— Сейчас, — ответил Матвей.
И добавил честно, потому что в этих стенах врать было особенно глупо:
— Мне надо это открыть.
Смотрительница помедлила и кивнула в сторону коридора.
— Лучше в кабинете у Елены Павловны. Там дверь закрывается.
Елена Павловна была ещё на месте. Дверь к ней, как обычно, приоткрыта — чтобы было слышно, если позовут. Она подняла голову от бумаг.
— Матвей Сергеевич? Вы чего так поздно?
Матвей показал конверт.
Елена Павловна не спросила «что это». Она побледнела и встала резко, будто тело вспомнило старую тяжесть. Несколько секунд просто смотрела на картон у него в руках.
— Наконец-то, — сказала она тихо.
Потом вернула голосу рабочую интонацию:
— Закройте, пожалуйста, дверь. Сквозит.
Матвей прикрыл дверь, и кабинет сразу стал теснее. Лампа над столом бросала зелёный свет на сукно.
— Садитесь, — сказала Елена Павловна и сама подвинула стул, неловко стукнув ножкой. — Только на край. Там места мало.
Матвей сел и положил конверт на сукно. Достал нож с треснувшей костяной ручкой — отцовский, старый. Им он резал скотч и вскрывал посылки, хотя для архива нож был вещью лишней.
Елена Павловна посмотрела на нож и быстро сказала:
— Аккуратнее. Если внутри вложение — порвёте, потом сами себя проклянёте.
— Понял.
Клапан поддался легко.
И сразу — ударило воздухом, чужим для кабинета: смолистое дерево, дёготь, тонкий дымок и тёплая, тяжёлая конюшенная нота. На секунду показалось, что в тесный архивный кабинет внесли мокрую телегу и поставили у стола. Матвею заложило уши — как на резком перепаде давления.
Елена Павловна сделала шаг назад и убрала руку от стола, будто боялась зацепить это ладонью.
— Чувствуете? — спросила она, не приближаясь.
— Да, — сказал Матвей. Слова шли сухо. — Это не отсюда.
Елена Павловна кивнула. У неё дёрнулась мышца под глазом.
— Доставайте. Медленно. И не нюхайте нарочно, — сказала она почти сердито. — Не надо себя проверять.
Внутри лежало четыре вещи.
Кусок бересты, свернутый в лёгкий рулон. Снаружи гладкий, изнутри шершавый, исписанный плотной вязью. Почерк — угловатый, цепкий, тот самый, что Матвей видел на полях дел острога рядом с упрямой припиской: «Северянин велел беречь».
Фотография — чёрно?белая, чуть выгоревшая. Люди в белых халатах вокруг громоздкой установки: каркас, медные шины, кольца, трубы. На обороте тонкой рукой: «Команда „Хронос?3“. 12.04.1973» и координаты — севернее Красноярска.
Маленький компас в потёртом медном корпусе. На крышке — вензель и глубокая царапина. Под стеклом стрелка не держалась на севере: она неторопливо крутилась против часовой. На внутреннем ободке мелко выцарапано: Hora fugit.
И сложенный вдвое лист офисной бумаги. Записка синей ручкой:
«Время пришло.
Елена Павловна знает.
Доверяй носителям спирали.
Билет — в боковом кармане папки.
Тобольск. У памятника Ермаку — Лейла. Не опаздывай.
Друг».
Матвей машинально полез в боковой карман сумки — и действительно нащупал электронный билет: Москва–Тобольск, вылет ближайшей ночью.
— Понятно, — сказал он, и голос у него получился чужой. — Без вступлений.
Елена Павловна взяла компас двумя пальцами, как улику, и тут же положила обратно.
— Пусть лежит в конверте, — сказала она. — Руками поменьше. На вещах след остаётся быстро.
Береста тянула пальцы — не болью, а привычным для кожи обещанием: возьми, разверни. Матвей коснулся её двумя пальцами, осторожно, как проверяют температуру у ребёнка.
Мир дёрнулся.
В желудке поднялась тошнота — короткая, резкая, как на лифте при внезапном спуске. Матвей ухватился за край стола, не глядя.
— Без геройства, — резко сказала Елена Павловна. — Слышите? Откройте глаза.
