путём. — Он посмотрел на Мирию. — Вопрос — каким.
— И это ты называешь «объяснить»? — рявкнул другой Певец. — Девочка лезет в самые хрупкие узлы без подготовки и без спроса.
— А вы… — внезапно перебила Мирия, удивляясь собственной наглости, — …лезли в Сердце просто потому, что Трое вам позволяли? — Она посмотрела на них. — Вы ставите руны, закрываете ходы, выравниваете Формы. Кто-нибудь из вас, когда-нибудь спрашивал разрешение у Писцов? У самого Сердца?
Несколько человек поморщились, словно она ударила по ноющему зубу.
— Мы действуем по уставу, — холодно сказал один.
— Устав писали боги, — парировала она. — И где они?
Настоятель поднял руку, осаживая спор.
— Хватит, — сказал он. — Мы здесь не для того, чтобы переливать вину друг на друга. — Его взгляд стал тяжёлым. — Мирия. Обитель не справляется. Это мы знаем. Ты хочешь помочь. Это… — он чуть усмехнулся, — …честнее, чем закрывать глаза.
Она ждала «но».
Оно не заставило себя ждать.
— Но, — продолжил он, — ты не понимаешь пока, «чем» платишь. Любое твоё движение — меняет узлы, которые мы годами держали как могли. — Он кивнул Леди Синне. — Мы не можем позволить тебе и дальше ходить туда, куда мы и сами ни разу не спускались.
— И что вы сделаете? — спросила она. — Запрёте меня в келье? Прикажете не думать?
— Запретим тебе спускаться ниже этой галереи, — отрезала Синна. — Пока мы не будем уверены, что ты не разломаешь всё одним жестом.
— Вы уже «не уверены ни в чём», — тихо сказала Мирия. — И в себе — тоже.
Это было, пожалуй, самое дерзкое, что она когда-либо говорила.
Совет не стал выкрикивать приговор.
Они смотрели на неё долго. Кто-то — с укором. Кто-то — с усталостью. Кто-то — с плохо скрываемой надеждой: «может, у неё получится то, на что мы сами не решились».
— Иди, — наконец сказал Настоятель. — В свою келью. Пока.
Слово «пока» прозвучало так же, как из уст Терона, когда он говорил о Малом Круге.
Терон догнал её уже в коридоре.
— Ты гордишься собой? — спросил он без привычной усмешки.
— Нет, — ответила она. — Я… понимаю, что сделала глупость. — Она посмотрела на него. — Но, если бы я это не сделала, думала бы теперь, что схему можно исправить, просто сидя в библиотеке.
Он кивнул.
— На этом уроке ты поняла главное, — сказал он. — Любое твоё движение «откликается». Души, Формы, Темница, Писцы — всё слышат.
— А ты? — спросила она. — Ты слышишь?
— Я? — он вздохнул. — Я давно уже только слышу. Делать мне уже почти ничего не позволено. — Плечи его едва заметно опали. — Поэтому я и толкаю тебя. Не от хорошей жизни.
Они остановились у окна-щели.
За ним виднелась полоска серого неба. Где-то там, за Куполом, Писцы ещё решали, вырвать страницу или дать Мосту поиграть с чернилами.
— Они не отпустят тебя, — тихо сказал он. — Ни Совет, ни Обитель, ни те, кто выше. Они будут пытаться держать тебя здесь, пока можешь петь «как положено».
— А я не могу, — прошептала она.
— Знаю, — кивнул. — Потому что под этим мрамором ты уже слышишь «мотив другой Песни». — Он посмотрел ей в лицо. — Пора.
— Пора что? — сердце кольнуло.
— То, чего Обитель боится больше всего, — ответил он. — К тому, что ты уйдёшь.
Ночь в Обители не была тёмной.
Даже когда гасили свечи и затихали песнопения, стены хранили остаточный свет. В жилах мрамора шёл слабый, ровный огонёк, чтобы души, блуждающие в Залах, не заблудились.
Мирия сидела на краю кровати, одетая.
