По краям — лавки: бочки с капустой, корзины с морщинистыми яблоками, связки сушёной травы, дохлая рыба на крюках, железный хлам, ножи, топоры. Между лавками — вывески с наспех нацарапанными буквами, которые она лишь частично успевала складывать в слова.
Крики шли со всех сторон:
— Свежий хлеб!
— Осторожней с шагом, грязь не любит ботинки!
— Подойди, красавица, посмотри тряпки!
Мирия ловила себя на том, что вжимает голову в плечи. Не от страха — от шума. После тишины Леса и строгих песнопений Обители это было как сто голосов, сбившихся в один.
Бал легко лавировал в этом хаосе, как будто улица — река, а люди — просто камни в русле. Иногда он слегка касался её плечом, задавая направление, и она ловила себя на том, что, несмотря на всё, чувствует себя рядом с ним… спокойнее.
«Может, потому что на его руках тоже кровь», подумала она неожиданно. «И он от неё не прячется».
Ей стало от этого и легче, и тревожнее.
— Куда мы? — спросила она, стараясь не задевать ведро, которое вытащила какая-то женщина из канавы.
— В «Уставший Вепрь», — ответил Бал. — Это таверна. Там наливают терпимое пиво, варят съедобную похлёбку и не задают лишних вопросов, если платить вовремя.
— Ты… часто здесь бываешь? — в её голосе прозвучало именно любопытство, не ревность. Пока ещё.
— Часто достаточно, чтобы хам не полез в драку, увидев мою рожу, — отозвался он. — И редко достаточно, чтобы не запоминать их в ответ.
Она усмехнулась.
Таверна нашлась в глубине переулка.
Двухэтажный дом с провисшей крышей, потемневшими балками и вывеской в виде нарисованного вепря, который действительно выглядел «уставшим». Из приоткрытой двери пахло дымом, мясом, кислым пивом и людским потом — но после всего пережитого этот запах показался Мирии почти… приветливым.
Внутри было сумрачно.
Зал, низкий потолок, несколько грубых столов, лавки. Вдоль одной стены — стойка, за которой толстый мужик протирал кружку куском тряпки. Людей было немало, но не настолько, чтобы не найти места.
Разговоры стихли ровно на один миг, когда они вошли, — как всегда, когда в любой зал входит кто-то новый. Потом вернулись к прежнему гулу.
Бал поднял руку.
— Эй, Хорт, — крикнул он к стойке. — Твоё заведение ещё не развалилось?
Толстый мужик поднял голову, прищурился.
— Балвир, чтоб тебя, — сказал он. — Сколько лет, сколько долгов. — Он скользнул взглядом по Мирии. — Девку новую к нам привёл? Или на этот раз родню?
— Родня, — невозмутимо ответил Бал. — Из-под Обители. С ума не сошла, но уже близко. Надо накормить и дать угол, пока потолок не свалился.
Хорт хмыкнул.
— Третью часть уже сделал, — кивнул он вверх. — Потолок пока держится. С едой и углом разберёмся. — Он скосил глаза на Мирию. — Пиво пьёшь?
Она запнулась.
В Обители пили вино по праздникам, разбавленное, под Песнь. В деревне — что нальют, не спрашивая. Здесь…
— Немного, — сказала она. — Если можно.
— Тут другого не наливают, — хмыкнул Хорт. — Садитесь вон туда, — он кивнул на стол у стены. — Я пришлю похлёбку и кувшин. За комнату заплатишь, как обычно.
Бал кивнул.
Они устроились за столом в углу.
Лавка жёсткая, но после земли и лесной сторожки Мирии казалось, что под ней пух. Стена за спиной — тёплая: с той стороны, видимо, была кухня.
На столе быстро появились глиняные миски с густой похлёбкой — мясо, крупа, капуста. Кувшин пива и две кружки.
Мирия осторожно поднесла кружку к губам. Пиво было тёмным, горьковатым, с лёгкой кислинкой. После отваров Шаны и дождевой воды оно показалось почти праздником.
Похлёбка была горячей. Впервые за долгое время она ела медленно не потому, что не лезло, а потому, что хотелось растянуть.
— Не думала, что… — она поискала слова, — …простая еда может быть такой… — она замялась, — …живой.