Он и не заметил, что зажмурился. Открыл — но свет лампы уже успел рассыпаться на другое.
Серый день. Низкая изба. Тёмные срубы. Щель вместо окна, затянутая пузырём; за ним — частокол и небо, без солнца. Внутри — слабый огонёк, стол, на столе береста. Мужчина сидит, склонившись над письмом. Крупная рука держит перо.
Он поднимает голову — и Матвей видит глаза, похожие на свои, только старше и жёстче, с чужими морщинами у губ.
Губы шевельнулись.
— Сын…
Картинка дрогнула и распалась.
Матвей судорожно сглотнул. Кабинет. Лампа. Стеллажи. Елена Павловна смотрела внимательно, не торопя и не задавая лишнего.
— Тошнит? — спросила она просто, по?врачебному.
— Уже отпустило, — ответил Матвей и сам удивился, что это правда. — Накатило и прошло.
Елена Павловна кивнула.
— Сядьте ровнее. И читайте. Только не вслух. Тут стены тонкие.
Она поставила на стол стакан воды.
— Пару глотков. Потом.
Матвей развернул бересту. У края, в самом верху, было выцарапано мелко, как заголовок для того, кто знает, куда смотреть:
«Начато в лето 7091. Доведено до конца в лето 7107.
Список на бумаге переписан в лето 7121».
Он повёл глазами по строкам.
«Сыну моему Матвею от отца твоего Сергея.
Если это у тебя в руках — значит, тебя зацепило. Поймёшь по?простому: часы на запястье пойдут назад. Я тогда тоже сперва слушал, как тикают, и не верил.
Я пришёл сюда из 2010?го. В лето 7091?е. Через круг кедров у трёх рек. У нас это место зовут Туманкой. Здесь меня зовут Северянином. Имя прилипло, а я спорить не стал — спорят здесь много, а толку мало.
Первым из наших был дед твой Пётр. В железной камере, что у вас шла под именем “Хронос?3”, он показал телу, что время умеет тянуть и сжимать. Заплатил годами.
Вторым оказался я. Я не собирался в подвиги. Я собирался выжить и не сойти с ума. По первой зиме я боялся не бояр и не стрел. Боялся, что забуду твой голос.
Третьим можешь стать ты. Если дочитал до этих строк, ты уже близко.
Запомни: назад ты не вывернешься. Случившееся не перепишешь. Можно выбрать, что делать дальше, и платить за выбранное. Плата бывает разная: дыханием, годами, иногда — чужой смертью. Поэтому и пишу.
Если решишь идти — начинай с Тобольска. Там найдёшь тех, кто поставит тебя на землю, когда земля начнёт ходить под ногами.
Береги Семёна Тарасова. В вашем времени он слеп, но швы видит лучше многих зрячих. Он бывает у воды, там, где река делает петлю.
Про “носителей спирали” писать трудно. Ты сам поймёшь, кто они. Смотри на руки и на мелочи. Кто моет руки перед делом, кто не бросает слово на пол, кто не торгуется твоим страхом.
Люди в чёрном будут приходить с лицом “мы защищаем”. Они умеют говорить гладко. После их разговоров всё живое стараются запереть и подписать.
Если сомневаешься — делай простое. Дыши. Пей воду. Пусть рядом будет хоть одна вещь, которая возвращает тебя домой. Для меня это были запах хлеба и звук реки ночью. Для тебя, может, будет кружка.
Твой отец,
Сергей. Северянин».
Матвей не сразу заметил, что сжал бересту так, что пальцы побелели.
— Рука та же, — сказала Елена Павловна, прочитав пару строк через плечо. В голосе у неё держалась усталость, давняя, накопленная. — Та же, что на полях дел острога.
Она кивнула на верхнюю приписку:
— «Список на бумаге»… вот откуда у нас потом появился тот самый лист, переписанный на новый счёт. Тогда много чего переписывали.
Матвей осторожно свернул бересту обратно и убрал в конверт. Чужой воздух в кабинете стал слабее, но не исчез.
— То есть береста — оригинал? — спросил он.
— Похоже, — ответила Елена Павловна.
И криво усмехнулась, как человек, которому не нравится собственная усмешка:
— Сказки я не продаю. Есть совпадение, есть вещь в руках, есть люди, которые умеют ждать, пока совпадение станет точкой.