Перед ней — небольшой свёрток: сменная одежда, несколько листов пергамента, маленький нож, мешочек со снедью на пару дней и немного воды — всё, что она могла назвать «своим». Амулет с маленьким знаком Мары висел на шее и казался тяжелее обычного.
«Я правда это делаю?»
Мысль была не столько сомнением, сколько удивлением.
За дверью стояла тишина. Лишь изредка слышались мягкие шаги ночной стражи. Где-то вдали — глухой, ленивый звук: меняли караул у более важных дверей.
Она поднялась.
Подошла к стене, провела рукой по камню.
— Прости, — почти беззвучно сказала она Обители. — Я не против тебя. Я… против того, что ты закрываешь глаза.
Камень, разумеется, не ответил.
Но ей показалось, что под пальцами прошла та самая лёгкая дрожь, которую она уже научилась узнавать: Сердце.
Коридоры в это время были пусты.
Она шла не прямым путём.
Не к главным воротам, не к парадным лестницам. Терон показал ей, когда-то схему «старых ходов»: тех, которыми, когда-то ходили Первородные, пока Обитель не научила людей "умирать". Теперь в неё путь открыт лишь их душам.
Сейчас эти ходы заперты рунами.
Но, не для тех, кто знает, «какую ноту сдвинуть».
У одной из боковых дверей она остановилась.
Небольшой, неприметный проём, который служители чаще всего обходили стороной — привыкли считать его «ненужным». На камне — старый, почти стёртый знак: круг, перечёркнутый кривой линией.
— Это… — вспоминала она слова Терона, — …место, где стены Обители соприкасаются с тем, что вне её Песни. Когда-то через неё ходили Первые, за очищением. Теперь этими ходами никто не пользуется.
Она подняла руку.
Руна, которую он показал ей в библиотеке под видом «абстрактного примера изменения ноты», сама всплыла в памяти.
— Ты знаешь, что делаешь? — спросил тот же внутренний голос.
— Нет, — ответила она честно. — Но хуже, чем ничего, уже не будет.
Она начертала знак.
Камень дрогнул.
Не сильно — будто древний механизм, забывший о своём назначении, попытался вспомнить. Потом с хрипом, скрипом отъехала внутрь панель — открывая узкий, тёмный ход.
Из него пахнуло реальной, непривычной ночной прохладой.
Не очищенным воздухом Обители, не выверенным сквозняком. Сыростью, землёй, травой. И ещё — очень слабым, но явным запахом: «Скверны».
Она вздрогнула.
— Дальше… — прошептала, — …другой мир.
Она шагнула в темноту.
Ход оказался уже, чем коридоры Обители. Стены — сырее. Камень под ногами хлюпал старой водой, а не хранил выверенное тепло. Запах здесь был совсем другим: влажной земли, плесени, старых корней. Никакого воска, никаких трав.
Через несколько десятков шагов свет, просачивающийся из трещин Обители, остался позади. Впереди была только слабая, серая полоска — выход под склоном холма, чёрные силуэты редких деревьев и полоска чужого неба.
Мирия оглянулась в последний раз.
За её спиной камень уже стал просто камнем. Обитель не отзывалась, не звала, не пыталась удержать. Только где-то очень глубоко под подошвами всё ещё шёл знакомый глухой удар Сердца.
Она поправила на плече сумку, втянула холодный воздух — резкий, с привкусом сырого ветра — и пошла прочь, не оглядываясь.
У того, что стоял справа, на лбу выступила тонкая полоска пота. Левый чуть опустил взгляд — не в знак покорности, в знак «нежелания спорить».
— Войдите, — сказал он.
Дверь была тяжёлой.
Мирия толкнула створку обеими руками, чувствуя под пальцами знакомую шероховатость. За столько лет она запомнила каждую царапину на этом дереве — это было едва ли не единственное «живое» дерево в Обители, не обращённое в камень.
Внутри пахло тишиной.
Не травами, не лекарствами, не благовониями — их здесь почти не было. Пахло тем самым, что остаётся в комнате, где давно «никто не говорит вслух».
Комната была простой.