— Еда всегда живая, — заметил Бал. — Вопрос в том, сколько в ней труда и страха.
Она на миг перестала жевать.
— В Глухой Роще, — сказала она, — я… пыталась помочь. Но каждый раз кому-то становилось хуже. В Обители мне казалось, что там всё правильно. Здесь… — она огляделась по залу, — …каждый сам себе… Писец?
— Каждый сам себе проблема, — отозвался Бал. — Писцы — сверху. Но иногда они, бывает, всматриваются внимательнее именно сюда. — Он кивнул на зал. — Потому что именно тут решается, что треснет раньше: стены или люди.
Они какое-то время просто сидели, слушая общий шум.
Кто-то за соседним столом спорил о цене соли. Край зала занимала шумная компания — судя по всему, наёмники попроще, чем Бал: кожаные лёгкие доспехи, татуировки, грубый смех. В углу кто-то тихо перебирал струны, настраивая простой инструмент.
Мирия впервые за долгое время чувствовала себя… почти в безопасности.
Не так, как под куполом Обители. Там безопасность была иллюзией, натянутой над Темницей. Здесь — просто потолок, стена, люди, которые заняты собой. Никто не знал, кто она такая. Никто не называл её ведьмой. Пока.
Она поймала себя на том, что украдкой смотрит на Бала.
На линию скул. На шрам на щеке. На то, как его пальцы держат кружку — крепко, но легко. На то, как он хмурится, прислушиваясь не только к залу, но и к тому, что под ним.
«Он тоже не из этого мира», подумала она. «Не из моего, не из их. Но почему-то именно с ним я сейчас чувствую себя… живой».
От этой мысли ей захотелось и отодвинуться, и пододвинуться ближе одновременно.
— Расскажи мне про Мирр, — вдруг сказала она.
Бал приподнял бровь.
— Про что именно? Про то, как его едят боги, Писцы и люди по очереди? — усмехнулся он.
— Про… его светлые места, — уточнила она. — Про те, ради которых… — она чуть сжала губы, — …можно хотя бы попытаться.
Он замолчал на мгновение.
— Светлые, говоришь, — повторил. — Хорошо. — Отпил из кружки, поставил её на стол. — Есть на севере, за Чёрным Лесом, дальше ваших гор, место, где море бьётся о скалы так, что по ночам кажется — сам Купол трескается. Там над водой стоят старые башни. В них никто уже не живёт, но каждую ночь туда возвращаются птицы, которых больше нигде нет. Белые, как снег, глаза чёрные. Они кричат так, будто поют чью-то чужую Песнь.
Он говорил негромко. Не как сказочник, а как человек, который вспоминает то, что действительно видел.
— Есть к югу города, — продолжил он, — где дома красят в такие цвета, что твои витражи в Обители показались бы бледными. Люди там по ночам выходят на крыши и поют. Не богам — друг другу. В этих домах тоже есть Скверна, но её не видно сразу, и им так легче жить.
Он усмехнулся.
— Есть одно старое болото, — сказал он. — Там деревья растут так, будто кто-то когда-то пытался повторить ваши Формы, но забыл пару строк. Всё криво, но упорно. И старуха там живёт, говорят. Настолько старая, что помнит, как ваш Хор ещё резал по правилам. — Он пожал плечами. — Не знаю, правда это или нет. Но мне нравится думать, что где-то в мире есть кто-то, кто помнит времена до всех этих «исправлений».
— И ты всё это видел? — спросила она.
— Часть — да, — ответил он. — Часть — слышал. Часть — наверняка врут. Но даже если половина — сказки, этого уже достаточно, чтобы понимать: Мирр — не только дырка в земле и две деревни.
Она кивнула.
В голове тихо, почти незаметно выстроилась новая связка: Мара — не только Мать под куполом. Мирр — не только Темница. Он ещё и всё вот это — море, башни, птицы, люди на крышах…
«Тогда, — подумала она, — его действительно есть за что держать. Не только ради свитков Писцов».
Пиво ударило не сильно, но достаточно, чтобы в плечах стало чуть легче. Нога всё ещё ныла, но тепло от очага и от еды размазывало эту боль по телу ровнее.
— Пойдём наверх, — сказал Бал, когда кувшин опустел наполовину, а похлёбка закончилась. — Хорт даст нам комнату, если я его очень вежливо попрошу.
