— Стой, — сказал Арей резко, когда Гард инстинктивно хотела обойти это пятно по дуге.
— Что? — спросил Гард уже взяв замах, чтобы перепрыгнуть.
— Камень здесь… — Дид прищурился, поднося фонарь ближе, — слишком ровный.
Пятно было не просто тёмным. Оно было слишком круглым.
Не так, как делают шахтёры, не так, как бьёт вода. Идеальная окружность, чуть приподнятая по краю, как если бы кто-то поставил блюдо и залил его новым слоем породы.
— Не наступать, — сказал Гаст. — Ни ногами, ни верёвкой, ничем.
Они стали обходить пятно у самой стены, вжимаясь плечами.
Мирия шла почти боком, чувствовала камень лопатками и коленом. Фонарь она держала высоко, чтобы не задеть ничем ни край круга, ни потолок.
Гард, уже минувший подозрительный участок, не удержался, развернулся и — плюнул в центр.
Плевок упал точно в середину и… провалился.
Не разбился о «камень», не растёкся. Буквально исчез, как если бы попал в густую жидкость. Край круга дрогнул — еле заметно. По идеально ровному «камню» пробежала лёгкая рябь.
— Неплохо для того, что должно быть твёрдым, — буркнул Дид. — Это что? Пасть?
— Ничего необычного, — прошептала Мирия. — Просто рот… в камне.
— Это с какой стороны смотреть, - усмехнулся Бал, - мне это больше напоминает другое отверстие.
Она невольно представила, как кто-то из них падает туда целиком, и круг на миг закрывается над головой, а потом опять выравнивается до прежней «ровности». Желудок свернулся.
Второй «рот» оказался менее честным.
Они почти его не заметили — всего лишь участок стены, чуть более выпуклый, чем остальные. Фонарь Бала скользнул по нему, и на мгновение показалось, что камень там поблёскивает, как внутренняя сторона морской раковины.
— Подойди ближе, — попросил Дид. — Но не касайся.
Фонарь придвинулся. На гладкой поверхности стали видны крошечные, еле заметные отверстия. Сотни микроскопических «пор».
— На звук, — сказал он. — Или на тепло.
— На свет, — добавила Мирия.
Она едва успела закончить фразу, как рот «проснулся».
По гладкой поверхности пробежала волна, как по коже живого организма. Крошечные отверстия одновременно расширились. Что-то тонкое, похожее на костяные иглы, выстрелило из них почти беззвучно.
— ВНИЗ! — рявкнул Арей.
Все по-разному, но сразу — рухнули.
Иглы пронеслись над головами, как серые молнии, ударились в противоположную стену, в балки, в старую доску на полу. Одна вошла в дерево так глубоко, что торчала только тонкой, вибрирующей от отдачи полоской. Другая, пролетев чуть ниже, срезала пару волосков у виска Мирии — она почувствовала, как что-то холодное и острое едва не чиркнуло по коже.
Потом «рот» захлопнулся. Стена опять стала обычной — если не считать десятков игл, торчащих вокруг.
— Чем ниже, тем зубастее, — мрачно сказал Гард, поднимаясь.
— Думаешь, это зубы? — Дид ткнул иглу краем ножа. Та чуть дрогнула, как живая.
Коридор выгнулся.
Угол наклона сначала был почти незаметен. Просто ноги начали чуть чаще отталкиваться носком, чем пяткой. Доски под сапогами стали скользкими — то ли от грибка, то ли от того, что на них было что-то ещё.
— Осторожнее, — предупредил Бал Мирию. — Скользко. Держись за меня.
Через несколько десятков шагов пол перестал быть «полом».
Он стал слишком ровным.
Как будто кто-то залил его одним куском серой, влажной глины и разгладил, вытягивая в длинный, чуть блестящий язык. Балки по бокам исчезли. Рельсы, еще недавно уходившие в темноту, теперь торчали из стен, как если бы их когда-то с силой вдавили в бок прохода.
Стены, наоборот, пошли волнами.
В одном месте правая стена сильно выпирала— так, что приходилось почти тереться плечами. В другом — левая делала то же самое. Линии, по которым когда-то шли кирки и лопаты, утонули под новым слоем, гладким, как свежая плоть.