Она вдруг спросила, как в приёмном покое:
— Вы сегодня ели?
— Нет, — признался Матвей. — Кофе и всё.
— Тогда без геройства, — сказала она и достала термос. Налила в крышку тёмный травяной настой и протянула. — Пейте. Маленькими глотками.
Запах был простой: мята, зверобой и ещё что?то знакомое до щемоты. Матвей сделал глоток, и горло перестало быть наждаком.
Он перевёл взгляд на фотографию из конверта — на молодых людей вокруг установки.
— Вы его знали, — сказал он.
Елена Павловна не стала притворяться.
— Знала, — кивнула она. — Он заходил ко мне часто. Потом реже. Потом опять часто. Я по нему сверяла недели: пришёл — значит, жив.
Телефон в кармане Матвея завибрировал коротко, без мелодии. На экране высветился номер без подписи — длинная цепочка цифр.
— Простите, — сказал он и вышел в коридор.
Коридор был пустой. Лампы светили тускло, пахло воском и старым полом. Где?то далеко звякнула тележка; металл глухо ответил плитке.
Матвей нажал зелёную кнопку.
— Кононов? — голос в трубке был чуть искажён, будто говорили через плохой микрофон, но живой. — Виктор Александрович Гордеев. Ваш дед меня когда?то к делу приучил. “Хронос?3” вам о чём?то говорит?
Матвей прислонился плечом к холодной стене.
— Да, — сказал он. — Фото у меня в руках.
— Хорошо. Тогда слушайте. Если часы пошли обратно и в архиве моргнули чернила, вы уже у них в поле зрения.
— У кого? — спросил Матвей.
— Канцелярия Постоянства. Внутри — Группа «Т». На бумаге они охраняют порядок. В жизни любят, чтобы без их разрешения ничего не шевелилось. Ваш отец у них в списках давно. Теперь вы тоже.
Матвей сжал телефон так, что костяшки побелели.
— Что мне делать?
— Делать то, что вам уже положили в руки. Билет до Тобольска. У памятника Ермаку вас найдёт Лейла Каримова. На улице лишнего не спрашивайте. Она сама поймёт, сколько можно сказать. Дальше — Семён и Туманка.
— Почему вы мне помогаете? — спросил Матвей. — Через столько лет.
В трубке стало слышно сухое, близкое дыхание.
— Потому что ваш дед однажды мог не выйти из этой истории, — сказал Гордеев. — И потому что я не хочу, чтобы вас закрыли в кабинете «на беседу», после которой человек становится удобным.
Матвей сглотнул.
— Сколько у меня времени?
— Мало. Чем раньше вы в самолёте, тем меньше шанс, что вас догонят бумагами и разговорами.
— Как понять, что это правда вы? — спросил Матвей.
— Спросите: «Какая нота?» Я отвечу: «Ля». Любой другой ответ — кладите трубку. И не перезванивайте.
— Понял.
— Всё. Конверт держите ближе к телу. Если закружит — садитесь. Это бывает.
Связь оборвалась.
Матвей посмотрел на экран. В списке последних вызовов — пусто. Он постоял секунду, глядя на это, и вернулся в кабинет.
Елена Павловна сидела прямо, как на линейке. Пальцы на столе были белые — напряжённые.
— Ну? — спросила она тихо.
— Гордеев, — ответил Матвей. — Говорит, лучше улетать сегодня.
Елена Павловна кивнула, будто услышала то, что уже и так знала.
— Такси я вызвала, — сказала она. — Паспорт с собой?
Матвей проверил карман. Паспорт был. От этого стало холоднее: всё складывалось слишком ладно.
Они молча сложили в папку бересту, фотографию, записку. Компас Елена Павловна положила сверху и на секунду прижала ладонью, словно ставила вещам место.
— В аэропорту им не вертите, — сказала она. — Там и без вас хватает людей, которые дёргаются.
Матвей попытался улыбнуться, но губы не слушались.
— Уже не получается быть спокойным.
— Спокойствие потом, — отрезала она и тут же смягчилась: — Простите. Привычка говорить так, будто на нас бумага смотрит.
В коридоре, пока Матвей натягивал пальто, Елена Павловна задержала его у двери.
