– Хорошая дверь стоит, – командир указал на внушительную металлическую конструкцию, перекрывавшую проход в следующее помещение.
Дверь была сделана из очень тёмного метала, на вид толщиной в несколько ладоней. Вся покрытая копотью от взрывов, но лишь слегка пошедшая вмятинами, она гордо возвышалась перед людьми. От её границ, словно паутина, по стенам расходились глубокие широкие трещины.
– Подрывники три раза заложили заряд, и ни черта не сдвинулось.
Подошёл унтер-офицер технического отделения вместе с двумя рядовыми штурмовиками, тащившими резаки. Эти инструменты, размером больше человека, применялись, чтобы разбирать танки. Огромными круглыми лезвиями они могли прогрызть любой металл.
Техники уверенно двинулись к двери. Приложив резаки к её поверхности, они начали пилить прочное полотно. Громоздкие лезвия с неприятным скрежетом взялись за металл. Красный раскалённый след оставался после движения резака. Слой за слоем металл отставал от стены. Проведя инструментом сверху вниз, техники снова поднимали резаки и начинали пилить следующий слой. Искры летели через всё помещение, отскакивая от брони штурмовиков и слегка прожигая противогазы. Привычный запах резины смешался с тошнотворной гарью. Эти неожиданные ощущения вновь пробудили в сознании Г-421 то гнетущее чувство, что преследовало его с самого утра. Неясное сомнение на секунду сковало конечности унтер-офицера. Он с усилием тряхнул головой, чтобы отбросить лишние мысли. Задача важнее.
На последних слоях резаки уже с трудом брали металл, их лезвия то и дело застревали и рывком уходили в сторону. Повысив обороты, техники, наконец, прорвались через дверь и устало отошли в сторону. Их руки дрожали от тяжёлой работы. Штурмовики же, не теряя времени, открыли огонь по людям в комнате. Вражеские солдаты прятались за шкафами с бумагами и перевёрнутыми столами. Несколько солдат открыли по вилетцам огонь из стационарного пулемета. Орудие было прикреплено к лёгкому деревянному столу на искривлённых металлических ножках, отчего стояло ненадежно. Пулемёт работал со страшной отдачей и постоянно норовил свалиться с импровизированного укрепления. Двое солдат отчаянно пытались его удержать, пока третий вёл огонь. Штурмовики атаковали, стреляя по всем, кто находился в комнате. Пулемёт в очередной раз свалился на пол, придавив своим весом стрелка. Наспех нагромождённые баррикады оказались легко сметены волной свинца. Стоя в проходе, Г-421 видел, как белые стены в одно мгновение покрылись пятнами крови и следами от пуль. Шкафы для бумаг были разворочены, а пожелтевшие документы полетели вниз, словно осенняя листва.
Дверь в кабинет коменданта крепости оказалась не забаррикадирована. Подойдя к ней, Г-421 услышал выстрел. Тут же из-за двери повалил едкий густой дым. Унтер-офицер потянул дверь за край и вырвал её из-стены. В тесной комнате за ней на письменном столе лежал труп коменданта. Пистолет в его бездвижной руке ещё дымился. Стоявшие вдоль стен шкафы с документами во всю полыхали, но это уже никого не интересовало. Штурмовики покинули командный центр.
Операция длилась всего тридцать минут. За это время крупная военная база, мешавшая продвижению войск, была полностью обескровлена. Остались лишь растерзанные тела солдат Калико, руины зданий и обожжённые стены.
Штурмовики вернулись к транспорту и построились идеально ровной шеренгой напротив него. Старшие по званию офицеры, встав перед ними, принялись выкрикивать номера солдат своих подразделений. Отвечая им, названые штурмовики поочерёдно вскидывали вверх правую руку. В шлюзе «Незаметного», что-то обсуждая и изредка поглядывая на ряды солдат, стояли капитан и поручики.