— Это уже не шахта, — сказал Дид. — Это… — он поискал слово, — …какой-то переход что-ли… Здесь уже всё не наше. Будто в живое лезем.
— Чего-чего? — не понял Трауг.
— Посмотрите сами — это уже не камень, по крайней мере не в том виде, в котором его создавал Вал, — отозвался тот.
Он опёрся ладонью в стену.
Не сильно. Но достаточно, чтобы ощутить: под тонким слоем прохладного — тёплое. Камень чуть жал ладонь в ответ, как если бы там, на глубине, что-то медленно толкалось, пробуя форму его руки изнутри.
— Убери, — резко сказал Бал.
Дид послушался. На месте, где лежала ладонь, камень ещё пару секунд был темнее.
Наклон усилился.
Теперь уже явно. При каждом шаге нога чуть скользила вперёд, словно сама пыталась съехать к незримой нижней точке. Приходилось ставить ступни чуть шире, почти врезаясь носками в стенки.
— Верёвку, — приказал Арей.
Они связались.
Не для красоты. Узлы легли на запястья, по двое-трое. Арей — впереди, за ним Бал, Мирия и Дид вместе, Гард замыкал. Верёвка шла по их телам как жила: натягивалась, провисала, снова натягивалась.
— Если кто-то поедет — тормозим все, — сказал Бал. — Упираемся в стены и пол всеми конечностями.
Мирия ощутила, как верёвка режет запястье. Не больно, но напоминая: ты не одна. И если сейчас паника прикажет ногам бежать вперёд, она потащит за собой не только свой страх, но и людей.
Воздух стал ещё теплее.
Теперь уже очевидно. Снизу. Не сверху. Как если бы под этим ровным, гладким, чуть наклонённым полом кто-то раскладывал жаровни.
— Чувствуете? — хрипло сказал Дид. — Там, внизу, уже не камень. Там — Сердце.
Мирия не просто чувствовала. Она слышала.
Глухие удары, до этого шедшие как будто со всех сторон, теперь выстраивались в чёткую, тяжёлую линию. Где-то под ними билось нечто огромное и в то же время, связанное тысячами нитей с тем, что она видела во сне. Каждый шаг отзывался в этом биении лишним ударом.
«Спят…
Не ваше…
Уходите…»
Слова шли от самих стен. И расходились эхом в головах.
— Поздно, — тихо ответил Бал, не для неё, для того, кто слушал.
Мир просел.
Сначала — чуть. Как если бы у кого-то дрогнули колени. Пол под ногами на одну долю мгновения стал мягким. Сапог провалился на палец, потом вернулся.
— Чуете? — выдохнул Гард. — Пол…
Вторая дрожь была сильнее.
В этот раз не только пододвигался пол — пошёл весь коридор. Стены, до этого подпирающие плечи, дрогнули. Свод наверху чуть качнулся, и один маленький камень сорвался со своего места, стукнув кого-то по шлему.
— Дальше тихо, — резко сказал Арей. — Каждый шаг — как по льду.
Они послушались.
Тишина стала почти вязкой. Слышно было только дыхание, скрип кожи, редкий стук металла о металл. Даже Дид перестал ворчать.
По гладкому полу шли, как по доске, положенной на валуны. Катило. Пятка — носок, пятка — носок. Чуть сильнее переносишь вес — и нога срывается.
Мирия почувствовала, что всё вокруг слегка наклоняется.
Не сильно. На ту грань, где мозг ещё говорит: «это иллюзия», а тело — уже подстраивает мышцы.
Как в Обители, когда свод валится на голову, — подумала она внезапно, вспоминая, как когда-то, в детстве, во время одного из «учений» им показали треснувший потолок, и Песнь шла так, что камень казался плывущим.
Только здесь не было Певцов Обители. Здесь было что-то… другое.
Третья дрожь превратилась в удар. Пол под ногами поехал.
Не вниз. Вперёд.
Сначала на ладонь. Сапог проскользил. Затем — на стопу. Тело само подалось вперёд, стараясь догнать падающий центр тяжести. Потом — вся плоскость ушла из-под ног.
— ЛОЖИСЬ! — заорал Арей.
Но было уже поздно.
Пол, гладкий, как язык, наклонился сильнее. Разом. Как если бы всё это время они шли по влажной горке, и мир решил ее немного потрясти.
