В самой низине, чуть в стороне, темнел силуэт низкой постройки.
Когда-то это была сторожка.
Брёвна — потемневшие, потрескавшиеся, у земли — зелёные от мха. Крыша провисла, солома на ней местами сгнила, местами свалилась кучи. Дверь висела косо, на одном ржавом навесе. Под ней набился ворох сухих листьев.
Мирия остановилась у порога.
Лес вокруг был темен и густ, но в этой впадине чувствовалось странное затишье. Не безопасность — забвение.
«Ну что ж, видимо теперь это моя обитель», — горько подумала она.
До двери она дошла, держась за косяк. Доска под рукой отсырела и крошилась, оставляя на ладони чёрные щепки.
Внутри было темнее, чем снаружи, пока глаза не привыкли.
Одна комната. В углу — заваленная половинная лавка, доски местами сгнили и провалились. На полу — слой старой соломы, перемешанной с листьями, мелкими костями. В одном углу кучей лежали остатки чьих-то обедов: куриные косточки, мышиные черепа, одна крупная кость — от собаки или лисы.
Пахло плесенью, пылью, сухой гнилью. Не трупной вонью — и то спасибо.
Она зашла внутрь.
Нога провалилась в трухлявую доску. Она успела перенести вес на костыль, отшатнулась. Доска под ногой жалобно скрипнула, но не лопнула до конца.
Сумка соскользнула с плеча, шмякнулась на пол. Плечо вздохнуло от облегчения.
Она села на наиболее сохранившуюся часть лавки. Дерево прогнулось, но выдержало.
Повязка на ноге тёмным пятном намокла. Она аккуратно развязала её, зубами помогая пальцам.
Запах крови, когда ткань отошла от кожи, ударил в нос. Рана воспалена, старые швы разошлись в паре мест. Края покраснели, местами к ним прилипли чёрные соринки — грязь, трава.
Скверной не пахло. Только человеческим мясом.
Тихо, почти без стона, она промыла рану водой из фляги. Вода жгла. Капала на пол, размывая грязь.
Травы, оставленные Шаной, пахли сухой горечью. Она растёрла их в кашицу, наложила на рану. Жжение сменилось тупым теплом. Сверху — чистая тряпица, повязка тугая, крепкая.
Работа заняла время. Когда она закончила, дрожь в руках чуть утихла.
Потом она просто сидела, опершись спиной о стену.
Сквозь щели в крыше пробивались тонкие полоски серого света. Где-то над головой шуршали мелкие лапки — мыши или крысы. Лес за стеной шептал.
Грудь ходила всё ещё часто, но не так рвано, как в Лесу. Внутри было пусто и тяжело.
Голод напомнил о себе тихо.
В сумке — засохший кусок хлеба, который она не доела в деревне, пара ягод, подобранных днём. Она съела половину хлеба, механически пережёвывая. Вкус был как у соломы. Вторую половину оставила.
Воды во фляге мало. Где-то рядом должен быть ручей или хотя бы яма с чистой водой — иначе здесь не ставили бы сторожку. Шагать дальше не хотелось, но жажда — упрямее желания сидеть.
Она поднялась.
Снаружи было всё так же серо, но светлее, чем в хижине. Она постояла, закрыв глаза, прислушиваясь.
Чуть правее тянулся ровный, негромкий звук: плеск воды о камень. Не болото — течение. Она пошла туда, осторожно переставляя ноги.
Ручей оказался небольшим.
Вылезал из-под корней старого дерева, бежал по камням тонкой струйкой. Вода в нём была прозрачной, с лёгким болотным запахом. Под поверхностью мелькали мелкие чёрные головастики.
Она опустила ладонь, зачерпнула. Холод обжёг приятно. Вкус воды был незабываемый.
Наполнила флягу почти до краёв.
По дороге обратно пару раз оглянулась. Лес казался тем же, но чувство взгляда в спину не проходило. Никого, кроме деревьев, видно не было.
Она разожгла огонь ближе к вечеру. Не с первого раза. Страх собственной Силы поселился теперь надолго.
Нашла в углу старые, но ещё не совсем сгнившие щепы, поломанные дощечки. Подбросила сухих листьев.
Она села на корточки перед кучкой веточек, поднесла ладонь. Маленькая, упрямая искра вспыхнула на коже. Она аккуратно коснулась ею ближайшей веточки. Пламя не спешило зарождаться.