Высокий свод, несколько узких окон под самым потолком, завешенных тонкой тканью, чтобы не пугать светом. Стены — без картин и украшений. Только в нишах — по одному сферическому светильнику, внутри которых тлел мягкий, ровный огонь.
В центре — ложа.
Не трон, не алтарь. Просто низкое, широкое ложе из камня, покрытое тонким слоем ткани поверх не очень толстого упругого матраса. На нём — Мара.
Сейчас она не была богиней витражей.
Лицо бледное. Не мертвенно — прозрачно. Скулы тонкие, губы чуть сжаты. Веки опущены. По вискам, шее, рукам шли те самые «нити», которые Мирия видела во сне: тончайшие, почти невидимые световые волоски, тянущиеся сквозь свод палаты «выше», к Куполу, и «ниже», к Сердцу.
Грудь её под тканью едва заметно поднималась и опускалась. Движение было не её — Песни.
Мирия подошла.
Села на край ложа. Так, как делала, когда-то в детстве, только тогда ей разрешали. Тогда мать ещё улыбалась и гладила её по голове. Сейчас — не пошевелилась.
— Мама, — сказала она негромко.
Слово прозвучало чуждо в этом зале. Здесь чаще срывалось «Владычица», «Мара», «Матерь Душ». «Мама» здесь было слишком личным.
Ответа не было.
Она неловко рассмеялась — без смеха.
— Знаешь… — начала, чувствуя, как в горле собирается что-то острое, — …мне тут рассказывали, как вы красиво всё сделали. Круги, Купол, Песнь. Как ты души… отбираешь, чистишь, отправляешь куда надо.
— Только никто не сказал, — продолжила, — что в этом зале есть такие, как я. — Она ухмыльнулась криво. — Неправильные. Ноты между строк.
Она стиснула пальцы на покрывале.
— Я видела, как Хор сидит в Темнице. — Голос становился резче, чем она хотела. — Я видела Формы, что трескаются. Я экспериментировала с одной… — она задержала дыхание, — …и одна сфера в Зале потухла.
— Скажи, когда вы с Валом полезли в Сердце, — шёпотом сказала она, — ты уже носила меня?
Слова повисли в тишине.
— Ты… — она судорожно вдохнула, — …лежишь здесь, кормишь своей Силой эту яму. Я вижу тебя в видениях лежащей над самим куполом – ты с ним связана слишком тесно. А наверху Писцы уже пишут, что твой мир «слабый свиток». — Она сжала зубы. — А мне они оставили роль… чего? «Моста»? Расходника? Очередной трещины? Интересного нового опыта?
Глаза защипало.
— Я не просила, — сорвалось. — Я не хотела быть… этим. Я не хотела, чтобы через меня кто-то правил твои же ошибки. Или ошибки Хора. Или Писцов.
Она почувствовала, как внутри поднимается злость.
— Почему ты мне ничего не сказала? — спросила она уже громче. — Почему ты тогда, когда ещё «говорила», — не рассказала, что под тобой Темница, что под ней Формы, что есть Фермы, где людей выращивают как… как каких-то личинок?
Последнее слово вырвалось само, с привкусом увиденного в чужой голове Аллая, хотя она его не видела ещё глазами.
— Я… дочь, — выдохнула она. — Я должна была знать. Или хоть… иметь право выбора.
Рука Мары лежала на покрывале — открытая, пальцы чуть согнуты.
В детстве эта рука казалась ей неуязвимой: тёплой, сильной, способной одним движением унять любой страх. Сейчас ладонь была лёгкой, как у больной.
Мирия протянула свою.
Дотронулась.
Кожа была тёплой. Не горячей, не холодной — «ровной». Как у человека, которого держат в одном состоянии, не давая ни умереть, ни проснуться.
В тот миг, когда её пальцы легли на пальцы Мары, что-то дрогнуло.
Не рука.
Песнь.
Едва заметный «отклик» по нитям, тянущимся из Мары к Сердцу. Как если бы, где-то далеко внизу на миг перестала срабатывать одна из заслонок, и в систему попало постороннее дрожание.
Мирии показалось — или ей дали почувствовать — крошечную, почти невесомую мысль:
«Вижу».