Потери со стороны Вилеты составили всего шесть человек. С вражеской стороны же они оказались неисчислимы. После переклички был отдан приказ о подготовке к плановому отходу. Огнемётные бригады сжигали трупы, остальные принялись перетаскивать уцелевшие ресурсы. Первостепенную ценность для штурмовиков представляли боеприпасы и топливо. Сейчас, как и после любого штурма, нескольким отделениям требовалось перетащить в грузовой отсек «Незаметного» всё уцелевшее в огне сражения.
Г-421 шагал в сторону склада боеприпасов. После напряжения схватки, не позволявшего думать ни о чём, кроме происходящего, тишина замершего поля боя вновь возвращала в сердце неприятное ощущение, терзавшее его в утренние часы. Что-то гнетущее и совершенно не ясное ему самому стальным кольцом сжимало ребра, не давая вдохнуть полной грудью. Штурмовик осмотрелся, пытаясь выгнать неприятные мысли из головы, но в темноте ночи глаз не мог ни за что зацепиться. Вокруг него были только обожжённые бетонные стены. За внешними стенами базы рос лес, оголённые ветви деревьев которого как будто осуждающе смотрели на крепость, заполненную болью и смертью.
Уже на подходе к складу Г-421 услышал исходящий от него грохот шагов штурмовиков и рокочущий шум их двигателей. Этот звук был слышен даже на расстоянии десяти метров. Г-421 вошёл в помещение и принялся следить за ходом работы. Унтер-офицер пытался считать ящики боеприпасов, управлять работой, но давящее чувство в груди не давало сосредоточиться. Каждая попытка вернуться к работе лишь усиливала грызущую тревогу.
Из мыслей его вырвал сдавленный кашель, послышавшийся откуда-то из-за спины. Обернувшись, Г-421 увидел полки с тесно приставленными друг к другу ящиками. Резким движением руки он отодвинул стеллаж в сторону. За полками унтер-офицер увидел свернувшегося у стены в позе зародыша человека в разорванной и перепачканной кровью и грязью форме солдата Калико. Совсем ещё мальчишка, он прятался в углу склада, пытаясь скрыться от взора штурмовиков. Рукав шинели был разорван и по шву распускался дальше. Из глубокого пореза на плече рекой текла кровь. Юноша пытался пережать рану куском рукава. Он задыхался от выхлопных газов и постоянно растирал лицо грязной ладонью. Красные, воспалённые глаза мальчишки, округлившись, уставились на унтер-офицера, а лицо распухло и окрасилось в багровый цвет, словно глина на поле боя. Слёзы, застилавшие его глаза, мешали видеть. Он задыхался и беспрестанно кашлял, уткнув нос в локоть здоровой руки. Юноша с таким ужасом глядел на Г-421, что даже под действием стимулятора штурмовику стало не по себе.
– Прошу, не надо, – на ломаном вилетском пробормотал мальчишка, теряя контроль над собой.
Страх полностью охватил его, и он зарыдал. Слёзы текли по щекам юноши, как топливо из пробитого бака. Солдата била судорога. Объятый страхом, он уже не пытался остановить кровь, и та пошла ещё сильнее.
Г-421 не знал, что делать. Ситуация сломала его. Подошёл рядовой штурмовик. На его опознавательном жетоне унтер-офицер прочитал номер С-411. Стоя прямо над рыдающим мальчишкой, рядовой медленно и равнодушно занёс ногу над его головой. Тот из-за заливших глаза слёз не видел, что происходит. Штурмовик опустил сапог. С мерзким глухим хлопком череп мальчишки лопнул, будто гнилой овощ.
Тяжёлая тусклая тень, что весь день висела над одурманенным разумом Г-421, перешла в наступление. Смесь из отвращения к себе, ненависти и ужаса на секунду рассеяла действие стимулятора.
Вспомнился камень, брошенный в него этим утром пьяным инженером, а также то, как на секунду лицо нахала, полное дерзости, разогретой алкоголем, исказилось гримасой ужаса и боли.
«Свои так же видят меня, как и враги. Кровожадное, безмозглое чудовище. Бес в консервной банке. Могу ли я всё ещё называться человеком?» – пронеслось в голове унтер-офицера.