Мирия успела увидеть, как вдали, впереди, коридор делает нелепый, невозможный изгиб: пол становится стеной, стена уходит наверх и превращается в потолок. Свет фонарей растягивается полосами, как размазанные руками витражи.
Потом гравитация вспомнила, что она старше людей и богов.
Ноги у Мирии уехали вперёд. Пятки потеряли опору, колени подогнулись, спина встретилась с холодом гладкого камня. Кто-то сзади — наверное, Дид — ударился ей в икру, верёвка на запястье дёрнула резко, будто кто-то рванул её вверх, а не вниз.
Их потащило. Не падение — скольжение.
— ДЕРЖИСЬ! — услышала она голос Бала. Не ясно, где — в ухе или в голове.
Перед глазами всё превратилось в кашу: свет фонаря, чёрные силуэты, белые полосы потёков на стене, чужие сапоги, мелькнувшие над лицом, искры от металла по камню.
Её начало крутить.
Пол — стена — потолок… Пространство переворачивалось, как переворачивают страницу, не дочитав. В какой-то момент она поняла, что летит уже не по наклонённому полу, а вдоль стены, прижатая боком к породу. Верёвка резанула запястье так, что кожу распорола до крови. Чужое тело врезалось в неё сзади — тяжёлое, в броне.
Сейчас нас просто сомнёт или разобьёмся, — холодно, ясно подумала та часть её, что ещё могла думать.
Сердце мира ударило.
Свет в ней рванулся сам.
Она не успела сформулировать Песнь, не успела подобрать ноту. Только желание — одно, всепоглощающее: «остановить». Не «спасти», не «сжечь». Остановить это движение, этот срыв, этот безумный, чужой поворот.
Она раскинула руки, как выбрасывают их перед падением.
Свет ударил не наружу — вокруг.
Не вспышкой — волной, но не той, что рвёт камень, а той, что впивается в структуру. Как если бы кто-то вогнал в породу сотню тонких, сияющих гвоздей.
Коридор на миг ослеп.
Жёлтый свет фонарей потонул в белёсом свечении, которое не было ни жарким, ни холодным — оно было плотным. Мирии показалось, что её пальцы утонули в стекле. Камень под ними на секунду стал мягким, как тесто, а потом застыл.
Те, кто летели ниже Мирии просто повисли. Как если бы их прижали к стене, обтянутой толстой кожей, а внутри эту кожу подперло что-то жёсткое.
Кто-то тяжёлый шлёпнулся ей на ноги, кто-то — в плечо. Чья-то броня стукнулась рядом. Верёвка натянулась до предела и застыла, как струна, не давая развалиться в стороны.
Потом — тишина.
Не полная. Где-то стонал Гард, откашливался Дид, сипло дышал Арей. Капала вода. Но движения больше не было. Мир, который секунду назад ехал под наклоном, как опрокинутая чаша, теперь застыл.
Мирия висела.
Поняла это не сразу. Тело было прижато спиной к чему-то твёрдому. Ноги не чувствовали пола. Верёвка тянула запястья вверх и в сторону. Грудь сжимало чужим весом.
Свет вокруг всё ещё мерцал.
Не ярко — как сеть тонких, едва видимых нитей, вплетённых в стену, в пол, в потолок, в воздух. Они шли от её ладоней и груди, расходясь по камню, как трещины по стеклу, только наоборот — сцепляя.
— ЧТО ЭТО… — выдохнул кто-то.
— Не шевелитесь, — прохрипела Мирия. Голос звучал так, будто ей самой сейчас наступили на горло. — Пожалуйста. Не… не ломайте.
Плотность внутри её начала отступать. Свет не хотел оставаться в камне. Он привычно тянулся обратно, в грудь. От этого структура вокруг — этот странный, «вставший» коридор, эти пять человеческих тел, собранных вместе — начала чуть дрожать.
— Держи, — сказал Бал почти у самого уха. Она почувствовала, как его ладонь легла ей на предплечье, крепко, но не грубо. — Ещё… чуть-чуть.
Держать.
Не жечь. Не резать. Держать.
Она зацепилась за это слово, как за корень в болоте.
Свет, уже начавший стекать назад, она задержала на полпути, как воду в горле, когда не хочешь кашлять. Боль прошла по рукам — тупая, тянущая. Ладони свело судорогой. Пот потёк по вискам.