Сначала — только дым. Потом тонкая, слабая жёлтая ленточка огня. Она бережно подставила к ней тонкие веточки. Огонёк жадно ухватился, растянулся, взялся за дерево.
Запах дыма был резкий, но свойский.
Она протянула руки к огню.
Тепло взяло за пальцы, пошло вверх. Кожа, стянутая холодом, оттаяла. На миг всё остальное — Осколок, Темница, деревенские крики — отступило.
В котелке над огнём она сварила невнятную похлёбку из горсти корешков и двух жалких ягод. Вкус был так себе, но тёплая жидкость в желудке дала ощущения, которых ей сейчас очень не хватало: живого, человеческого быта.
К вечеру она почувствовала, как ломота в теле становится тупее. Голова чуть прояснилась. Рана в ноге пульсировала, но не звенела.
Ночью огонь дожигал ветки медленно. Она подбрасывала по одной, пока глаза не стали слипаться.
Когда огонь прогорел почти до углей, она не стала зажигать новый.
Легла на солому, подложив под голову свёрнутый плащ. Амулет Мары холодно упёрся в грудь. Глаза закрылись почти сразу.
Сон был рваным: обрывки куполов, тёмные корни, лица — без имён, тела — без целостности. Иногда вспыхивал щит, иногда — кровавый отскок. В одном из снов она снова слышала крик мужика, который ударил топором по Свету. Проснулась с влажным лбом и комом в горле.
Утро принесло серый свет и новый день одиночества.
Она повторила вчерашний круг: вода, еда на скорую руку, перевязка раны, попытка не думать. Огонь затягивался всё легче. Раны — затягивались медленнее.
К вечеру второго дня ей казалось, что Лес уже начал считать её частью себя. Но мир думал иначе.
Звук шагов пришёл вместе с темнотой.
Сначала — глухой треск ветки. Потом — тяжёлые, уверенные шаги людей по мягкой земле. Не один, не два — несколько. Между ними — лязг металла, шорох ткани, сдавленные голоса.
Огонь в очаге ещё тлел. Она быстро накрыла его крышкой, притушила. В хижине стало почти темно, только через щели в крыше пробивались тонкие полоски холодного света.
— Эй! — грубый голос снаружи. — Хозяин! Живой?
Стуком по дверному косяку сыпались щепки.
— Не ломись, — более молодой голос, со смешком. — Ведьмы сами выходят, когда почувствуют, что к ним в гости пришли.
Мирия сжала зубы, крепче ухватила костыль. Сердце билось часто.
— Я здесь, — сказала. Голос вышел хриплым. — Сама.
Удар плечом.
Дверь, гнилая и надорванная, отлетела внутрь. В проём ввалился холодный воздух, запах мокрой листвы и пота.
Вошли четверо.
Тот, что шёл первым, был широкий, с тяжёлой нижней челюстью. В руке — дубина, на поясе нож. Глаза пробежались по ней от головы до ног, задержались на лице, скользнули ниже, прицениваясь. По этому взгляду несложно было представить, как он уже по дороге представлял её без плаща и туники.
— Тьфу ты, — протянул он, ухмыляясь. — Нам говорили — ведьма. А тут… — он повёл дубиной в воздухе, обозначая её силуэт, — … не правильно сжигать, не пригрев.
Второй — лучник, с луком за плечом, щурился, разглядывая её как зверя.
— В Глухой-Роще, — сказал он, — мужика твоим светом расплющило, а от второго одна головешка осталась, а ты тут отдыхаешь. Надо бы ответить за поступки.
Третий, с копьём, молчал. Глаза — усталые, тяжёлые. Но стоял он уверенно, как человек, привыкший пускать его в ход.
Четвёртый, молодой, смотрел более открыто, нагло.
— Глаза у неё, — хмыкнул он, — не деревенские. Чистые. Таких у нас не бывает. Не на земле растут, а где-то повыше. Интересно, как они закроются, если… — он изобразил рукой что-то вроде удара.
— Заткнись, Тар, — буркнул старший, не слишком сердито. — Ещё язык себе прикусишь.
— Чего вы хотите? — спросила она.
Широкий ухмыльнулся шире.
— Для начала — посмотреть, — сказал он. — Не каждый день ведьма такая попадается. Потом… — он медленно подмигнул, — …поговорить. По душам. А уж потом — если силы останутся — и костёр можно.