Г-421 попытался вспомнить своё имя, но ничего не приходило на ум. Он покопался в памяти, старясь найти хоть какие-нибудь картины из своего детства. Родной дом… Семья… Ничего. Он не мог вспомнить ничего.
Самое давнее воспоминание Г-421 было о призывном пункте. Он в четырнадцать лет, полный бравады и жажды славы, стоял в главном зале. Стены там были покрыты потрескавшейся бежевой краской с жёлтыми пятнами. Из-за многочисленных столов на него внимательно смотрели офицеры. Они деловито обсуждали что-то между собой, периодически делая пометки в своих блокнотах. Человек посередине подозвал его и выдал направление в тогда ещё только формировавшиеся штурмовые роты. Не понимая до конца, что это означает, он уже чувствовал гордость. Такое направление дали лишь троим, самым крепким парням из сотни пришедших, и он был в их числе.
Новобранцам не дали взять с собой их вещи. Офицеры отбирали привезённые из дома мешки и сумки. Затем юношей загнали в поезд, который отвёз их в секретную военную крепость.
Следующие несколько лет прошли в муках. Новобранцев не выпускали за ворота, им даже не давали писать письма родным. Первое время это очень волновало Г-421, но тревога быстро сменилась тяжёлой, дробящей кости усталостью. Все дни проходили в длительных тренировках. Утром им нацепляли увесистые стальные кандалы и отправляли бежать сотни кругов вдоль стен крепости. После обеда они делали упражнения на силу, поднимали огромные металлические гири, толкали ящики. После этого их заталкивали в ангар и заставляли драться друг с другом до тех пор, пока проигравший не падал без чувств. Затем кадетов сгоняли мыться. К этому моменту Г-421 уже не держали ноги, но он продолжал двигаться лишь для того, чтобы не получить ещё большее наказание. Уставший и побитый, он мешком падал на кровать и отключался до утра.
Год спустя самых лучших из них стали поочередно уводить в медпункт, где они пропадали на месяц. Возвращавшиеся уже не походили на самих себя. Первые изменения были видны в их походке. Вернувшиеся из медпункта двигались, практически всегда чеканя шаг. Даже в моменты, когда просто шли на умывание. Эти люди больше не чувствовали усталости и были невероятно сильными. Один из вернувшихся на тренировке без особого напряжения и с неожиданным безразличием сломал руку другому кадету. И ему ничего за это не было. Те, кто всё ещё ждал процедуры, боялись, по отрядам ползли слухи о демонах и ритуалах. Все опасались того, что должно было неминуемо с ними произойти.
Хоть Г-421 и не верил в нечисть, но и он ощутил всепоглощающий страх в момент, когда ему приказали отправиться в медпункт. Он тут же вспомнил все байки о людоедах и колдунах, что ходили по баракам. Когда ему вводили снотворное, Г-421 трясло с такой силой, что он едва не упал с операционного стола. Больше никогда ему не довелось испытывать подобных эмоций. Очнувшись, новоиспечённый штурмовик пожалел, что слухи о сверхъестественном оказались лишь выдумкой. Прямо под рёбрами шёл длинный шрам, пересекающий его живот от одного бока до другого. Он имел овальную форму и ограничивал странную металлическую пластину с клапаном на ней. Самым страшным было не увечье, а то, как оно болело. Ощущение было таким, словно множество муравьев грызли его внутренние органы, пытаясь разорвать живот множеством маленьких острых зубов. Каждый день ему вводили препараты, названия которых он не разбирал, но мучения от них только усиливались. К режущей пульсирующей боли в животе добавилась ещё и головная, настолько сильная, что хотелось упасть на пол и разбить лоб об бетон.
Со временем страдания прекратились, а в голове осталась лишь давящая тишина. Тогда ему и дали новое имя.
«Г-421, возвращайся в казарму», – услышал он приказ.
Штурмовик мог лишь подчиниться этому строгому голосу.