— С тебя вежливость? — приподняла она бровь.
— Иногда приходится, — пожал он плечами. — Не весь мир решается мечом и грубым словом. Хотя так проще.
Комната оказалась маленькой.
Косой потолок, две узкие кровати, вроде бы чистое бельё. Маленькое оконце под самым потолком. Запах — старого дерева, пыли и чуть-чуть дыма, просачивающегося из зала.
— Ты… — начала Мирия и осеклась. — Ты тут… один спишь?
— Обычно — да, — ответил он. — Но, Хорт не настолько жадный, чтобы селить нас с тобой вповалку. — Он кивнул на одну из кроватей. — Дал еще одну кровать. Ложись.
Она опустилась на край кровати. Матрас пружинил, пусть и не сильно. После земли и соломы — это казалось почти чудом.
— Бал, — тихо сказала она, когда он уже развязывал ремни на доспехах.
— Мм? — он не обернулся.
— Спасибо, что… — она поморщилась, подбирая слова, чтобы не звучать жалко, — …пошёл со мной до города. И что… — она чуть кивнула вниз, туда, где оставались её крики и кровь, — …не убежал, когда увидел, какая я.
Он застыл на миг, потом пожал плечами, не оборачиваясь:
— Мне было бы потом любопытно: что стало с девчонкой, которая умеет делать такие вещи, но при этом плачет над каждым, кого задело. Любопытство — тоже Сила. — Он чуть повернул голову. — И, к тому же, кто ещё будет поднимать тебя с земли, когда ты в очередной раз решишь, что весь мир — твоя личная ответственность?
Она усмехнулась, уже сквозь зевоту.
— Самоуверенный, — пробормотала. — И циничный.
— Зато честный, — отозвался он. — Спи, Мостик. Завтра начнутся другие сложности. Сегодня тебе можно просто дышать под крышей.
Она легла, отвернувшись лицом к стене. Кровать была жёсткой, но тёплой. За стеной ещё какое-то время гудел зал, смеялись, спорили, кто-то играл на струнах.
Впервые за долгое время ей снились не только купола и нити.
Где-то в глубине сна мелькнули белые птицы над скалами. Цветные крыши дальнего города. Болото, где деревья росли, как перекошенные буквы. И тёмная, тяжёлая чаша Темницы — всё равно — тоже была там. Но на этот раз поверх неё шёл не только голос Хора и шёпот Писцов. Где-то рядом звучал ещё один голос: глухой, упрямый, человеческий.
«Если не я, то кто», — повторял он. — «Если не сейчас, то когда».
И где-то очень далеко, под всеми городами, под Лесом, под Обителью, Сердце мира глухо ударило в ответ.
«Порой кажется, что бьёшься с тварью. Потом понимаешь:
бьёшься с чьим-то замыслом. А тварь —
лишь инструмент»
Андрогаст
Коридор стискивал их, как судорожное горло: влажный камень, чужая соль на языке и воздух — тёплый, словно чей-то выдох.
Стены были одинаковы до омерзения. Слева — сырость и камень, в котором просвечивали кости; не просто вмурованные, а вплавленные так глубоко, будто порода успела признать их своими. Справа — то же самое. А дальше, в узком просвете света, — двое, перегородившие ход.
Два голема: старой работы и новый.
Старый был тем самым, о котором говорил Аллай, тем кошмаром, после которого просыпаются с прикусом крови во рту. Его словно собирали в спешке из обрывков тел и втискивали в чужую Форму: лоскуты мяса, перетянутые жгутами чёрных жил; несколько лиц, спаянных друг с другом так, что глазницы спорили между собой, а зрачки вращались вразнобой — как мухи под стеклом. Руки — разной длины: одна оканчивалась грубой костяной «дубиной», другая — гроздью тонких пальцев, слишком многих и слишком живых.
Новый стоял ровно.
На первый взгляд — почти не отвратителен, и оттого страшнее. Пласты плоти под кожей уложены гладко, мышцы — правильными пучками, сухожилия — как по учебному пособию. Руки одной длины, пальцы — длинные, чёткие. Лицо… нет, не лицо — набросок. Под ровной кожей угадывался череп, но лишь контурами. Вместо глаз — неглубокие впадины под полупрозрачной плёнкой. Вместо рта — тонкая линия, как черта карандаша по воску.