От его голоса и того, как он на ней задерживал взгляд, становилось липко. Мирия вдруг очень отчётливо почувствовала своё тело — не как сосуд для Света, а как что-то, за что эти четверо уже решили поторговаться между собой.
— Сначала свяжем, — добавил лучник. — Ни к чему нам рисковать. А уж когда связанная… — он пожал плечами, — там как бог даст.
Старший с копьём не возражал.
Молодой хмыкнул:
— Вон, глянь, даже хромает. Не убежит далеко. Разве что по воздуху.
Они вошли внутрь.
Солома зашуршала под сапогами. Воздух наполнился их запахом: эля, дыма, пота, железа. Они заполнили собой пространство, оставив её у стены.
Мирия сжала костыль так, что побелели пальцы.
— Не трогайте меня, — сказала. — Не надо.
— Надо, — отозвался широкий. — Ты для этого сюда и дошла. Не зря же боги тебя таким лицом наградили. А нам что делать? Проходить мимо? Неправильно это. Мы люди верующие, стараемся жить по правде.
Он протянул к ней руку.
Что-то щёлкнуло.
Не в воздухе — внутри неё. Лес, деревня, Темница — всё отошло. Остались четыре лица, тесная хижина, рука, тянущаяся к ней.
Взгляд её помутнел на миг. Потом стал другим.
Тёмным. Тяжёлым. В нём не было ни растерянной девочки, ни виноватой ведьмы. Там было что-то иное — чужое, глубокое, как чёрная вода подо льдом.
— Вы ошиблись дверью, — сказала она тихо.
Слова прозвучали ровно. Чужими.
Костыль выпал из руки.
Свет ударил.
Не щитом наружу — волной во все стороны.
Свет не был чисто белым. В нём был белый жар, стальной серый, тёмные прожилки. Он шёл низко, от самой земли, будто поднимался из корней.
Широкий встретил его первым.
Волна прошла по его руке, по дубине, по плечу. Дерево в ладони на глазах почернело, рассыпаясь трухой. Кость под кожей вздулась, как тесто, распёрла мышцы. Локоть выгнулся в обратную сторону; рука разошлась на куски, как перетянутый мешок.
Грудь его вогнулась внутрь. Рёбра хрустнули, уходя к позвоночнику. Рот раскрылся, но вместо крика наружу вырвался только клочок крови.
Он рухнул назад, вытягивая ноги. Лицо ещё миг дёрнулось.
Лучник успел вскинуть руки.
Свет прошел по пальцам, заполнил кисти. Кости внутри потрескались, вынырнув наружу сквозь расползающуюся кожу. Лук, который он ещё держал, разошёлся в щепу, вонзившись ему же в грудь и шею. Он захрипел, задёргался, захлёбываясь.
Старший с копьём метнул древко вперёд.
Оно вошло в волну, как в вязкую воду, завертелось, как сучок в бурном потоке. Копьё вырвалось из его рук, лезвие врезалось ему же в бедро, вспоров ткань, кожу, мясо до белой кости. Обе ноги подкосились, он рухнул, ударившись затылком о стену.
Молодой, стоявший чуть дальше, отшатнулся, но край волны всё равно задел его.
На миг его лицо стало прозрачным, словно кожу сняли: видны были кости черепа, зубы, тень глаза. Потом всё схлопнулось, но уже иначе. Одна половина лица повисла, мясо сползло, открывая оскал зубов и тёмное мясо.
Он завыл высоким, рваным голосом.
Больше слов не было.
Только звуки — треск костей, мокрое чавканье мяса, стук тел о пол. Тяжёлое дыхание тех, кто ещё жил. Шипение — там, где волна задела старое дерево, обугливая его.
Свет держался миг.
Потом схлопнулся, будто кто-то резко погасил свечу.
В хижине стало темно.
Запах крови и гари стал густым, почти осязаемым. Дым от обгоревших щепок лёг под потолком. Огонь в очаге окончательно задохнулся.
Мирия стояла посреди этого. Руки всё ещё были чуть вытянуты. Пальцы согнуты, как когти.
Затем колени подогнулись.
Она рухнула на пол — не в обморок, но как человек, у которого забрали из-под ног подпорки.
Солома под коленями моментально намокла, стала скользкой. Через тонкую ткань чувствовалось тепло крови.
Она опустила взгляд.