Год спустя их всех собрали в одном ангаре и выдали снаряжение: броню, сумки, двигатель, оружие. Самое главное, им выдали символ штурмовых отрядов – противогаз из чёрной резины, с длинной трубкой и внушительным фильтром. Он полностью закрывал лицо. Даже сквозь линзы не было видно глаз. Противогаз был необходим не только для защиты, но и во многом для устрашения врага. В гибриде из плоти и машины скрыли последнее человеческое.
В первом же бою Г-421 почувствовал своё преимущество над обычными солдатами. Он был выше всех на поле боя, стрелял из оружия, что оставляло на месте врагов лишь кровавый туман. Но тогда ему не повезло: в строй, где находился Г-421, попал артиллерийский снаряд, разбросавший солдат в разные стороны. В момент взрыва он оказался в самом эпицентре. От удара броня лопнула, но выполнила заложенную в неё миссию. Г-421 пережил взрыв, который не оставил бы ничего от обычного человека. Он свалился на дно воронки. Его доспех был разворочен, ноги сломаны и вывернуты под жутким углом, обломки костей торчали из ран. Но вместо боли или страха в это мгновение Г-421 ощущал лишь стыд за то, что не мог продолжать атаку, что не мог выполнять приказ.
«Ни боли, ни эмоций, ни прошлого, буквально ничего человеческого», – думал унтер-офицер, без особого внимания наблюдая за работой своих людей. – «Даже получив офицерский чин, я остался безмозглым, безвольным монстром. Как и мои люди, все остальные штурмовики. Гордость вилетской армии, а на самом деле – просто кучка упырей в броне».
Пока Г-421 боролся с пожиравшими его мыслями, штурмовики закончили разбирать содержимое склада. Бойцы из отделения подошли к нему, ожидая приказа. Пробормотав команду, унтер-офицер повёл людей к транспорту. По дороге к «Незаметному» Г-421 почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, он увидел двух деревенских мальчишек в ветхой, потрёпанной одежде, со страхом глядевших с холма на штурмовиков.
Стимулятор забурлил в крови, возбудил инстинкты и жажду насилия. Десять штурмовиков, как один, рванули за ними.
«Снова смерть», – обречённо подумал Г-421.
Дети нырнули в кусты и рывком побежали, не оглядываясь назад. Они спотыкались об корни и падали на четвереньки, обдирая конечности, ветки били их по лицу, оставляя кровавые ссадины. Они плакали на бегу, задыхались от спешки. Штурмовики из-за тяжести и неповоротливости брони поднимались на холм медленнее проворливых детей, но они не испытывали трудностей из-за природы: телом воины ломали толстые ветви деревьев, тяжёлой поступью втаптывали корни в землю. Один из штурмовиков открыл огонь. Дети свернули за дерево. Пулемётная очередь превратила его ствол в щепки.
К этому времени дети добрались до вершины холма и побежали вниз, в сторону деревни. После пары шагов они споткнулись и, упав в грязь, покатились вниз. Мальчики бились об корни и камни, рассаживали руки об землю. Зарёванные, в крови, земле и листьях, дети свалились к подножию холма. Замерев на секунду, они поднялись, хромая, побежали в сторону деревни и поспешно заскочили в один из домов.
Штурмовики плавно спускались по холму, неумолимо приближаясь к поселению.
«Вот и всё, пора пролить невинную кровь», – обречённо подумал Г-421, продолжая следовать за солдатами.
Мысленно он был уже готов к предстоящей бойне, но в это время его снова начало атаковать наваждение. Вспоминались бои, убитые враги, их истерзанные тела, сломанная рука кадета на тренировке, юнец, которому сегодня на складе проломили голову. Из-за мыслей он не смотрел под ноги, и, споткнувшись о корень, упал к подножью холма. Броня защитила его от травм, но нательная сумка разорвалась. К счастью, канистра со стимуляторами не повредилась, но всё остальное высыпалось на землю. Словно сам собой на его распахнутую ладонь упал игрушечный солдатик. Неловким движением унтер-офицер взял его своей рукой в железной перчатке и поднялся на ноги.