И всё же грязь в нём была — просто не сразу видимая. В стыках между пластами под кожей тянулись тёмные нитки, местами сходившиеся в узлы. Руна, вшитая прямо в мясо.
Порядок, забитый иглой.
Аллай сглотнул — и тут же с идиотской ясностью понял, насколько громко это прозвучало. Зрачки расширились, как у зверя, загнанного в угол.
Слева Скаур привычно перехватил топор. Справа Серим опустил факел чуть ниже, уводя пламя за плечо, и свободной рукой нашёл рукоять меча.
Гаст сделал шаг вперёд.
Коридор был слишком узок: вчетвером не развернуться, ошибку не исправить. Аллай встал за его спиной — глубже в тень, стискивая рукоять меча так, что побелели костяшки.
— Свет держи, — коротко сказал Гаст Сериму.
Факел поднялся выше. Пламя больше не слепило, зато вырезало из темноты швы и узлы на коже нового.
Големы не спешили. Стояли, как столбы.
Старый едва заметно покачивался — будто в нём спорили сразу несколько тел, каждое со своим желанием двигаться. Новый был неподвижен, как статуя. И всё же он дышал: при каждом вдохе по коже проходила волна — ритмичная, механическая, как ход кузнечных мехов.
Сердце Гаста било ровнее, чем у остальных. Он давно выучил простое: паника — не чувство, а ошибка. Ошибки режут быстрее клинка.
— Не лезем первыми, — сказал он тихо. — Смотрим, как пойдут.
Словно услышав, старый голем двинулся.
Шаг — и коридор дрогнул. Не от веса, а от того, как эта масса кости и плоти отдаёт в камень, как звук отдаёт в ребро. Чёрные жилы под рваной кожей налились, стали толще.
Рядом с ним, почти беззвучно, тронулся новый.
Их шаги были разными.
Старый шёл, как пьяный бык: косо, переваливаясь, но с давящей силой. Новый — тише, почти плавно. Только мышцы под кожей шевелились, как змеи под песком.
Сначала проще бить того, кто проще устроен — того, кто решает задачей одну силу.
Старый прыгнул.
Не по-человечески — как груда мяса, брошенная вперёд. Костяная «дубина» взметнулась, а гроздь пальцев потянулась к Гасту так, будто хотела не убить, а ухватить и удержать.
Гаст не отступил.
Он встретил «ладонь» клинком под углом — как оружие оружием. По кости сверху бить — тупить сталь. Под сустав — клинок сам находит дорогу.
Меч вошёл между костями. В ладонь ударило знакомое сопротивление — и что-то хрустнуло. Пальцы разлетелись. Плоть крошилась странно, ломтями, словно хлеб. Несколько пальцев повисли на жгутах жил, остальные шлёпнулись о стену, оставив тёмные полосы на камне.
Голем не взвыл — не умел. Но дёрнулся всем телом так, будто на секунду вспомнил, что такое — «больно».
Слева Скаур рубанул по ногам — низко, под колено. Топор вошёл в плоть и ударил в кость; древко вздрогнуло от отдачи. Костяной отросток треснул, разошёлся. Нога подломилась, и чудовище нелепо присело.
То, что свалило бы зверя, этого лишь взвинтило.
Старый качнулся, ударил обрубком по стене, ловя равновесие. Камень треснул и осыпался пылью — мелкой, будто мука из костей.
— Центр держим! — рявкнул Гаст. — Не даём пройти!
Новый двигался иначе. Он не прыгал — рассчитывал.
Первый шаг — осторожный. Второй — увереннее. Третий — уже с пониманием, что в таком коридоре трём воинам будет тяжело обороняться.
Он поднял руку — не для удара. Для захвата.
Пальцы вытянулись и сцепились, как клещи. Под кожей что-то едва шевельнулось — и тёмная нитка на шве дрогнула, будто звякнула в воздухе невидимым металлом.
— По швам бей, — бросил Гаст Сериму. — Видишь узлы?
Серим отступил на полшага — чистый инстинкт — и рубанул коротко: не в грудь и не в голову, а в выпуклую тёмную линию под кожей.
Меч вошёл туго.
