— Мы едем к Семёну, — сказал он. — Я не для того летел сюда, чтобы отдавать письма в канцелярию.
Лейла коротко кивнула:
— Тогда работаем.
Она подошла к двери, приложила ухо к дереву, постояла секунду.
— Сейчас тихо, — сказала она. — Это ничего не обещает. Слушай меня: скажу «влево» — влево. Скажу «стоим» — стоим. Если тебя начнёт вести — скажи сразу.
Матвей кивнул.
— Понял.
— И рюкзак держи так, чтобы не цеплялся. Они любят хватать за ремни.
— Прекрасно, — пробормотал Матвей. — Только не за папку.
Лейла фыркнула — коротко, почти неслышно.
Они подождали ещё несколько минут — ровно столько, чтобы сердце перестало долбить в шею. Потом Лейла подняла засов, приоткрыла дверь на ширину ладони и выглянула.
Снаружи было мокро и серо. Площадь дышала туманом. Людей почти не прибавилось.
Лейла махнула рукой:
— Сейчас.
Они выскользнули из церкви и сразу ушли в боковой двор, где стоял запах сырой доски и мокрой земли. Матвей оглянулся один раз — и увидел в конце улицы тёмную «Газель» без огней. Она стояла и ждала.
Он подтянул ремень рюкзака повыше и ускорил шаг.
Впереди была ночь, Семён и дорога к Туманке — туда, где вода делает петлю. Матвей не чувствовал вдохновения. Он чувствовал вес вещей за спиной и взгляд где-то рядом. Этого хватало, чтобы идти.
Глава 4. Открытая угроза
2089 год. Собор Времени
Тунгуска дышала холодом — таким, от которого у взрослого сводит скулы, а ребёнок вдруг начинает дышать спокойнее, будто тело вспоминает самое простое.
Собор Времени стоял посреди этого холода, как устойчивый пульс. Семь башен поднимались из каменного круга. В плитах под ногами шли медные жилы: сходились, расходились, пересекались. Если приложить ладонь, под кожей отзывалось слабое гудение — его не слушали, его ловили кости.
Пётр Сергеевич Кононов снял перчатку и положил ладонь на медь.
Кожа ответила покалыванием, будто рядом включили слабый ток. Камень под пальцами был тёплым — тёплым не по погоде.
Петру было далеко за сто. В бумагах он давно перестал быть человеком: там оставались цифры, подписи, отметки. Настоящий возраст сидел в суставах, в сердце, в паузах, когда воздух приходилось брать не сразу.
Он постоял, пока дыхание не стало ровнее, и тихо сказал:
— Круг подходит.
В глубине, там, где пряталось Сердце — чаша воды под спиральными коридорами, — по поверхности прошла рябь. Не от ветра и не от шага. Место отвечало так, как отвечают живые: коротко и без объяснений.
Пётр натянул перчатку осторожно, как бинт, и пошёл дальше — по камню, который помнил людей лучше, чем они помнили друг друга.
Боль была платой за вход. И платой за выход.
***
Тобольск. Ночь с четвёртого на пятое октября 2025 года
Из церкви они вышли боком, без рывка. Лейла приоткрыла дверь, посмотрела в щель: мокрый свет фонаря, туман, пустой край тротуара. Где?то неподалёку щёлкнула дверца машины. Лейла коротко кивнула Матвею: сейчас.
Снаружи пахло сырой стеной и дымом из печных труб. Туман стоял низко, и звуки становились ближе: шаги, кашель, чья?то ругань — и короткая пауза между домами, когда слышно собственное дыхание.
— Вперёд и молчи, — сказала Лейла. — Под ноги.
Они пошли дворами: узкие проходы между сараями, мокрые заборы, на гвоздях висели вёдра и верёвки. В одном окне горел телевизор — голубой прямоугольник в темноте. В другом кто?то возился с обувью, и запах клея полоснул так знакомо, что Матвей на секунду сбился с шага: Москва, читальный зал, картонные папки.
Лейла остановилась у низкой калитки и постучала — два раза коротко, потом длинно. Дверь открыла женщина лет пятидесяти в тёплой кофте и платке. Не спросила «кто». Только посмотрела на Лейлу и отступила, освобождая проход.