Дверь была сделана из очень тёмного метала, на вид толщиной в несколько ладоней. Вся покрытая копотью от взрывов, но лишь слегка пошедшая вмятинами, она гордо возвышалась перед людьми. От её границ, словно паутина, по стенам расходились глубокие широкие трещины.
– Подрывники три раза заложили заряд, и ни черта не сдвинулось.
Подошёл унтер-офицер технического отделения вместе с двумя рядовыми штурмовиками, тащившими резаки. Эти инструменты, размером больше человека, применялись, чтобы разбирать танки. Огромными круглыми лезвиями они могли прогрызть любой металл.
Техники уверенно двинулись к двери. Приложив резаки к её поверхности, они начали пилить прочное полотно. Громоздкие лезвия с неприятным скрежетом взялись за металл. Красный раскалённый след оставался после движения резака. Слой за слоем металл отставал от стены. Проведя инструментом сверху вниз, техники снова поднимали резаки и начинали пилить следующий слой. Искры летели через всё помещение, отскакивая от брони штурмовиков и слегка прожигая противогазы. Привычный запах резины смешался с тошнотворной гарью. Эти неожиданные ощущения вновь пробудили в сознании Г-421 то гнетущее чувство, что преследовало его с самого утра. Неясное сомнение на секунду сковало конечности унтер-офицера. Он с усилием тряхнул головой, чтобы отбросить лишние мысли. Задача важнее.
На последних слоях резаки уже с трудом брали металл, их лезвия то и дело застревали и рывком уходили в сторону. Повысив обороты, техники, наконец, прорвались через дверь и устало отошли в сторону. Их руки дрожали от тяжёлой работы. Штурмовики же, не теряя времени, открыли огонь по людям в комнате. Вражеские солдаты прятались за шкафами с бумагами и перевёрнутыми столами. Несколько солдат открыли по вилетцам огонь из стационарного пулемета. Орудие было прикреплено к лёгкому деревянному столу на искривлённых металлических ножках, отчего стояло ненадежно. Пулемёт работал со страшной отдачей и постоянно норовил свалиться с импровизированного укрепления. Двое солдат отчаянно пытались его удержать, пока третий вёл огонь. Штурмовики атаковали, стреляя по всем, кто находился в комнате. Пулемёт в очередной раз свалился на пол, придавив своим весом стрелка. Наспех нагромождённые баррикады оказались легко сметены волной свинца. Стоя в проходе, Г-421 видел, как белые стены в одно мгновение покрылись пятнами крови и следами от пуль. Шкафы для бумаг были разворочены, а пожелтевшие документы полетели вниз, словно осенняя листва.
Дверь в кабинет коменданта крепости оказалась не забаррикадирована. Подойдя к ней, Г-421 услышал выстрел. Тут же из-за двери повалил едкий густой дым. Унтер-офицер потянул дверь за край и вырвал её из-стены. В тесной комнате за ней на письменном столе лежал труп коменданта. Пистолет в его бездвижной руке ещё дымился. Стоявшие вдоль стен шкафы с документами во всю полыхали, но это уже никого не интересовало. Штурмовики покинули командный центр.
Операция длилась всего тридцать минут. За это время крупная военная база, мешавшая продвижению войск, была полностью обескровлена. Остались лишь растерзанные тела солдат Калико, руины зданий и обожжённые стены.
Штурмовики вернулись к транспорту и построились идеально ровной шеренгой напротив него. Старшие по званию офицеры, встав перед ними, принялись выкрикивать номера солдат своих подразделений. Отвечая им, названые штурмовики поочерёдно вскидывали вверх правую руку. В шлюзе «Незаметного», что-то обсуждая и изредка поглядывая на ряды солдат, стояли капитан и поручики.