Не как в человека — как в плотный, вязкий, живой материал. Клинок дошёл до половины и застрял. По стали пробежал тонкий тёмный огонёк — руна, ловящая чужую Силу.
Крики шли со всех сторон:
— Свежий хлеб!
— Осторожней с шагом, грязь не любит ботинки!
— Подойди, красавица, посмотри тряпки!
Мирия ловила себя на том, что вжимает голову в плечи. Не от страха — от шума. После тишины Леса и строгих песнопений Обители это было как сто голосов, сбившихся в один.
Бал легко лавировал в этом хаосе, как будто улица — река, а люди — просто камни в русле. Иногда он слегка касался её плечом, задавая направление, и она ловила себя на том, что, несмотря на всё, чувствует себя рядом с ним… спокойнее.
«Может, потому что на его руках тоже кровь», подумала она неожиданно. «И он от неё не прячется».
Ей стало от этого и легче, и тревожнее.
— Куда мы? — спросила она, стараясь не задевать ведро, которое вытащила какая-то женщина из канавы.
— В «Уставший Вепрь», — ответил Бал. — Это таверна. Там наливают терпимое пиво, варят съедобную похлёбку и не задают лишних вопросов, если платить вовремя.
— Ты… часто здесь бываешь? — в её голосе прозвучало именно любопытство, не ревность. Пока ещё.
— Часто достаточно, чтобы хам не полез в драку, увидев мою рожу, — отозвался он. — И редко достаточно, чтобы не запоминать их в ответ.
Она усмехнулась.
Таверна нашлась в глубине переулка.
Двухэтажный дом с провисшей крышей, потемневшими балками и вывеской в виде нарисованного вепря, который действительно выглядел «уставшим». Из приоткрытой двери пахло дымом, мясом, кислым пивом и людским потом — но после всего пережитого этот запах показался Мирии почти… приветливым.
Внутри было сумрачно.
Зал, низкий потолок, несколько грубых столов, лавки. Вдоль одной стены — стойка, за которой толстый мужик протирал кружку куском тряпки. Людей было немало, но не настолько, чтобы не найти места.
Разговоры стихли ровно на один миг, когда они вошли, — как всегда, когда в любой зал входит кто-то новый. Потом вернулись к прежнему гулу.
Бал поднял руку.
— Эй, Хорт, — крикнул он к стойке. — Твоё заведение ещё не развалилось?
Толстый мужик поднял голову, прищурился.
— Балвир, чтоб тебя, — сказал он. — Сколько лет, сколько долгов. — Он скользнул взглядом по Мирии. — Девку новую к нам привёл? Или на этот раз родню?
— Родня, — невозмутимо ответил Бал. — Из-под Обители. С ума не сошла, но уже близко. Надо накормить и дать угол, пока потолок не свалился.
Хорт хмыкнул.
— Третью часть уже сделал, — кивнул он вверх. — Потолок пока держится. С едой и углом разберёмся. — Он скосил глаза на Мирию. — Пиво пьёшь?
Она запнулась.
В Обители пили вино по праздникам, разбавленное, под Песнь. В деревне — что нальют, не спрашивая. Здесь…
— Немного, — сказала она. — Если можно.
— Тут другого не наливают, — хмыкнул Хорт. — Садитесь вон туда, — он кивнул на стол у стены. — Я пришлю похлёбку и кувшин. За комнату заплатишь, как обычно.
Бал кивнул.
Они устроились за столом в углу.
Лавка жёсткая, но после земли и лесной сторожки Мирии казалось, что под ней пух. Стена за спиной — тёплая: с той стороны, видимо, была кухня.
На столе быстро появились глиняные миски с густой похлёбкой — мясо, крупа, капуста. Кувшин пива и две кружки.
Мирия осторожно поднесла кружку к губам. Пиво было тёмным, горьковатым, с лёгкой кислинкой. После отваров Шаны и дождевой воды оно показалось почти праздником.
Похлёбка была горячей. Впервые за долгое время она ела медленно не потому, что не лезло, а потому, что хотелось растянуть.
— Не думала, что… — она поискала слова, — …простая еда может быть такой… — она замялась, — …живой.
— Еда всегда живая, — заметил Бал. — Вопрос в том, сколько в ней труда и страха.
Она на миг перестала жевать.