— Быстро. На кухню, — сказала она.
Там было тесно и жарко; воздух держал тепло, как полотенце. Чайник на плите шипел. На столе лежала чистая тряпка; рядом стояла миска с водой и маленькая пиала с солью. Под иконой теплилась лампадка — слабый жёлтый огонёк, который не спорил ни с чем.
— Это тётя Зина, — сказала Лейла. — Лишнего не любит.
Зина глянула на Матвея поверх кружки.
— Руки покажи, — сказала она.
Матвей разжал ладони. Пальцы дрожали мелко, как после долгого бега. В висках сидел тупой гул — остаток погони и того, как камень срывался со стены.
Зина хмыкнула.
— Садись. Чай пей. Воду потом.
Она поставила перед ним кружку, придвинула сахарницу.
Чай был крепкий и горький. Горло обожгло, и стало легче: страх чуть отступил, уступая место простому — телу.
Лейла села на край стула, не снимая куртки. Одно плечо у неё слушалось хуже — по спине было видно, как она бережёт его, не делая лишнего движения. Зина это заметила, но не спросила. Только сказала, как хозяйка, у которой порядок важнее разговоров:
— Ничего на пол не роняйте. Потом сами не найдёте.
Телефон на столе завибрировал коротко, без мелодии.
Матвей поднял. Номер — без подписи.
— Какая нота? — спросил он сразу.
Пауза на вдох.
— Ля, — ответил голос. — Гордеев.
— Я не сплю, — сказал Матвей.
— Тем лучше. Слушай. В городе появился человек, который захочет говорить лично. Полковник Воронов. Канцелярия Постоянства.
Лейла подняла голову.
— Где? — спросил Матвей.
— Старый зерновой элеватор. Через час. Он вас всё равно найдёт: вы уже у них отмечены. Лучше встретить его на открытом месте, чем ждать, пока придут в дом.
Матвей посмотрел на Лейлу. Та едва заметно качнула головой: слушай дальше.
— Зачем мне идти? — спросил Матвей.
— Чтобы понять, чем он держит поводок, — ответил Гордеев. — Он не гадатель. Он давит доступом. И делает это тихо.
Матвей ощутил упрямое сопротивление — привычное, архивное: чужой сценарий. Не лезь.
Но рядом стояла другая мысль, тяжёлая и ясная: он всё равно придёт. И тогда его голос поселится в голове, как чужая приписка на полях.
— Я буду рядом, — добавил Гордеев. — Внутрь не полезу. Им свидетели мешают. Но подхвачу, если что.
— Понял, — сказал Матвей.
— Идите без суеты. Связь короткая. Всё.
Он отключился.
Матвей положил телефон.
— Идём, — сказала Лейла. — Только по?умному.
Она кивнула на миску.
— Сначала вода.
Зина молча подвинула миску ближе. Матвей окунул пальцы и обтёр ладони о тряпку. Холодная вода отрезвила. Лейла сделала то же — быстро, аккуратно, как ставят точку.
— Спасибо, — сказал Матвей Зине.
Та махнула рукой.
— Идите. И сюда хвостом не ведите.
***
К элеватору они подошли без бега и без оглядок — как Лейла велела.
Снаружи он выглядел пустым: ржавый металл, тёмные окна, лужи с тонкой ледяной коркой по краям. Слишком чисто для заброшки. Запах стоял холодный, железный, складской.
Полковник Воронов ждал в пятне света.
Среднего роста, сухой. Куртка простая, без знаков, застёгнута под горло. Лицо обычное — такое легко потерять в толпе. Руки он держал на виду, без карманов, и это было не про вежливость. Это было про контроль.
— Добрый вечер, — сказал он. — Пришли. Хорошо.
Лейла встала рядом с Матвеем боком: так, чтобы видеть выход и чужие руки.
— Вы позвали — мы пришли, — ответил Матвей. — Не хотелось, чтобы нас сняли с лестницы.
— Логично, — кивнул Воронов.
И перевёл взгляд на Лейлу, как на строку в чужом деле:
— Каримова.
— Вы и так знали, — сказала Лейла.
Воронов не стал спорить. Он подошёл к стене, где на кронштейне висела узкая панель в металлической раме — ударопрочный экран, полевой. Нажал кнопку.