Потери со стороны Вилеты составили всего шесть человек. С вражеской стороны же они оказались неисчислимы. После переклички был отдан приказ о подготовке к плановому отходу. Огнемётные бригады сжигали трупы, остальные принялись перетаскивать уцелевшие ресурсы. Первостепенную ценность для штурмовиков представляли боеприпасы и топливо. Сейчас, как и после любого штурма, нескольким отделениям требовалось перетащить в грузовой отсек «Незаметного» всё уцелевшее в огне сражения.
Г-421 шагал в сторону склада боеприпасов. После напряжения схватки, не позволявшего думать ни о чём, кроме происходящего, тишина замершего поля боя вновь возвращала в сердце неприятное ощущение, терзавшее его в утренние часы. Что-то гнетущее и совершенно не ясное ему самому стальным кольцом сжимало ребра, не давая вдохнуть полной грудью. Штурмовик осмотрелся, пытаясь выгнать неприятные мысли из головы, но в темноте ночи глаз не мог ни за что зацепиться. Вокруг него были только обожжённые бетонные стены. За внешними стенами базы рос лес, оголённые ветви деревьев которого как будто осуждающе смотрели на крепость, заполненную болью и смертью.
Уже на подходе к складу Г-421 услышал исходящий от него грохот шагов штурмовиков и рокочущий шум их двигателей. Этот звук был слышен даже на расстоянии десяти метров. Г-421 вошёл в помещение и принялся следить за ходом работы. Унтер-офицер пытался считать ящики боеприпасов, управлять работой, но давящее чувство в груди не давало сосредоточиться. Каждая попытка вернуться к работе лишь усиливала грызущую тревогу.
Из мыслей его вырвал сдавленный кашель, послышавшийся откуда-то из-за спины. Обернувшись, Г-421 увидел полки с тесно приставленными друг к другу ящиками. Резким движением руки он отодвинул стеллаж в сторону. За полками унтер-офицер увидел свернувшегося у стены в позе зародыша человека в разорванной и перепачканной кровью и грязью форме солдата Калико. Совсем ещё мальчишка, он прятался в углу склада, пытаясь скрыться от взора штурмовиков. Рукав шинели был разорван и по шву распускался дальше. Из глубокого пореза на плече рекой текла кровь. Юноша пытался пережать рану куском рукава. Он задыхался от выхлопных газов и постоянно растирал лицо грязной ладонью. Красные, воспалённые глаза мальчишки, округлившись, уставились на унтер-офицера, а лицо распухло и окрасилось в багровый цвет, словно глина на поле боя. Слёзы, застилавшие его глаза, мешали видеть. Он задыхался и беспрестанно кашлял, уткнув нос в локоть здоровой руки. Юноша с таким ужасом глядел на Г-421, что даже под действием стимулятора штурмовику стало не по себе.
– Прошу, не надо, – на ломаном вилетском пробормотал мальчишка, теряя контроль над собой.
Страх полностью охватил его, и он зарыдал. Слёзы текли по щекам юноши, как топливо из пробитого бака. Солдата била судорога. Объятый страхом, он уже не пытался остановить кровь, и та пошла ещё сильнее.
Г-421 не знал, что делать. Ситуация сломала его. Подошёл рядовой штурмовик. На его опознавательном жетоне унтер-офицер прочитал номер С-411. Стоя прямо над рыдающим мальчишкой, рядовой медленно и равнодушно занёс ногу над его головой. Тот из-за заливших глаза слёз не видел, что происходит. Штурмовик опустил сапог. С мерзким глухим хлопком череп мальчишки лопнул, будто гнилой овощ.
Тяжёлая тусклая тень, что весь день висела над одурманенным разумом Г-421, перешла в наступление. Смесь из отвращения к себе, ненависти и ужаса на секунду рассеяла действие стимулятора.
Вспомнился камень, брошенный в него этим утром пьяным инженером, а также то, как на секунду лицо нахала, полное дерзости, разогретой алкоголем, исказилось гримасой ужаса и боли.
«Свои так же видят меня, как и враги. Кровожадное, безмозглое чудовище. Бес в консервной банке. Могу ли я всё ещё называться человеком?» – пронеслось в голове унтер-офицера.