— В Глухой Роще, — сказала она, — я… пыталась помочь. Но каждый раз кому-то становилось хуже. В Обители мне казалось, что там всё правильно. Здесь… — она огляделась по залу, — …каждый сам себе… Писец?
— Каждый сам себе проблема, — отозвался Бал. — Писцы — сверху. Но иногда они, бывает, всматриваются внимательнее именно сюда. — Он кивнул на зал. — Потому что именно тут решается, что треснет раньше: стены или люди.
Они какое-то время просто сидели, слушая общий шум.
Кто-то за соседним столом спорил о цене соли. Край зала занимала шумная компания — судя по всему, наёмники попроще, чем Бал: кожаные лёгкие доспехи, татуировки, грубый смех. В углу кто-то тихо перебирал струны, настраивая простой инструмент.
Мирия впервые за долгое время чувствовала себя… почти в безопасности.
Не так, как под куполом Обители. Там безопасность была иллюзией, натянутой над Темницей. Здесь — просто потолок, стена, люди, которые заняты собой. Никто не знал, кто она такая. Никто не называл её ведьмой. Пока.
Она поймала себя на том, что украдкой смотрит на Бала.
На линию скул. На шрам на щеке. На то, как его пальцы держат кружку — крепко, но легко. На то, как он хмурится, прислушиваясь не только к залу, но и к тому, что под ним.
«Он тоже не из этого мира», подумала она. «Не из моего, не из их. Но почему-то именно с ним я сейчас чувствую себя… живой».
От этой мысли ей захотелось и отодвинуться, и пододвинуться ближе одновременно.
— Расскажи мне про Мирр, — вдруг сказала она.
Бал приподнял бровь.
— Про что именно? Про то, как его едят боги, Писцы и люди по очереди? — усмехнулся он.
— Про… его светлые места, — уточнила она. — Про те, ради которых… — она чуть сжала губы, — …можно хотя бы попытаться.
Он замолчал на мгновение.
— Светлые, говоришь, — повторил. — Хорошо. — Отпил из кружки, поставил её на стол. — Есть на севере, за Чёрным Лесом, дальше ваших гор, место, где море бьётся о скалы так, что по ночам кажется — сам Купол трескается. Там над водой стоят старые башни. В них никто уже не живёт, но каждую ночь туда возвращаются птицы, которых больше нигде нет. Белые, как снег, глаза чёрные. Они кричат так, будто поют чью-то чужую Песнь.
Он говорил негромко. Не как сказочник, а как человек, который вспоминает то, что действительно видел.
— Есть к югу города, — продолжил он, — где дома красят в такие цвета, что твои витражи в Обители показались бы бледными. Люди там по ночам выходят на крыши и поют. Не богам — друг другу. В этих домах тоже есть Скверна, но её не видно сразу, и им так легче жить.
Он усмехнулся.
— Есть одно старое болото, — сказал он. — Там деревья растут так, будто кто-то когда-то пытался повторить ваши Формы, но забыл пару строк. Всё криво, но упорно. И старуха там живёт, говорят. Настолько старая, что помнит, как ваш Хор ещё резал по правилам. — Он пожал плечами. — Не знаю, правда это или нет. Но мне нравится думать, что где-то в мире есть кто-то, кто помнит времена до всех этих «исправлений».
— И ты всё это видел? — спросила она.
— Часть — да, — ответил он. — Часть — слышал. Часть — наверняка врут. Но даже если половина — сказки, этого уже достаточно, чтобы понимать: Мирр — не только дырка в земле и две деревни.
Она кивнула.
В голове тихо, почти незаметно выстроилась новая связка: Мара — не только Мать под куполом. Мирр — не только Темница. Он ещё и всё вот это — море, башни, птицы, люди на крышах…
«Тогда, — подумала она, — его действительно есть за что держать. Не только ради свитков Писцов».
Пиво ударило не сильно, но достаточно, чтобы в плечах стало чуть легче. Нога всё ещё ныла, но тепло от очага и от еды размазывало эту боль по телу ровнее.
— Пойдём наверх, — сказал Бал, когда кувшин опустел наполовину, а похлёбка закончилась. — Хорт даст нам комнату, если я его очень вежливо попрошу.
— С тебя вежливость? — приподняла она бровь.
— Иногда приходится, — пожал он плечами. — Не весь мир решается мечом и грубым словом. Хотя так проще.