Экран загорелся.
Появилась подпись — сухая, служебная:
«Архипова Е. П.
02.10.2025 / 21:14
фрагмент № 3»
Матвею стало холодно ещё до картинки.
На записи была Елена Павловна. Она наклонилась к бумагам, отодвинула чашку, чтобы не зацепить лист. В кадр вошла рука в тёмной перчатке — без лица, без голоса. Рука осторожно подвинула занавеску ближе к плите, едва касаясь ткани, так, что потом можно сказать: «сама задела». И исчезла.
Елена Павловна подняла голову, будто услышала что?то в коридоре. Потом вернулась к бумагам.
Воронов погасил экран сразу, без паузы.
— Это запись, — сказал он ровно. — Не фантазия и не «вариант». Я показываю простое: доступ у нас был. И если понадобится — будет снова.
Матвей почувствовал, как внутри поднимается злость — сухая, без тепла.
— Вы были у неё дома, — сказал он.
— Я показываю границу, — ответил Воронов. — Мне нужна управляемость. Мне не нужен хаос.
Лейла сжала пальцы, но голос у неё был ровный:
— В десятом вы тоже называли это безопасностью.
Губы Воронова дрогнули едва заметно — не улыбка, скорее отметка.
— В десятом меня здесь не было, — сказал он. — Но я знаю, что делали. И знаю цену.
Матвей не дал разговору уйти в прошлое.
— Чего вы хотите? — спросил он.
Воронов убрал руку от панели, будто ставил её на место.
— Чтобы вы остановились, — сказал он. — Не ходили к узлам. Не тянули туда других.
— А взамен? — спросил Матвей.
— Вы возвращаетесь к жизни, которую знаете, — ответил Воронов. — Архив. Работа. Ваши привычные пятницы. Ваш отец остаётся там, где оказался. Вы не делаете новых ходов.
Лейла подняла подбородок.
— И кто заплатит за вашу тишину? — спросила она. — Опять кто?то, кому потом скажут «так вышло»?
Воронов не стал спорить словами. Он сдвинулся на шаг в сторону, освобождая проход — жест маленький, но ясный: я могу давить, но сейчас не давлю силой. Он говорил тем же голосом, но внимательнее, без декоративной жёсткости.
— Я не прошу доверять мне, — сказал он. — Я предлагаю разойтись так, чтобы никто больше не трогал Архипову.
Матвей посмотрел на него.
— Это угроза, — сказал он.
— Это факт, — ответил Воронов. — Я показал, что умею. Дальше — выбор.
Матвей выдержал паузу, чтобы не сказать лишнего. Потом произнёс:
— Нет.
Слово вышло без нажима. Как отметка в журнале: принято.
Воронов принял его так же спокойно, как результат проверки.
— Почему? — спросил он.
Матвей искал слова, которые не превратятся в речь.
— Потому что я уже в этом, — сказал он. — И потому что я не могу сделать вид, что ничего не было, и жить дальше чисто.
Лейла добавила, не глядя на Воронова:
— В вашей ровной схеме кто?то всегда молчит вместо вас.
Воронов посмотрел на неё, затем снова на Матвея. Лицо оставалось тем же, но в уголке глаза на секунду дёрнулась усталость.
— У меня была дочь, — сказал он. — Я однажды тоже думал, что можно «чуть?чуть» подтолкнуть время. Вышло хуже. После этого я перестал верить в мягкие вмешательства.
Он не развивал. Сказал — и остановился, будто сам себе запретил идти дальше.
Потом достал телефон, набрал короткий номер.
— Отбой. Наблюдение — без действий, — сказал он. Пауза. — Да. Я сказал.
Опустил телефон.
— Я не устрою вам охоту из упрямства, — добавил он. — Пока вы не начнёте ломать больше, чем удержите. Увидимся ещё, Кононов.
Матвей кивнул — не как согласие, а как понимание, что разговор закрыт. Он повернулся к выходу. Лейла пошла рядом. Они вышли, не оглядываясь.
***
Снаружи воздух был другой: сырой, холодный, с запахом рельс и мокрой земли.
Гордеев ждал у машины — старый УАЗ, грязный по порогам. Он не спросил «как прошло». Посмотрел на Матвея сверху вниз и коротко сказал:
— Дышишь. Значит, цел.