Г-421 попытался вспомнить своё имя, но ничего не приходило на ум. Он покопался в памяти, старясь найти хоть какие-нибудь картины из своего детства. Родной дом… Семья… Ничего. Он не мог вспомнить ничего.
Самое давнее воспоминание Г-421 было о призывном пункте. Он в четырнадцать лет, полный бравады и жажды славы, стоял в главном зале. Стены там были покрыты потрескавшейся бежевой краской с жёлтыми пятнами. Из-за многочисленных столов на него внимательно смотрели офицеры. Они деловито обсуждали что-то между собой, периодически делая пометки в своих блокнотах. Человек посередине подозвал его и выдал направление в тогда ещё только формировавшиеся штурмовые роты. Не понимая до конца, что это означает, он уже чувствовал гордость. Такое направление дали лишь троим, самым крепким парням из сотни пришедших, и он был в их числе.
Новобранцам не дали взять с собой их вещи. Офицеры отбирали привезённые из дома мешки и сумки. Затем юношей загнали в поезд, который отвёз их в секретную военную крепость.
Следующие несколько лет прошли в муках. Новобранцев не выпускали за ворота, им даже не давали писать письма родным. Первое время это очень волновало Г-421, но тревога быстро сменилась тяжёлой, дробящей кости усталостью. Все дни проходили в длительных тренировках. Утром им нацепляли увесистые стальные кандалы и отправляли бежать сотни кругов вдоль стен крепости. После обеда они делали упражнения на силу, поднимали огромные металлические гири, толкали ящики. После этого их заталкивали в ангар и заставляли драться друг с другом до тех пор, пока проигравший не падал без чувств. Затем кадетов сгоняли мыться. К этому моменту Г-421 уже не держали ноги, но он продолжал двигаться лишь для того, чтобы не получить ещё большее наказание. Уставший и побитый, он мешком падал на кровать и отключался до утра.
Год спустя самых лучших из них стали поочередно уводить в медпункт, где они пропадали на месяц. Возвращавшиеся уже не походили на самих себя. Первые изменения были видны в их походке. Вернувшиеся из медпункта двигались, практически всегда чеканя шаг. Даже в моменты, когда просто шли на умывание. Эти люди больше не чувствовали усталости и были невероятно сильными. Один из вернувшихся на тренировке без особого напряжения и с неожиданным безразличием сломал руку другому кадету. И ему ничего за это не было. Те, кто всё ещё ждал процедуры, боялись, по отрядам ползли слухи о демонах и ритуалах. Все опасались того, что должно было неминуемо с ними произойти.
Хоть Г-421 и не верил в нечисть, но и он ощутил всепоглощающий страх в момент, когда ему приказали отправиться в медпункт. Он тут же вспомнил все байки о людоедах и колдунах, что ходили по баракам. Когда ему вводили снотворное, Г-421 трясло с такой силой, что он едва не упал с операционного стола. Больше никогда ему не довелось испытывать подобных эмоций. Очнувшись, новоиспечённый штурмовик пожалел, что слухи о сверхъестественном оказались лишь выдумкой. Прямо под рёбрами шёл длинный шрам, пересекающий его живот от одного бока до другого. Он имел овальную форму и ограничивал странную металлическую пластину с клапаном на ней. Самым страшным было не увечье, а то, как оно болело. Ощущение было таким, словно множество муравьев грызли его внутренние органы, пытаясь разорвать живот множеством маленьких острых зубов. Каждый день ему вводили препараты, названия которых он не разбирал, но мучения от них только усиливались. К режущей пульсирующей боли в животе добавилась ещё и головная, настолько сильная, что хотелось упасть на пол и разбить лоб об бетон.
Со временем страдания прекратились, а в голове осталась лишь давящая тишина. Тогда ему и дали новое имя.
«Г-421, возвращайся в казарму», – услышал он приказ.
Штурмовик мог лишь подчиниться этому строгому голосу.