Комната оказалась маленькой.
Косой потолок, две узкие кровати, вроде бы чистое бельё. Маленькое оконце под самым потолком. Запах — старого дерева, пыли и чуть-чуть дыма, просачивающегося из зала.
— Ты… — начала Мирия и осеклась. — Ты тут… один спишь?
— Обычно — да, — ответил он. — Но, Хорт не настолько жадный, чтобы селить нас с тобой вповалку. — Он кивнул на одну из кроватей. — Дал еще одну кровать. Ложись.
Она опустилась на край кровати. Матрас пружинил, пусть и не сильно. После земли и соломы — это казалось почти чудом.
— Бал, — тихо сказала она, когда он уже развязывал ремни на доспехах.
— Мм? — он не обернулся.
— Спасибо, что… — она поморщилась, подбирая слова, чтобы не звучать жалко, — …пошёл со мной до города. И что… — она чуть кивнула вниз, туда, где оставались её крики и кровь, — …не убежал, когда увидел, какая я.
Он застыл на миг, потом пожал плечами, не оборачиваясь:
— Мне было бы потом любопытно: что стало с девчонкой, которая умеет делать такие вещи, но при этом плачет над каждым, кого задело. Любопытство — тоже Сила. — Он чуть повернул голову. — И, к тому же, кто ещё будет поднимать тебя с земли, когда ты в очередной раз решишь, что весь мир — твоя личная ответственность?
Она усмехнулась, уже сквозь зевоту.
— Самоуверенный, — пробормотала. — И циничный.
— Зато честный, — отозвался он. — Спи, Мостик. Завтра начнутся другие сложности. Сегодня тебе можно просто дышать под крышей.
Она легла, отвернувшись лицом к стене. Кровать была жёсткой, но тёплой. За стеной ещё какое-то время гудел зал, смеялись, спорили, кто-то играл на струнах.
Впервые за долгое время ей снились не только купола и нити.
Где-то в глубине сна мелькнули белые птицы над скалами. Цветные крыши дальнего города. Болото, где деревья росли, как перекошенные буквы. И тёмная, тяжёлая чаша Темницы — всё равно — тоже была там. Но на этот раз поверх неё шёл не только голос Хора и шёпот Писцов. Где-то рядом звучал ещё один голос: глухой, упрямый, человеческий.
«Если не я, то кто», — повторял он. — «Если не сейчас, то когда».
И где-то очень далеко, под всеми городами, под Лесом, под Обителью, Сердце мира глухо ударило в ответ.
Глава XVI. Между кровью и камнем
«Порой кажется, что бьёшься с тварью. Потом понимаешь:
бьёшься с чьим-то замыслом. А тварь —
лишь инструмент»
Андрогаст
***
Коридор стискивал их, как судорожное горло: влажный камень, чужая соль на языке и воздух — тёплый, словно чей-то выдох.
Стены были одинаковы до омерзения. Слева — сырость и камень, в котором просвечивали кости; не просто вмурованные, а вплавленные так глубоко, будто порода успела признать их своими. Справа — то же самое. А дальше, в узком просвете света, — двое, перегородившие ход.
Два голема: старой работы и новый.
Старый был тем самым, о котором говорил Аллай, тем кошмаром, после которого просыпаются с прикусом крови во рту. Его словно собирали в спешке из обрывков тел и втискивали в чужую Форму: лоскуты мяса, перетянутые жгутами чёрных жил; несколько лиц, спаянных друг с другом так, что глазницы спорили между собой, а зрачки вращались вразнобой — как мухи под стеклом. Руки — разной длины: одна оканчивалась грубой костяной «дубиной», другая — гроздью тонких пальцев, слишком многих и слишком живых.
Новый стоял ровно.
На первый взгляд — почти не отвратителен, и оттого страшнее. Пласты плоти под кожей уложены гладко, мышцы — правильными пучками, сухожилия — как по учебному пособию. Руки одной длины, пальцы — длинные, чёткие. Лицо… нет, не лицо — набросок. Под ровной кожей угадывался череп, но лишь контурами. Вместо глаз — неглубокие впадины под полупрозрачной плёнкой. Вместо рта — тонкая линия, как черта карандаша по воску.