Камень ответил.
Под пальцами он перестал быть только прохладной, чужой материей. Он стал… слоем. Одним из многих. И между этими слоями она вдруг почувствовала знакомое: те самые нити, что идут от Мары к Сердцу, от Сердца — к Осколку, от Осколка — в стороны. И ещё — новые, чужие, тёмные. И — свои, только что добавленные.
— Если она сейчас отпустит, — негромко сказал Дид, очень спокойно, как бывает у людей, которым страшно до тошноты, — нас либо размажет по стенам, либо унесёт дальше. Так что помалкиваем.
Никто не шевелился.
Через несколько ударов Сердца дрожь вокруг стала меньше. Наклон, который ещё пытался вернуть их в падение, ослаб. Пространство «осело». Как если бы Мирия не только зафиксировала коридор, но и переписала для него направление: вниз перестало быть там, куда их тянуло.
Только тогда она позволила Свету вернуться.
Не рывком — медленно, словно разматывая туго натянутую верёвку. Нити в камне гасли одна за другой, оставаясь тонкими, почти незаметными шрамами в структуре. Её пальцы начали слушаться. Тяжесть тел вокруг вдруг стала ощутимой.
— Можем… — выдохнула она, — …ложиться.
Они почти одновременно рухнули.
Кто-то — на бок, кто-то — на колени. Верёвка сжала запястья. Камень под ними был уже не гладким языком, а… другим.
Мирия попыталась приподняться на локтях и, наконец, увидела, куда они попали.
Это была не шахта.
Это была… кишка.
Ход, в котором они теперь были, не имел ни правильного свода, ни ровного пола.
Стенки шли плавными, мясистыми изгибами. Местами их покрывала тонкая сетка, похожая на переплетение жилок на внутренней стороне человеческого века. В других местах больше выступала грубая порода — но и она была словно «облизана», сглажена до подозрительной мягкости.
Пол уже не был камнем. Скорее — чем-то наподобие толстого, упругого слоя: наступая, чувствовал, как под сапогом еле заметно пружинит. При каждом их движении, где-то по бокам бежали тёмные тени — как если бы внутри этих стен что-то пульсировало, то ли кровь, то ли воздух.
Свет фонарей здесь вёл себя иначе.
Он не просто освещал — его тянуло внутрь, в самые неровности, изгибы. Пятна света растягивались по кривизне, дрожали, как отражение в колеблющейся воде.
Запах ударил свежим, утробным.
Не рудой. Не старой гнилью досок. Чем-то между внутренностью живого тела и старым, давно вскрытым погребом. Сырость здесь была не только от воды — от самой материи.
— Добро пожаловать в кишки, — хрипло сказал Дид. — Это уже точно не ваши штреки.
Мирия сидела на коленях, упираясь ладонями в странный, чуть отдающий упругостью пол. В груди стучало два сердца: её и мира. Свет внутри не успокаивался — то ли от страха, то ли от того, что ему здесь было почти… удобно.
— Ты… это сделала, — тихо сказал Бал. Не как обвинение. Как факт.
Она кивнула.
— Я… — она сглотнула, — …удержала. Немного.
В горле стоял вкус крови и железа. В глазах щипало от пота. В ладонях — дрожь, какая бывает после долгого удержания верёвки с грузом.
— Впервые, — добавила она уже себе.
До этого её Свет всегда только рвал и жёг. Теперь она увидела, что он может не только ломать, но и держать структуру, если она сама этого захочет. И изменять. Она почувствовала всю суть всего, что её окружало.
Страшно от этого стало не меньше.
— Встаём, — сказал Арей, расстёгивая верёвку на запястье. — Здесь дышится так, будто нас уже проглотили. Но пока не переварили — давайте посмотрим, куда нас утащило.
Они поднялись.
Их шаги впервые за весь спуск звучали не как стук по дереву или камню, а как влажная поступь по чему-то, что не радостно принимает обувь. Каждый шаг был напоминанием: они идут не по тоннелю. Они ползут по чужому нутру.
Страх стал тише.
Не потому, что его стало меньше, а потому, что все его приняли как единственно возможный фон. Но сейчас, в этой кишке, у Мирии в голове впервые чётко прозвучало другое слово:
Я могу ей управлять.