Ладони были в крови по запястья. В складках кожи застряли чёрные и красные ошмётки. Под ногтями — застывающие сгустки.
Глаза её всё ещё были чужими.
Тело едва заметно качнулось вперёд, назад. Плечи дрожали, но не от холода.
Плащ сполз с плеч, и там, где ткань разошлась, на коже у ключицы поблёскивали тонкие полоски крови, тонкая, живая кожа под ними. В Обители её бы уже затянули в очередную тунику повыше, чтобы не привлекать взоры. Здесь на неё никто не смотрел как на человека. Только как на добычу — и как на того, кто эту добычу только что обратил в мясо.
Тихий звук вырвался из горла — не слово. Короткий, надтреснутый, как если бы старались заплакать, но не умели.
Руки медленно опустились, повисли вдоль тела. Колени остались на месте. Взгляд был прикован к ладоням.
Так она и осталась: на коленях, среди крови и тел, чуть покачиваясь, с чужим, мёртвым взглядом, уставленным в собственные руки.
Сколько прошло времени — она не знала.
Лес за стенами жил своим: шорох ветра, треск веток, далёкий крик ночной птицы. Внутри — только тяжёлое дыхание ещё живых и еле слышное шуршание мыши под крышей.
Половицы у порога заскрипели.
В хижину вошёл человек.
Бал. Остановился у порога.
Глаза быстро пробежались по тесной комнате: лежащие тела, обугленные щепки, кровь на полу, на стенах. Потом — на ней.
Она сидела на коленях, как и прежде.
Плащ с плеч сполз, открывая рубаху, забрызганную кровью. Волосы прилипли к лицу, закрывая часть. Колени — в красном, руки — в красном. Пальцы чуть дрожат. Тело то ли качается, то ли просто дышит слишком глубоко.
Он не позвал её.
Медленно обошёл мёртвого у входа, наступая туда, где крови меньше. Переступил через обломок копья. Прошёл мимо того, кто ещё хрипел, не глядя.
Сел на корточки напротив. Не вплотную, чуть поодаль. Так, чтобы видеть её лицо.
Сел на колени и положил меч в ножнах перед собой, положа руку на рукоять.
В хижине было слышно, как кровь капает с какой-то доски на пол — мерно, кап-кап. Как в углу кто-то стонет, задыхаясь. Как снаружи Лес шепчет.
Она всё так же смотрела на свои ладони.
Взгляд — тёмный, глубокий, словно она смотрела не на кожу, а через неё куда-то дальше. На лице не было ни слёз, ни явного выражения — только застывшее, каменное что-то.
Время тянулось.
Он знал такие взгляды.
Так смотрели те, кто сжёг себя изнутри и не понимал, в какой момент перестал отличать «оправданную» кровь от лишней. Пьянство боя без радости.
«Хороший материал, — отметил он сухо. — Если не сломается — из такого делают Стражей. Если дать таким меч — режут без дрожи. Если дать им Сердце…»
Пальцы сами крепче легли на рукоять.
«Но, если оставить её вот так — будет резать и там, где резать не надо».
— Жива? — спросил он вслух — не для того, чтобы услышать ответ, а чтобы проверить: отзовётся ли там вообще хоть что-то.
Ответа не было.
Губы не шевельнулись. Только где-то в глубине зрачка дрогнул крошечный отсвет — не от огня, от чего-то иного. Тяжёлого.
— Ты слышишь меня? — повторил он. — Мирия.
В уголке её рта дёрнулся маленький, едва заметный мускул.
Голос, когда он всё-таки вышел, был не её.
Не слова — звук. Низкий, глухой, как если бы кто-то ногтем по камню провёл. Одно, короткое:
— Режет.
Не вопрос. Не жалоба. Констатация. И сказано не «про него» или «про неё» — «вообще».
Бал не вздрогнул.
«Сердце», понял он. «Хор. Смотрит через неё, как через щель».
— Кто режет? — спокойно спросил он. — Ты? Я? Он?
Лицо Мирии чуть качнулось. Похоже на тик. Зрачки на миг расширились, будто вся радужка разом окрасилась в чёрный.
Губы шевельнулись.
— Все, — хрипло сказалось её горлом. И тут же — другим оттенком, холоднее, ровнее: — Все, кто могут.
Вот здесь по спине у любого другого побежали бы мурашки. Он же только отметил:
«Нормальное обобщение для того, кто привык считать людей расходником. Радиус поражения — не только руками».