И всё же грязь в нём была — просто не сразу видимая. В стыках между пластами под кожей тянулись тёмные нитки, местами сходившиеся в узлы. Руна, вшитая прямо в мясо.
Порядок, забитый иглой.
Аллай сглотнул — и тут же с идиотской ясностью понял, насколько громко это прозвучало. Зрачки расширились, как у зверя, загнанного в угол.
Слева Скаур привычно перехватил топор. Справа Серим опустил факел чуть ниже, уводя пламя за плечо, и свободной рукой нашёл рукоять меча.
Гаст сделал шаг вперёд.
Коридор был слишком узок: вчетвером не развернуться, ошибку не исправить. Аллай встал за его спиной — глубже в тень, стискивая рукоять меча так, что побелели костяшки.
— Свет держи, — коротко сказал Гаст Сериму.
Факел поднялся выше. Пламя больше не слепило, зато вырезало из темноты швы и узлы на коже нового.
Големы не спешили. Стояли, как столбы.
Старый едва заметно покачивался — будто в нём спорили сразу несколько тел, каждое со своим желанием двигаться. Новый был неподвижен, как статуя. И всё же он дышал: при каждом вдохе по коже проходила волна — ритмичная, механическая, как ход кузнечных мехов.
Сердце Гаста било ровнее, чем у остальных. Он давно выучил простое: паника — не чувство, а ошибка. Ошибки режут быстрее клинка.
— Не лезем первыми, — сказал он тихо. — Смотрим, как пойдут.
Словно услышав, старый голем двинулся.
Шаг — и коридор дрогнул. Не от веса, а от того, как эта масса кости и плоти отдаёт в камень, как звук отдаёт в ребро. Чёрные жилы под рваной кожей налились, стали толще.
Рядом с ним, почти беззвучно, тронулся новый.
Их шаги были разными.
Старый шёл, как пьяный бык: косо, переваливаясь, но с давящей силой. Новый — тише, почти плавно. Только мышцы под кожей шевелились, как змеи под песком.
Сначала проще бить того, кто проще устроен — того, кто решает задачей одну силу.
Старый прыгнул.
Не по-человечески — как груда мяса, брошенная вперёд. Костяная «дубина» взметнулась, а гроздь пальцев потянулась к Гасту так, будто хотела не убить, а ухватить и удержать.
Гаст не отступил.
Он встретил «ладонь» клинком под углом — как оружие оружием. По кости сверху бить — тупить сталь. Под сустав — клинок сам находит дорогу.
Меч вошёл между костями. В ладонь ударило знакомое сопротивление — и что-то хрустнуло. Пальцы разлетелись. Плоть крошилась странно, ломтями, словно хлеб. Несколько пальцев повисли на жгутах жил, остальные шлёпнулись о стену, оставив тёмные полосы на камне.
Голем не взвыл — не умел. Но дёрнулся всем телом так, будто на секунду вспомнил, что такое — «больно».
Слева Скаур рубанул по ногам — низко, под колено. Топор вошёл в плоть и ударил в кость; древко вздрогнуло от отдачи. Костяной отросток треснул, разошёлся. Нога подломилась, и чудовище нелепо присело.
То, что свалило бы зверя, этого лишь взвинтило.
Старый качнулся, ударил обрубком по стене, ловя равновесие. Камень треснул и осыпался пылью — мелкой, будто мука из костей.
— Центр держим! — рявкнул Гаст. — Не даём пройти!
Новый двигался иначе. Он не прыгал — рассчитывал.
Первый шаг — осторожный. Второй — увереннее. Третий — уже с пониманием, что в таком коридоре трём воинам будет тяжело обороняться.
Он поднял руку — не для удара. Для захвата.
Пальцы вытянулись и сцепились, как клещи. Под кожей что-то едва шевельнулось — и тёмная нитка на шве дрогнула, будто звякнула в воздухе невидимым металлом.
— По швам бей, — бросил Гаст Сериму. — Видишь узлы?
Серим отступил на полшага — чистый инстинкт — и рубанул коротко: не в грудь и не в голову, а в выпуклую тёмную линию под кожей.
Меч вошёл туго.
Не как в человека — как в плотный, вязкий, живой материал. Клинок дошёл до половины и застрял. По стали пробежал тонкий тёмный огонёк — руна, ловящая чужую Силу.