— Что? — спросил Гард уже взяв замах, чтобы перепрыгнуть.
— Камень здесь… — Дид прищурился, поднося фонарь ближе, — слишком ровный.
Пятно было не просто тёмным. Оно было слишком круглым.
Не так, как делают шахтёры, не так, как бьёт вода. Идеальная окружность, чуть приподнятая по краю, как если бы кто-то поставил блюдо и залил его новым слоем породы.
— Не наступать, — сказал Гаст. — Ни ногами, ни верёвкой, ничем.
Они стали обходить пятно у самой стены, вжимаясь плечами.
Мирия шла почти боком, чувствовала камень лопатками и коленом. Фонарь она держала высоко, чтобы не задеть ничем ни край круга, ни потолок.
Гард, уже минувший подозрительный участок, не удержался, развернулся и — плюнул в центр.
Плевок упал точно в середину и… провалился.
Не разбился о «камень», не растёкся. Буквально исчез, как если бы попал в густую жидкость. Край круга дрогнул — еле заметно. По идеально ровному «камню» пробежала лёгкая рябь.
— Неплохо для того, что должно быть твёрдым, — буркнул Дид. — Это что? Пасть?
— Ничего необычного, — прошептала Мирия. — Просто рот… в камне.
— Это с какой стороны смотреть, - усмехнулся Бал, - мне это больше напоминает другое отверстие.
Она невольно представила, как кто-то из них падает туда целиком, и круг на миг закрывается над головой, а потом опять выравнивается до прежней «ровности». Желудок свернулся.
Второй «рот» оказался менее честным.
Они почти его не заметили — всего лишь участок стены, чуть более выпуклый, чем остальные. Фонарь Бала скользнул по нему, и на мгновение показалось, что камень там поблёскивает, как внутренняя сторона морской раковины.
— Подойди ближе, — попросил Дид. — Но не касайся.
Фонарь придвинулся. На гладкой поверхности стали видны крошечные, еле заметные отверстия. Сотни микроскопических «пор».
— На звук, — сказал он. — Или на тепло.
— На свет, — добавила Мирия.
Она едва успела закончить фразу, как рот «проснулся».
По гладкой поверхности пробежала волна, как по коже живого организма. Крошечные отверстия одновременно расширились. Что-то тонкое, похожее на костяные иглы, выстрелило из них почти беззвучно.
— ВНИЗ! — рявкнул Арей.
Все по-разному, но сразу — рухнули.
Иглы пронеслись над головами, как серые молнии, ударились в противоположную стену, в балки, в старую доску на полу. Одна вошла в дерево так глубоко, что торчала только тонкой, вибрирующей от отдачи полоской. Другая, пролетев чуть ниже, срезала пару волосков у виска Мирии — она почувствовала, как что-то холодное и острое едва не чиркнуло по коже.
Потом «рот» захлопнулся. Стена опять стала обычной — если не считать десятков игл, торчащих вокруг.
— Чем ниже, тем зубастее, — мрачно сказал Гард, поднимаясь.
— Думаешь, это зубы? — Дид ткнул иглу краем ножа. Та чуть дрогнула, как живая.
Коридор выгнулся.
Угол наклона сначала был почти незаметен. Просто ноги начали чуть чаще отталкиваться носком, чем пяткой. Доски под сапогами стали скользкими — то ли от грибка, то ли от того, что на них было что-то ещё.
— Осторожнее, — предупредил Бал Мирию. — Скользко. Держись за меня.
Через несколько десятков шагов пол перестал быть «полом».
Он стал слишком ровным.
Как будто кто-то залил его одним куском серой, влажной глины и разгладил, вытягивая в длинный, чуть блестящий язык. Балки по бокам исчезли. Рельсы, еще недавно уходившие в темноту, теперь торчали из стен, как если бы их когда-то с силой вдавили в бок прохода.
Стены, наоборот, пошли волнами.
В одном месте правая стена сильно выпирала— так, что приходилось почти тереться плечами. В другом — левая делала то же самое. Линии, по которым когда-то шли кирки и лопаты, утонули под новым слоем, гладким, как свежая плоть.
— Это уже не шахта, — сказал Дид. — Это… — он поискал слово, — …какой-то переход что-ли… Здесь уже всё не наше. Будто в живое лезем.