***
Когда-то это была сторожка.
Брёвна — потемневшие, потрескавшиеся, у земли — зелёные от мха. Крыша провисла, солома на ней местами сгнила, местами свалилась кучи. Дверь висела косо, на одном ржавом навесе. Под ней набился ворох сухих листьев.
Мирия остановилась у порога.
Лес вокруг был темен и густ, но в этой впадине чувствовалось странное затишье. Не безопасность — забвение.
«Ну что ж, видимо теперь это моя обитель», — горько подумала она.
До двери она дошла, держась за косяк. Доска под рукой отсырела и крошилась, оставляя на ладони чёрные щепки.
Внутри было темнее, чем снаружи, пока глаза не привыкли.
Одна комната. В углу — заваленная половинная лавка, доски местами сгнили и провалились. На полу — слой старой соломы, перемешанной с листьями, мелкими костями. В одном углу кучей лежали остатки чьих-то обедов: куриные косточки, мышиные черепа, одна крупная кость — от собаки или лисы.
Пахло плесенью, пылью, сухой гнилью. Не трупной вонью — и то спасибо.
Она зашла внутрь.
Нога провалилась в трухлявую доску. Она успела перенести вес на костыль, отшатнулась. Доска под ногой жалобно скрипнула, но не лопнула до конца.
Сумка соскользнула с плеча, шмякнулась на пол. Плечо вздохнуло от облегчения.
Она села на наиболее сохранившуюся часть лавки. Дерево прогнулось, но выдержало.
Повязка на ноге тёмным пятном намокла. Она аккуратно развязала её, зубами помогая пальцам.
Запах крови, когда ткань отошла от кожи, ударил в нос. Рана воспалена, старые швы разошлись в паре мест. Края покраснели, местами к ним прилипли чёрные соринки — грязь, трава.
Скверной не пахло. Только человеческим мясом.
Тихо, почти без стона, она промыла рану водой из фляги. Вода жгла. Капала на пол, размывая грязь.
Травы, оставленные Шаной, пахли сухой горечью. Она растёрла их в кашицу, наложила на рану. Жжение сменилось тупым теплом. Сверху — чистая тряпица, повязка тугая, крепкая.
Работа заняла время. Когда она закончила, дрожь в руках чуть утихла.
Потом она просто сидела, опершись спиной о стену.
Сквозь щели в крыше пробивались тонкие полоски серого света. Где-то над головой шуршали мелкие лапки — мыши или крысы. Лес за стеной шептал.
Грудь ходила всё ещё часто, но не так рвано, как в Лесу. Внутри было пусто и тяжело.
Голод напомнил о себе тихо.
В сумке — засохший кусок хлеба, который она не доела в деревне, пара ягод, подобранных днём. Она съела половину хлеба, механически пережёвывая. Вкус был как у соломы. Вторую половину оставила.
Воды во фляге мало. Где-то рядом должен быть ручей или хотя бы яма с чистой водой — иначе здесь не ставили бы сторожку. Шагать дальше не хотелось, но жажда — упрямее желания сидеть.
Она поднялась.
Снаружи было всё так же серо, но светлее, чем в хижине. Она постояла, закрыв глаза, прислушиваясь.
Чуть правее тянулся ровный, негромкий звук: плеск воды о камень. Не болото — течение. Она пошла туда, осторожно переставляя ноги.
Ручей оказался небольшим.
Вылезал из-под корней старого дерева, бежал по камням тонкой струйкой. Вода в нём была прозрачной, с лёгким болотным запахом. Под поверхностью мелькали мелкие чёрные головастики.
Она опустила ладонь, зачерпнула. Холод обжёг приятно. Вкус воды был незабываемый.
Наполнила флягу почти до краёв.
По дороге обратно пару раз оглянулась. Лес казался тем же, но чувство взгляда в спину не проходило. Никого, кроме деревьев, видно не было.
Она разожгла огонь ближе к вечеру. Не с первого раза. Страх собственной Силы поселился теперь надолго.
Нашла в углу старые, но ещё не совсем сгнившие щепы, поломанные дощечки. Подбросила сухих листьев.
Она села на корточки перед кучкой веточек, поднесла ладонь. Маленькая, упрямая искра вспыхнула на коже. Она аккуратно коснулась ею ближайшей веточки. Пламя не спешило зарождаться.