Она прижала ладони сильнее.
— Я боюсь, — сказала она тихо. — Боюсь, что буду просто смотреть, как наш мир ломается. Боюсь, что стану такой же, как Терон: знающим и… бессильным.
На слово «бессильным» Песнь вокруг чуть дрогнула. Возможно, совпадение. Возможно — само Сердце «обиделось».
— Я не хочу лежать тут, как ты, — добавила она. — И не хочу сидеть в Темнице, как он. Но я… хочу хотя бы попытаться что-то исправить.
Она отпустила руку.
— Так что… — выдохнула, — …если ты всё ещё слышишь, не держи меня здесь. Лучше пусть мир убьёт меня сразу, чем я буду умирать по капле, как ты. Прости меня за мои жестокие слова. Я люблю тебя, мама. Но я должна что-то сделать.
Это не была молитва.
Решение.
Она поднялась.
Перед тем как выйти, обернулась ещё раз.
Ничего не изменилось.
Мара лежала так же. Нити шли так же. Светильник в нише чуть дрожал. Но Мирии казалось, что где-то глубоко, под слоями чужой Песни, «что-то» всё-таки сдвинулось.
Она не знала, что в этот момент по своду над Обителью прошла тончайшая трещина — ещё одна, к уже имеющимся. Писцы наверху сделали пометку: «Мост двинулся».
***
Совет Обители собирался в зале, который больше напоминал не священное место, а хорошую шахматную доску.
Квадратный, высокий, без витражей. Стены — голый мрамор. В центре — круглый стол из тёмного камня, вокруг — кресла. На стене напротив входа — старый, потускневший от времени символ: тот же круг с тремя линиями, что на знаке Обители, только без блеска. Без подсветки.
Мирии в этот зал входить не положено.
Но сегодня её вызвали.
— Леди Мирия, — сухо произнёс один из Певцов, встречая её у двери. — Совет желает поговорить с тобой о твоих… поступках.
Слово «поступках» прозвучало с явным привкусом «выходок».
Внутри за столом сидели семь человек.
Троих из них она знала по именам: Миран, настоятель Обители, пожилой мужчина с белыми, как снег, волосами и взглядом, в котором усталость давно победила большинство эмоций; Леди Синна, отвечающая за Зал Душ; и Терон — не рядом с ней, а «в кругу».
Это было непривычно — и немного неприятно.
Он всегда казался ей чем-то вроде «связующего звена» между ней и Советом. Сейчас он был по ту сторону стола.
— Подойди, — сказал Настоятель.
Она подошла, остановилась на расстоянии пары шагов. Не кланялась — здесь так не требовалось, но и голову не задирала.
— Нам сообщили, — начал один из Певцов, чей голос она раньше слышала только за витражами, — что ты «самовольно» входила в Зал Новорождённых.
«Сообщили» — значит, тот человек в белой тунике не просто выглядывал. Он «наблюдал».
— Да, — ответила она. — Я входила.
— И прикасалась к Формам, — добавила Леди Синна. В её голосе не было ни гнева, ни сострадания. Только усталое раздражение человека, которому испортили сложную работу.
— Прикасалась, — кивнула Мирия.
— Одна из сфер… — Настоятель поморщился, будто говорил о трещине в алтаре, — …погасла.
В зале на миг стало тише.
Не потому, что это была невосполнимая утрата — такие вещи случались. Но потому, что тот, кто это сделал, сейчас стоял перед ними.
— Что ты чувствовала, когда… — начал один из Певцов, но Леди Синна перебила:
— В Зал Душ ходят по чьему-то зову. Тебя не звали. Почему ты решила, что можешь вмешиваться?
Мирия подняла глаза.
— Потому что каждый день вижу, как Песнь ломается, — сказала она. — И не могу не спрашивать: никакого ли вмешательства до этого не было? — Она посмотрела по кругу. — Хор сидит в Темнице и делает с Сердцем, что хочет. Мара лежит в Обители, пока её Сила уходит по капле. Писцы наверху уже пишут, что мир «слабый свиток». Но меня от всех этих дверей «держат подальше». — Она сжала кулаки. — Я… хотела хотя бы посмотреть, как всё это выглядит с начала. Откуда вы берёте тех, кого потом отправляете в мир умирать за чужие ошибки.