— Чего-чего? — не понял Трауг.
— Посмотрите сами — это уже не камень, по крайней мере не в том виде, в котором его создавал Вал, — отозвался тот.
Он опёрся ладонью в стену.
Не сильно. Но достаточно, чтобы ощутить: под тонким слоем прохладного — тёплое. Камень чуть жал ладонь в ответ, как если бы там, на глубине, что-то медленно толкалось, пробуя форму его руки изнутри.
— Убери, — резко сказал Бал.
Дид послушался. На месте, где лежала ладонь, камень ещё пару секунд был темнее.
Наклон усилился.
Теперь уже явно. При каждом шаге нога чуть скользила вперёд, словно сама пыталась съехать к незримой нижней точке. Приходилось ставить ступни чуть шире, почти врезаясь носками в стенки.
— Верёвку, — приказал Арей.
Они связались.
Не для красоты. Узлы легли на запястья, по двое-трое. Арей — впереди, за ним Бал, Мирия и Дид вместе, Гард замыкал. Верёвка шла по их телам как жила: натягивалась, провисала, снова натягивалась.
— Если кто-то поедет — тормозим все, — сказал Бал. — Упираемся в стены и пол всеми конечностями.
Мирия ощутила, как верёвка режет запястье. Не больно, но напоминая: ты не одна. И если сейчас паника прикажет ногам бежать вперёд, она потащит за собой не только свой страх, но и людей.
Воздух стал ещё теплее.
Теперь уже очевидно. Снизу. Не сверху. Как если бы под этим ровным, гладким, чуть наклонённым полом кто-то раскладывал жаровни.
— Чувствуете? — хрипло сказал Дид. — Там, внизу, уже не камень. Там — Сердце.
Мирия не просто чувствовала. Она слышала.
Глухие удары, до этого шедшие как будто со всех сторон, теперь выстраивались в чёткую, тяжёлую линию. Где-то под ними билось нечто огромное и в то же время, связанное тысячами нитей с тем, что она видела во сне. Каждый шаг отзывался в этом биении лишним ударом.
«Спят…
Не ваше…
Уходите…»
Слова шли от самих стен. И расходились эхом в головах.
— Поздно, — тихо ответил Бал, не для неё, для того, кто слушал.
Мир просел.
Сначала — чуть. Как если бы у кого-то дрогнули колени. Пол под ногами на одну долю мгновения стал мягким. Сапог провалился на палец, потом вернулся.
— Чуете? — выдохнул Гард. — Пол…
Вторая дрожь была сильнее.
В этот раз не только пододвигался пол — пошёл весь коридор. Стены, до этого подпирающие плечи, дрогнули. Свод наверху чуть качнулся, и один маленький камень сорвался со своего места, стукнув кого-то по шлему.
— Дальше тихо, — резко сказал Арей. — Каждый шаг — как по льду.
Они послушались.
Тишина стала почти вязкой. Слышно было только дыхание, скрип кожи, редкий стук металла о металл. Даже Дид перестал ворчать.
По гладкому полу шли, как по доске, положенной на валуны. Катило. Пятка — носок, пятка — носок. Чуть сильнее переносишь вес — и нога срывается.
Мирия почувствовала, что всё вокруг слегка наклоняется.
Не сильно. На ту грань, где мозг ещё говорит: «это иллюзия», а тело — уже подстраивает мышцы.
Как в Обители, когда свод валится на голову, — подумала она внезапно, вспоминая, как когда-то, в детстве, во время одного из «учений» им показали треснувший потолок, и Песнь шла так, что камень казался плывущим.
Только здесь не было Певцов Обители. Здесь было что-то… другое.
Третья дрожь превратилась в удар. Пол под ногами поехал.
Не вниз. Вперёд.
Сначала на ладонь. Сапог проскользил. Затем — на стопу. Тело само подалось вперёд, стараясь догнать падающий центр тяжести. Потом — вся плоскость ушла из-под ног.
— ЛОЖИСЬ! — заорал Арей.
Но было уже поздно.
Пол, гладкий, как язык, наклонился сильнее. Разом. Как если бы всё это время они шли по влажной горке, и мир решил ее немного потрясти.