— Давил настоящим, — ответил Матвей. — Не словами.
Гордеев кивнул.
— Воронов умный. Умные хуже, — сказал он и махнул рукой: — Садись. Ремень.
Лейла устроилась сзади, вытянула ноги так, чтобы плечо не тянуло. Лицо у неё было бледнее обычного. Она вдохнула глубже — и поморщилась.
— Поехали, — сказала она. — Пока никто не передумал.
Огни города сначала шли рядом, потом отстали. Асфальт сменился тёмной дорогой; фары выхватывали куски обочины и редкие деревья. Ветер бил по машине, как по лодке. Небо то опускалось совсем низко, то внезапно раскрывалось, показывая несколько холодных звёзд.
— Последний вечер, когда можно делать вид, что ты просто приехал в командировку, — сказала Лейла, глядя в боковое окно.
Матвей не ответил. Он положил ладонь на рюкзак — проверял вес и угол, как проверяют, на месте ли нож.
На въезде в Туманку асфальт кончился. Колёса зашуршали по гравию, потом по грязи.
Деревня сидела в тумане. Дома выходили из него кусками: крыша, окно, забор. Свет почти нигде не горел. Вдалеке разок тявкнула собака — и замолчала.
Машина остановилась у тёмного строения у воды. Из трубы поднимался тонкий столбик дыма.
— Дальше пешком, — сказал Гордеев. — Машине тут лучше молчать.
Он заглушил мотор, и пауза после дороги стала почти физической.
***
Баня стояла у кромки реки. Старый сруб, почерневший от времени. Дверь низкая, перекошенная. Из щели тянуло тёплым воздухом и древесным дымом.
— Заходите уже, — донёсся изнутри голос. — Тепло зря гонять не люблю.
Внутри было жарко. Маленькое окошко запотело. Каменка шипела; пар висел под потолком, но дышалось ровно. На грубом столе стоял чугунок и кружки.
На лавке сидел старик в ватнике и валенках. Белые глаза смотрели чуть мимо, но голова повернулась точно в тот момент, когда Матвей переступил порог — будто старик слышал шаги кожей.
— Ну вот, — сказал он. — Дошли.
Голос спокойный, без приветственной сладости.
— Семён Тарасов? — спросил Матвей.
— Семён, — поправил старик. — Тарасов — для бумажек. Садись. Пахнешь дорогой и страхом. Это нормально. Плохо, когда пахнет одной уверенностью.
Лейла сняла куртку осторожно, чтобы не дёрнуло плечо. Гордеев остался у двери; он не любил, когда за спиной пусто.
Семён налил отвар и подвинул кружки.
— Пейте. Сначала тело. Потом вопросы.
Отвар пах мятой, зверобоем и чем?то домашним — таким, что возвращает голову на место.
Семён наклонился, нащупал под лавкой деревянную шкатулку и открыл. Он не спешил, не делал из этого церемонию — просто достал то, что давно лежало рядом.
Сначала — прозрачный камень размером с детский кулак. Внутри тянулись тонкие ниточки, ветвились, как дорожки.
— Камень следов, — сказал Семён. — Тут отпечатки тех, кто ходил через воротину, пока я сторожил место. Пётр — один рисунок. Сергей — другой. У тебя пока пусто. Это хорошо.
Потом — береста, свернутая трубочкой и перевязанная ниткой.
— Карта тонких мест. Не по дорогам и не по деревням. По ощущению. Глазами не возьмёшь.
И, последним, круглый медальон на цепочке. На одной стороне — половина рисунка, на другой — линия, уходящая спиралью к краю.
— Половина ключа, — сказал Семён. — Вторая у Сергея. Вместе будет целое. Место узнает. Без этого тоже можно… только намучаетесь.
Он вкладывал предметы в ладони Матвея по очереди, проверяя, как тело отзывается.
Камень был прохладным. По руке прошла мягкая дрожь, в груди на секунду сбилось дыхание — тело прислушалось к чужому. Береста оказалась тёплой и шершавой. Медальон — тяжёлым, как вопрос, который приходится носить близко.
Семён забрал вещи обратно и положил в шкатулку, прикрыл крышку ладонью — без нажима, просто ставя им место.