Тишина стала плотнее.
Настоятель закрыл глаза на миг.
— Откуда ты знаешь про Темницу, дитя? – настороженно спросила леди Синна.
— Она — не ребёнок, — спокойно вставил Терон. — И не «простая душа». Она — «та, через чью Песнь мы ещё можем достучаться до Сердца».
Леди Синна сверкнула глазами:
— Ты оправдываешь её? После того, как она погасила одну из сфер?
— Я объясняю, — поправил он. — Погасла не Форма. Погасла запись. Душа пойдёт другим путём. — Он посмотрел на Мирию. — Вопрос — каким.
— И это ты называешь «объяснить»? — рявкнул другой Певец. — Девочка лезет в самые хрупкие узлы без подготовки и без спроса.
— А вы… — внезапно перебила Мирия, удивляясь собственной наглости, — …лезли в Сердце просто потому, что Трое вам позволяли? — Она посмотрела на них. — Вы ставите руны, закрываете ходы, выравниваете Формы. Кто-нибудь из вас, когда-нибудь спрашивал разрешение у Писцов? У самого Сердца?
Несколько человек поморщились, словно она ударила по ноющему зубу.
— Мы действуем по уставу, — холодно сказал один.
— Устав писали боги, — парировала она. — И где они?
Настоятель поднял руку, осаживая спор.
— Хватит, — сказал он. — Мы здесь не для того, чтобы переливать вину друг на друга. — Его взгляд стал тяжёлым. — Мирия. Обитель не справляется. Это мы знаем. Ты хочешь помочь. Это… — он чуть усмехнулся, — …честнее, чем закрывать глаза.
Она ждала «но».
Оно не заставило себя ждать.
— Но, — продолжил он, — ты не понимаешь пока, «чем» платишь. Любое твоё движение — меняет узлы, которые мы годами держали как могли. — Он кивнул Леди Синне. — Мы не можем позволить тебе и дальше ходить туда, куда мы и сами ни разу не спускались.
— И что вы сделаете? — спросила она. — Запрёте меня в келье? Прикажете не думать?
— Запретим тебе спускаться ниже этой галереи, — отрезала Синна. — Пока мы не будем уверены, что ты не разломаешь всё одним жестом.
— Вы уже «не уверены ни в чём», — тихо сказала Мирия. — И в себе — тоже.
Это было, пожалуй, самое дерзкое, что она когда-либо говорила.
Совет не стал выкрикивать приговор.
Они смотрели на неё долго. Кто-то — с укором. Кто-то — с усталостью. Кто-то — с плохо скрываемой надеждой: «может, у неё получится то, на что мы сами не решились».
— Иди, — наконец сказал Настоятель. — В свою келью. Пока.
Слово «пока» прозвучало так же, как из уст Терона, когда он говорил о Малом Круге.
***
Терон догнал её уже в коридоре.
— Ты гордишься собой? — спросил он без привычной усмешки.
— Нет, — ответила она. — Я… понимаю, что сделала глупость. — Она посмотрела на него. — Но, если бы я это не сделала, думала бы теперь, что схему можно исправить, просто сидя в библиотеке.
Он кивнул.
— На этом уроке ты поняла главное, — сказал он. — Любое твоё движение «откликается». Души, Формы, Темница, Писцы — всё слышат.
— А ты? — спросила она. — Ты слышишь?
— Я? — он вздохнул. — Я давно уже только слышу. Делать мне уже почти ничего не позволено. — Плечи его едва заметно опали. — Поэтому я и толкаю тебя. Не от хорошей жизни.
Они остановились у окна-щели.
За ним виднелась полоска серого неба. Где-то там, за Куполом, Писцы ещё решали, вырвать страницу или дать Мосту поиграть с чернилами.
— Они не отпустят тебя, — тихо сказал он. — Ни Совет, ни Обитель, ни те, кто выше. Они будут пытаться держать тебя здесь, пока можешь петь «как положено».