Мирия успела увидеть, как вдали, впереди, коридор делает нелепый, невозможный изгиб: пол становится стеной, стена уходит наверх и превращается в потолок. Свет фонарей растягивается полосами, как размазанные руками витражи.
Потом гравитация вспомнила, что она старше людей и богов.
Ноги у Мирии уехали вперёд. Пятки потеряли опору, колени подогнулись, спина встретилась с холодом гладкого камня. Кто-то сзади — наверное, Дид — ударился ей в икру, верёвка на запястье дёрнула резко, будто кто-то рванул её вверх, а не вниз.
Их потащило. Не падение — скольжение.
— ДЕРЖИСЬ! — услышала она голос Бала. Не ясно, где — в ухе или в голове.
Перед глазами всё превратилось в кашу: свет фонаря, чёрные силуэты, белые полосы потёков на стене, чужие сапоги, мелькнувшие над лицом, искры от металла по камню.
Её начало крутить.
Пол — стена — потолок… Пространство переворачивалось, как переворачивают страницу, не дочитав. В какой-то момент она поняла, что летит уже не по наклонённому полу, а вдоль стены, прижатая боком к породу. Верёвка резанула запястье так, что кожу распорола до крови. Чужое тело врезалось в неё сзади — тяжёлое, в броне.
Сейчас нас просто сомнёт или разобьёмся, — холодно, ясно подумала та часть её, что ещё могла думать.
Сердце мира ударило.
Свет в ней рванулся сам.
Она не успела сформулировать Песнь, не успела подобрать ноту. Только желание — одно, всепоглощающее: «остановить». Не «спасти», не «сжечь». Остановить это движение, этот срыв, этот безумный, чужой поворот.
Она раскинула руки, как выбрасывают их перед падением.
Свет ударил не наружу — вокруг.
Не вспышкой — волной, но не той, что рвёт камень, а той, что впивается в структуру. Как если бы кто-то вогнал в породу сотню тонких, сияющих гвоздей.
Коридор на миг ослеп.
Жёлтый свет фонарей потонул в белёсом свечении, которое не было ни жарким, ни холодным — оно было плотным. Мирии показалось, что её пальцы утонули в стекле. Камень под ними на секунду стал мягким, как тесто, а потом застыл.
Те, кто летели ниже Мирии просто повисли. Как если бы их прижали к стене, обтянутой толстой кожей, а внутри эту кожу подперло что-то жёсткое.
Кто-то тяжёлый шлёпнулся ей на ноги, кто-то — в плечо. Чья-то броня стукнулась рядом. Верёвка натянулась до предела и застыла, как струна, не давая развалиться в стороны.
Потом — тишина.
Не полная. Где-то стонал Гард, откашливался Дид, сипло дышал Арей. Капала вода. Но движения больше не было. Мир, который секунду назад ехал под наклоном, как опрокинутая чаша, теперь застыл.
Мирия висела.
Поняла это не сразу. Тело было прижато спиной к чему-то твёрдому. Ноги не чувствовали пола. Верёвка тянула запястья вверх и в сторону. Грудь сжимало чужим весом.
Свет вокруг всё ещё мерцал.
Не ярко — как сеть тонких, едва видимых нитей, вплетённых в стену, в пол, в потолок, в воздух. Они шли от её ладоней и груди, расходясь по камню, как трещины по стеклу, только наоборот — сцепляя.
— ЧТО ЭТО… — выдохнул кто-то.
— Не шевелитесь, — прохрипела Мирия. Голос звучал так, будто ей самой сейчас наступили на горло. — Пожалуйста. Не… не ломайте.
Плотность внутри её начала отступать. Свет не хотел оставаться в камне. Он привычно тянулся обратно, в грудь. От этого структура вокруг — этот странный, «вставший» коридор, эти пять человеческих тел, собранных вместе — начала чуть дрожать.
— Держи, — сказал Бал почти у самого уха. Она почувствовала, как его ладонь легла ей на предплечье, крепко, но не грубо. — Ещё… чуть-чуть.
Держать.
Не жечь. Не резать. Держать.
Она зацепилась за это слово, как за корень в болоте.
Свет, уже начавший стекать назад, она задержала на полпути, как воду в горле, когда не хочешь кашлять. Боль прошла по рукам — тупая, тянущая. Ладони свело судорогой. Пот потёк по вискам.