Сначала — только дым. Потом тонкая, слабая жёлтая ленточка огня. Она бережно подставила к ней тонкие веточки. Огонёк жадно ухватился, растянулся, взялся за дерево.
Запах дыма был резкий, но свойский.
Она протянула руки к огню.
Тепло взяло за пальцы, пошло вверх. Кожа, стянутая холодом, оттаяла. На миг всё остальное — Осколок, Темница, деревенские крики — отступило.
В котелке над огнём она сварила невнятную похлёбку из горсти корешков и двух жалких ягод. Вкус был так себе, но тёплая жидкость в желудке дала ощущения, которых ей сейчас очень не хватало: живого, человеческого быта.
К вечеру она почувствовала, как ломота в теле становится тупее. Голова чуть прояснилась. Рана в ноге пульсировала, но не звенела.
Ночью огонь дожигал ветки медленно. Она подбрасывала по одной, пока глаза не стали слипаться.
Когда огонь прогорел почти до углей, она не стала зажигать новый.
Легла на солому, подложив под голову свёрнутый плащ. Амулет Мары холодно упёрся в грудь. Глаза закрылись почти сразу.
Сон был рваным: обрывки куполов, тёмные корни, лица — без имён, тела — без целостности. Иногда вспыхивал щит, иногда — кровавый отскок. В одном из снов она снова слышала крик мужика, который ударил топором по Свету. Проснулась с влажным лбом и комом в горле.
Утро принесло серый свет и новый день одиночества.
Она повторила вчерашний круг: вода, еда на скорую руку, перевязка раны, попытка не думать. Огонь затягивался всё легче. Раны — затягивались медленнее.
К вечеру второго дня ей казалось, что Лес уже начал считать её частью себя. Но мир думал иначе.
***
Звук шагов пришёл вместе с темнотой.
Сначала — глухой треск ветки. Потом — тяжёлые, уверенные шаги людей по мягкой земле. Не один, не два — несколько. Между ними — лязг металла, шорох ткани, сдавленные голоса.
Огонь в очаге ещё тлел. Она быстро накрыла его крышкой, притушила. В хижине стало почти темно, только через щели в крыше пробивались тонкие полоски холодного света.
— Эй! — грубый голос снаружи. — Хозяин! Живой?
Стуком по дверному косяку сыпались щепки.
— Не ломись, — более молодой голос, со смешком. — Ведьмы сами выходят, когда почувствуют, что к ним в гости пришли.
Мирия сжала зубы, крепче ухватила костыль. Сердце билось часто.
— Я здесь, — сказала. Голос вышел хриплым. — Сама.
Удар плечом.
Дверь, гнилая и надорванная, отлетела внутрь. В проём ввалился холодный воздух, запах мокрой листвы и пота.
Вошли четверо.
Тот, что шёл первым, был широкий, с тяжёлой нижней челюстью. В руке — дубина, на поясе нож. Глаза пробежались по ней от головы до ног, задержались на лице, скользнули ниже, прицениваясь. По этому взгляду несложно было представить, как он уже по дороге представлял её без плаща и туники.
— Тьфу ты, — протянул он, ухмыляясь. — Нам говорили — ведьма. А тут… — он повёл дубиной в воздухе, обозначая её силуэт, — … не правильно сжигать, не пригрев.
Второй — лучник, с луком за плечом, щурился, разглядывая её как зверя.
— В Глухой-Роще, — сказал он, — мужика твоим светом расплющило, а от второго одна головешка осталась, а ты тут отдыхаешь. Надо бы ответить за поступки.
Третий, с копьём, молчал. Глаза — усталые, тяжёлые. Но стоял он уверенно, как человек, привыкший пускать его в ход.
Четвёртый, молодой, смотрел более открыто, нагло.
— Глаза у неё, — хмыкнул он, — не деревенские. Чистые. Таких у нас не бывает. Не на земле растут, а где-то повыше. Интересно, как они закроются, если… — он изобразил рукой что-то вроде удара.
— Заткнись, Тар, — буркнул старший, не слишком сердито. — Ещё язык себе прикусишь.
— Чего вы хотите? — спросила она.
Широкий ухмыльнулся шире.
— Для начала — посмотреть, — сказал он. — Не каждый день ведьма такая попадается. Потом… — он медленно подмигнул, — …поговорить. По душам. А уж потом — если силы останутся — и костёр можно.