— А я не могу, — прошептала она.
— Знаю, — кивнул. — Потому что под этим мрамором ты уже слышишь «мотив другой Песни». — Он посмотрел ей в лицо. — Пора.
— Пора что? — сердце кольнуло.
— То, чего Обитель боится больше всего, — ответил он. — К тому, что ты уйдёшь.
***
Ночь в Обители не была тёмной.
Даже когда гасили свечи и затихали песнопения, стены хранили остаточный свет. В жилах мрамора шёл слабый, ровный огонёк, чтобы души, блуждающие в Залах, не заблудились.
Мирия сидела на краю кровати, одетая.
Перед ней — небольшой свёрток: сменная одежда, несколько листов пергамента, маленький нож, мешочек со снедью на пару дней и немного воды — всё, что она могла назвать «своим». Амулет с маленьким знаком Мары висел на шее и казался тяжелее обычного.
«Я правда это делаю?»
Мысль была не столько сомнением, сколько удивлением.
За дверью стояла тишина. Лишь изредка слышались мягкие шаги ночной стражи. Где-то вдали — глухой, ленивый звук: меняли караул у более важных дверей.
Она поднялась.
Подошла к стене, провела рукой по камню.
— Прости, — почти беззвучно сказала она Обители. — Я не против тебя. Я… против того, что ты закрываешь глаза.
Камень, разумеется, не ответил.
Но ей показалось, что под пальцами прошла та самая лёгкая дрожь, которую она уже научилась узнавать: Сердце.
Коридоры в это время были пусты.
Она шла не прямым путём.
Не к главным воротам, не к парадным лестницам. Терон показал ей, когда-то схему «старых ходов»: тех, которыми, когда-то ходили Первородные, пока Обитель не научила людей "умирать". Теперь в неё путь открыт лишь их душам.
Сейчас эти ходы заперты рунами.
Но, не для тех, кто знает, «какую ноту сдвинуть».
У одной из боковых дверей она остановилась.
Небольшой, неприметный проём, который служители чаще всего обходили стороной — привыкли считать его «ненужным». На камне — старый, почти стёртый знак: круг, перечёркнутый кривой линией.
— Это… — вспоминала она слова Терона, — …место, где стены Обители соприкасаются с тем, что вне её Песни. Когда-то через неё ходили Первые, за очищением. Теперь этими ходами никто не пользуется.
Она подняла руку.
Руна, которую он показал ей в библиотеке под видом «абстрактного примера изменения ноты», сама всплыла в памяти.
— Ты знаешь, что делаешь? — спросил тот же внутренний голос.
— Нет, — ответила она честно. — Но хуже, чем ничего, уже не будет.
Она начертала знак.
Камень дрогнул.
Не сильно — будто древний механизм, забывший о своём назначении, попытался вспомнить. Потом с хрипом, скрипом отъехала внутрь панель — открывая узкий, тёмный ход.
Из него пахнуло реальной, непривычной ночной прохладой.
Не очищенным воздухом Обители, не выверенным сквозняком. Сыростью, землёй, травой. И ещё — очень слабым, но явным запахом: «Скверны».
Она вздрогнула.
— Дальше… — прошептала, — …другой мир.
***
Она шагнула в темноту.
Ход оказался уже, чем коридоры Обители. Стены — сырее. Камень под ногами хлюпал старой водой, а не хранил выверенное тепло. Запах здесь был совсем другим: влажной земли, плесени, старых корней. Никакого воска, никаких трав.
Через несколько десятков шагов свет, просачивающийся из трещин Обители, остался позади. Впереди была только слабая, серая полоска — выход под склоном холма, чёрные силуэты редких деревьев и полоска чужого неба.
Мирия оглянулась в последний раз.
За её спиной камень уже стал просто камнем. Обитель не отзывалась, не звала, не пыталась удержать. Только где-то очень глубоко под подошвами всё ещё шёл знакомый глухой удар Сердца.
Она поправила на плече сумку, втянула холодный воздух — резкий, с привкусом сырого ветра — и пошла прочь, не оглядываясь.