Камень ответил.
Под пальцами он перестал быть только прохладной, чужой материей. Он стал… слоем. Одним из многих. И между этими слоями она вдруг почувствовала знакомое: те самые нити, что идут от Мары к Сердцу, от Сердца — к Осколку, от Осколка — в стороны. И ещё — новые, чужие, тёмные. И — свои, только что добавленные.
— Если она сейчас отпустит, — негромко сказал Дид, очень спокойно, как бывает у людей, которым страшно до тошноты, — нас либо размажет по стенам, либо унесёт дальше. Так что помалкиваем.
Никто не шевелился.
Через несколько ударов Сердца дрожь вокруг стала меньше. Наклон, который ещё пытался вернуть их в падение, ослаб. Пространство «осело». Как если бы Мирия не только зафиксировала коридор, но и переписала для него направление: вниз перестало быть там, куда их тянуло.
Только тогда она позволила Свету вернуться.
Не рывком — медленно, словно разматывая туго натянутую верёвку. Нити в камне гасли одна за другой, оставаясь тонкими, почти незаметными шрамами в структуре. Её пальцы начали слушаться. Тяжесть тел вокруг вдруг стала ощутимой.
— Можем… — выдохнула она, — …ложиться.
Они почти одновременно рухнули.
Кто-то — на бок, кто-то — на колени. Верёвка сжала запястья. Камень под ними был уже не гладким языком, а… другим.
Мирия попыталась приподняться на локтях и, наконец, увидела, куда они попали.
Это была не шахта.
Это была… кишка.
Ход, в котором они теперь были, не имел ни правильного свода, ни ровного пола.
Стенки шли плавными, мясистыми изгибами. Местами их покрывала тонкая сетка, похожая на переплетение жилок на внутренней стороне человеческого века. В других местах больше выступала грубая порода — но и она была словно «облизана», сглажена до подозрительной мягкости.
Пол уже не был камнем. Скорее — чем-то наподобие толстого, упругого слоя: наступая, чувствовал, как под сапогом еле заметно пружинит. При каждом их движении, где-то по бокам бежали тёмные тени — как если бы внутри этих стен что-то пульсировало, то ли кровь, то ли воздух.
Свет фонарей здесь вёл себя иначе.
Он не просто освещал — его тянуло внутрь, в самые неровности, изгибы. Пятна света растягивались по кривизне, дрожали, как отражение в колеблющейся воде.
Запах ударил свежим, утробным.
Не рудой. Не старой гнилью досок. Чем-то между внутренностью живого тела и старым, давно вскрытым погребом. Сырость здесь была не только от воды — от самой материи.
— Добро пожаловать в кишки, — хрипло сказал Дид. — Это уже точно не ваши штреки.
Мирия сидела на коленях, упираясь ладонями в странный, чуть отдающий упругостью пол. В груди стучало два сердца: её и мира. Свет внутри не успокаивался — то ли от страха, то ли от того, что ему здесь было почти… удобно.
— Ты… это сделала, — тихо сказал Бал. Не как обвинение. Как факт.
Она кивнула.
— Я… — она сглотнула, — …удержала. Немного.
В горле стоял вкус крови и железа. В глазах щипало от пота. В ладонях — дрожь, какая бывает после долгого удержания верёвки с грузом.
— Впервые, — добавила она уже себе.
До этого её Свет всегда только рвал и жёг. Теперь она увидела, что он может не только ломать, но и держать структуру, если она сама этого захочет. И изменять. Она почувствовала всю суть всего, что её окружало.
Страшно от этого стало не меньше.
— Встаём, — сказал Арей, расстёгивая верёвку на запястье. — Здесь дышится так, будто нас уже проглотили. Но пока не переварили — давайте посмотрим, куда нас утащило.
Они поднялись.
Их шаги впервые за весь спуск звучали не как стук по дереву или камню, а как влажная поступь по чему-то, что не радостно принимает обувь. Каждый шаг был напоминанием: они идут не по тоннелю. Они ползут по чужому нутру.
Страх стал тише.
Не потому, что его стало меньше, а потому, что все его приняли как единственно возможный фон. Но сейчас, в этой кишке, у Мирии в голове впервые чётко прозвучало другое слово:
Я могу ей управлять.