От его голоса и того, как он на ней задерживал взгляд, становилось липко. Мирия вдруг очень отчётливо почувствовала своё тело — не как сосуд для Света, а как что-то, за что эти четверо уже решили поторговаться между собой.
— Сначала свяжем, — добавил лучник. — Ни к чему нам рисковать. А уж когда связанная… — он пожал плечами, — там как бог даст.
Старший с копьём не возражал.
Молодой хмыкнул:
— Вон, глянь, даже хромает. Не убежит далеко. Разве что по воздуху.
Они вошли внутрь.
Солома зашуршала под сапогами. Воздух наполнился их запахом: эля, дыма, пота, железа. Они заполнили собой пространство, оставив её у стены.
Мирия сжала костыль так, что побелели пальцы.
— Не трогайте меня, — сказала. — Не надо.
— Надо, — отозвался широкий. — Ты для этого сюда и дошла. Не зря же боги тебя таким лицом наградили. А нам что делать? Проходить мимо? Неправильно это. Мы люди верующие, стараемся жить по правде.
Он протянул к ней руку.
***
Что-то щёлкнуло.
Не в воздухе — внутри неё. Лес, деревня, Темница — всё отошло. Остались четыре лица, тесная хижина, рука, тянущаяся к ней.
Взгляд её помутнел на миг. Потом стал другим.
Тёмным. Тяжёлым. В нём не было ни растерянной девочки, ни виноватой ведьмы. Там было что-то иное — чужое, глубокое, как чёрная вода подо льдом.
— Вы ошиблись дверью, — сказала она тихо.
Слова прозвучали ровно. Чужими.
Костыль выпал из руки.
Свет ударил.
Не щитом наружу — волной во все стороны.
Свет не был чисто белым. В нём был белый жар, стальной серый, тёмные прожилки. Он шёл низко, от самой земли, будто поднимался из корней.
Широкий встретил его первым.
Волна прошла по его руке, по дубине, по плечу. Дерево в ладони на глазах почернело, рассыпаясь трухой. Кость под кожей вздулась, как тесто, распёрла мышцы. Локоть выгнулся в обратную сторону; рука разошлась на куски, как перетянутый мешок.
Грудь его вогнулась внутрь. Рёбра хрустнули, уходя к позвоночнику. Рот раскрылся, но вместо крика наружу вырвался только клочок крови.
Он рухнул назад, вытягивая ноги. Лицо ещё миг дёрнулось.
Лучник успел вскинуть руки.
Свет прошел по пальцам, заполнил кисти. Кости внутри потрескались, вынырнув наружу сквозь расползающуюся кожу. Лук, который он ещё держал, разошёлся в щепу, вонзившись ему же в грудь и шею. Он захрипел, задёргался, захлёбываясь.
Старший с копьём метнул древко вперёд.
Оно вошло в волну, как в вязкую воду, завертелось, как сучок в бурном потоке. Копьё вырвалось из его рук, лезвие врезалось ему же в бедро, вспоров ткань, кожу, мясо до белой кости. Обе ноги подкосились, он рухнул, ударившись затылком о стену.
Молодой, стоявший чуть дальше, отшатнулся, но край волны всё равно задел его.
На миг его лицо стало прозрачным, словно кожу сняли: видны были кости черепа, зубы, тень глаза. Потом всё схлопнулось, но уже иначе. Одна половина лица повисла, мясо сползло, открывая оскал зубов и тёмное мясо.
Он завыл высоким, рваным голосом.
Больше слов не было.
Только звуки — треск костей, мокрое чавканье мяса, стук тел о пол. Тяжёлое дыхание тех, кто ещё жил. Шипение — там, где волна задела старое дерево, обугливая его.
Свет держался миг.
Потом схлопнулся, будто кто-то резко погасил свечу.
В хижине стало темно.
Запах крови и гари стал густым, почти осязаемым. Дым от обгоревших щепок лёг под потолком. Огонь в очаге окончательно задохнулся.
Мирия стояла посреди этого. Руки всё ещё были чуть вытянуты. Пальцы согнуты, как когти.
Затем колени подогнулись.
Она рухнула на пол — не в обморок, но как человек, у которого забрали из-под ног подпорки.
Солома под коленями моментально намокла, стала скользкой. Через тонкую ткань чувствовалось тепло крови.
Она опустила взгляд.
Ладони были в крови по запястья. В складках кожи застряли чёрные и красные ошмётки. Под ногтями — застывающие сгустки.