— Матвей Сергеевич, — сказала она вдруг. — Кружку берегите. Пятничную. Мамин якорь.
Матвей моргнул.
— Берегу, — сказал он глухо. — Спасибо.
— Якоря в дороге не бросают, — ответила она тихо. — Даже когда спешат.
Во дворе у архивной яблони белели цветы — чужая весна на мокрой плитке. Под деревом лежали лепестки, на них блестела вода.
У ворот ждал такси. Старый «Логан»: мутные, пожелтевшие фары выдавали возраст лучше любой базы.
— Домой минут на двадцать, — сказал Матвей водителю, садясь. — Потом — Внуково.
***
Дома он включил свет на кухне и первым делом положил папку на стол, будто боялся поставить её где-нибудь не там. Рядом — блокнот, распечатки, ноутбук с открытым файлом «Огрехи источников». Карандаш, как всегда, укатился к ножке стола.
Белая кружка с зелёным цветком стояла на полке, с тонкой трещиной по боку. Матвей снял с запястья «Ракету» и положил рядом, не глядя: привычное движение пятницы, как поставить крышку на банку.
Он налил кипяток, бросил щепотку трав. Пахло мятой и терпким, знакомым — так, что на секунду хотелось остаться на этой кухне и никуда не ехать.
Тиканье стало слышно отчётливее, когда он замолчал.
Матвей повернул голову.
Секундная стрелка на «Ракете» пятилась. Медленно, упрямо: сорок шесть, сорок пять, сорок четыре… звук оставался тем же, и от этого по спине прошёл неприятный холодок. Механизм работал спокойно — миру было всё равно, куда идёт стрелка.
Он поднёс часы к уху. Тиканье — обычное. Ни скрипа, ни паузы.
На столе лежал конверт — плотный, пожелтевший, уже вскрытый, с мягко надорванным клапаном. Почерк Елены Павловны Матвей узнавал без усилия: «Кононову М. С. Лично в руки». И та самая приписка: «Отдать, когда часы пойдут вспять».
Матвей придвинул конверт ближе и медленно выдохнул, чтобы не сорваться в беготню. Слова внутри головы были простые и злые: значит, правда. Значит, теперь это его.
— Ладно, — сказал он вслух, на пустой кухне. — Значит, так.
Он сделал глоток чая. Обжёг язык и даже обрадовался этой простой боли.
Рюкзак был собран наспех: смена белья, тёплые носки, зарядка, зубная щётка. Документы — в карман. Папку — в рюкзак. Конверт Матвей убрал во внутренний карман куртки, ближе к груди, как говорил Гордеев.
На лестнице пахло мокрой шерстью и чужой капустой. Внизу за окном мигнули фары — такси ещё стояло.
***
В аэропорту гудели объявления. Люди листали телефоны, пили кофе, спорили у стойки, кто будет сидеть у окна. Всё шло, как обычно, и от этого становилось страннее.
Матвей, дожидаясь посадки, достал компас. Стрелка под стеклом продолжала медленное движение против часовой, без рывков, будто её кто-то лениво подталкивал.
Ему стало душно. Он сел на край свободного кресла, положил ладонь на колено и просто посидел, пока не отпустило. Потом убрал компас обратно.
— Пятничный чай, дед, — сказал он тихо, вспоминая запах трав в маминой кружке. — Похоже, всё-таки по твоей дороге.
Когда объявили посадку на рейс «Москва–Тобольск», Матвей поднялся. Без красивых мыслей. Просто поднялся и пошёл.
Глава 3. Протокол Волкова
Самолёт сел неожиданно мягко. Короткий толчок, гул реверса, недолгое торможение — и пауза, в которой кто?то за спиной облегчённо выдохнул и щёлкнул ремнём.
Матвей взглянул в иллюминатор. Полоса тонула в серой дымке. За краем бетона начинался снег — редкий, ещё не уверенный, с грязными проплешинами травы. Дальше темнел лес и висело низкое небо, настолько близкое, что хотелось зацепить его крылом.
Тобольск.
Внутри что?то сжалось и потянуло сразу в две стороны. Здесь не было ни картотек, ни шифров. Только одно большое «что дальше», без описи и листа.