Год спустя их всех собрали в одном ангаре и выдали снаряжение: броню, сумки, двигатель, оружие. Самое главное, им выдали символ штурмовых отрядов – противогаз из чёрной резины, с длинной трубкой и внушительным фильтром. Он полностью закрывал лицо. Даже сквозь линзы не было видно глаз. Противогаз был необходим не только для защиты, но и во многом для устрашения врага. В гибриде из плоти и машины скрыли последнее человеческое.
В первом же бою Г-421 почувствовал своё преимущество над обычными солдатами. Он был выше всех на поле боя, стрелял из оружия, что оставляло на месте врагов лишь кровавый туман. Но тогда ему не повезло: в строй, где находился Г-421, попал артиллерийский снаряд, разбросавший солдат в разные стороны. В момент взрыва он оказался в самом эпицентре. От удара броня лопнула, но выполнила заложенную в неё миссию. Г-421 пережил взрыв, который не оставил бы ничего от обычного человека. Он свалился на дно воронки. Его доспех был разворочен, ноги сломаны и вывернуты под жутким углом, обломки костей торчали из ран. Но вместо боли или страха в это мгновение Г-421 ощущал лишь стыд за то, что не мог продолжать атаку, что не мог выполнять приказ.
«Ни боли, ни эмоций, ни прошлого, буквально ничего человеческого», – думал унтер-офицер, без особого внимания наблюдая за работой своих людей. – «Даже получив офицерский чин, я остался безмозглым, безвольным монстром. Как и мои люди, все остальные штурмовики. Гордость вилетской армии, а на самом деле – просто кучка упырей в броне».
Пока Г-421 боролся с пожиравшими его мыслями, штурмовики закончили разбирать содержимое склада. Бойцы из отделения подошли к нему, ожидая приказа. Пробормотав команду, унтер-офицер повёл людей к транспорту. По дороге к «Незаметному» Г-421 почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, он увидел двух деревенских мальчишек в ветхой, потрёпанной одежде, со страхом глядевших с холма на штурмовиков.
Стимулятор забурлил в крови, возбудил инстинкты и жажду насилия. Десять штурмовиков, как один, рванули за ними.
«Снова смерть», – обречённо подумал Г-421.
Дети нырнули в кусты и рывком побежали, не оглядываясь назад. Они спотыкались об корни и падали на четвереньки, обдирая конечности, ветки били их по лицу, оставляя кровавые ссадины. Они плакали на бегу, задыхались от спешки. Штурмовики из-за тяжести и неповоротливости брони поднимались на холм медленнее проворливых детей, но они не испытывали трудностей из-за природы: телом воины ломали толстые ветви деревьев, тяжёлой поступью втаптывали корни в землю. Один из штурмовиков открыл огонь. Дети свернули за дерево. Пулемётная очередь превратила его ствол в щепки.
К этому времени дети добрались до вершины холма и побежали вниз, в сторону деревни. После пары шагов они споткнулись и, упав в грязь, покатились вниз. Мальчики бились об корни и камни, рассаживали руки об землю. Зарёванные, в крови, земле и листьях, дети свалились к подножию холма. Замерев на секунду, они поднялись, хромая, побежали в сторону деревни и поспешно заскочили в один из домов.
Штурмовики плавно спускались по холму, неумолимо приближаясь к поселению.
«Вот и всё, пора пролить невинную кровь», – обречённо подумал Г-421, продолжая следовать за солдатами.
Мысленно он был уже готов к предстоящей бойне, но в это время его снова начало атаковать наваждение. Вспоминались бои, убитые враги, их истерзанные тела, сломанная рука кадета на тренировке, юнец, которому сегодня на складе проломили голову. Из-за мыслей он не смотрел под ноги, и, споткнувшись о корень, упал к подножью холма. Броня защитила его от травм, но нательная сумка разорвалась. К счастью, канистра со стимуляторами не повредилась, но всё остальное высыпалось на землю. Словно сам собой на его распахнутую ладонь упал игрушечный солдатик. Неловким движением унтер-офицер взял его своей рукой в железной перчатке и поднялся на ноги.