Глаза её всё ещё были чужими.
Тело едва заметно качнулось вперёд, назад. Плечи дрожали, но не от холода.
Плащ сполз с плеч, и там, где ткань разошлась, на коже у ключицы поблёскивали тонкие полоски крови, тонкая, живая кожа под ними. В Обители её бы уже затянули в очередную тунику повыше, чтобы не привлекать взоры. Здесь на неё никто не смотрел как на человека. Только как на добычу — и как на того, кто эту добычу только что обратил в мясо.
Тихий звук вырвался из горла — не слово. Короткий, надтреснутый, как если бы старались заплакать, но не умели.
Руки медленно опустились, повисли вдоль тела. Колени остались на месте. Взгляд был прикован к ладоням.
Так она и осталась: на коленях, среди крови и тел, чуть покачиваясь, с чужим, мёртвым взглядом, уставленным в собственные руки.
***
Сколько прошло времени — она не знала.
Лес за стенами жил своим: шорох ветра, треск веток, далёкий крик ночной птицы. Внутри — только тяжёлое дыхание ещё живых и еле слышное шуршание мыши под крышей.
Половицы у порога заскрипели.
В хижину вошёл человек.
Бал. Остановился у порога.
Глаза быстро пробежались по тесной комнате: лежащие тела, обугленные щепки, кровь на полу, на стенах. Потом — на ней.
Она сидела на коленях, как и прежде.
Плащ с плеч сполз, открывая рубаху, забрызганную кровью. Волосы прилипли к лицу, закрывая часть. Колени — в красном, руки — в красном. Пальцы чуть дрожат. Тело то ли качается, то ли просто дышит слишком глубоко.
Он не позвал её.
Медленно обошёл мёртвого у входа, наступая туда, где крови меньше. Переступил через обломок копья. Прошёл мимо того, кто ещё хрипел, не глядя.
Сел на корточки напротив. Не вплотную, чуть поодаль. Так, чтобы видеть её лицо.
Сел на колени и положил меч в ножнах перед собой, положа руку на рукоять.
В хижине было слышно, как кровь капает с какой-то доски на пол — мерно, кап-кап. Как в углу кто-то стонет, задыхаясь. Как снаружи Лес шепчет.
Она всё так же смотрела на свои ладони.
Взгляд — тёмный, глубокий, словно она смотрела не на кожу, а через неё куда-то дальше. На лице не было ни слёз, ни явного выражения — только застывшее, каменное что-то.
Время тянулось.
Он знал такие взгляды.
Так смотрели те, кто сжёг себя изнутри и не понимал, в какой момент перестал отличать «оправданную» кровь от лишней. Пьянство боя без радости.
«Хороший материал, — отметил он сухо. — Если не сломается — из такого делают Стражей. Если дать таким меч — режут без дрожи. Если дать им Сердце…»
Пальцы сами крепче легли на рукоять.
«Но, если оставить её вот так — будет резать и там, где резать не надо».
— Жива? — спросил он вслух — не для того, чтобы услышать ответ, а чтобы проверить: отзовётся ли там вообще хоть что-то.
Ответа не было.
Губы не шевельнулись. Только где-то в глубине зрачка дрогнул крошечный отсвет — не от огня, от чего-то иного. Тяжёлого.
— Ты слышишь меня? — повторил он. — Мирия.
В уголке её рта дёрнулся маленький, едва заметный мускул.
Голос, когда он всё-таки вышел, был не её.
Не слова — звук. Низкий, глухой, как если бы кто-то ногтем по камню провёл. Одно, короткое:
— Режет.
Не вопрос. Не жалоба. Констатация. И сказано не «про него» или «про неё» — «вообще».
Бал не вздрогнул.
«Сердце», понял он. «Хор. Смотрит через неё, как через щель».
— Кто режет? — спокойно спросил он. — Ты? Я? Он?
Лицо Мирии чуть качнулось. Похоже на тик. Зрачки на миг расширились, будто вся радужка разом окрасилась в чёрный.
Губы шевельнулись.
— Все, — хрипло сказалось её горлом. И тут же — другим оттенком, холоднее, ровнее: — Все, кто могут.
Вот здесь по спине у любого другого побежали бы мурашки. Он же только отметил:
«Нормальное обобщение для того, кто привык считать людей расходником. Радиус поражения — не только руками».
