Матвей сглотнул.
— Когда? — спросил он.
— Седьмого, — ответил Семён. — На закате. Когда первый снег сойдётся с последним туманом. На старой петле реки, где стояли семь кедров. Теперь три. Вода там любит возвращаться. Деревья — помнить.
Лейла стояла рядом, ровная, как натянутый ремень. Семён повернул голову к ней, будто видел её взглядом.
— Плечо болит, — сказал он. — Потом покажешь. Сейчас береги.
Лейла коротко кивнула.
Семён поднялся, опираясь на палку.
— Сейчас выйдем, — сказал он. — С порога покажу, где тонко. В самую воротину не полезем. Рано. Но почувствовать надо.
***
Ночь легла на деревню. Туман стал гуще, но у бани его чуть разгоняло теплом и ветром. Семён шёл уверенно; палка стучала по земле ровным тактом. К реке вела узкая тропка. Под ногами чавкала глина, ботинки цеплялись за корни.
Воздух начал меняться ещё до воды. На вдохе стало тяжелее, уши заложило. Матвей поймал мысль, что секунды здесь идут иначе, и тут же разозлился на неё — за лишнюю красивость. Но тело не спорило: живот свело пустым холодом, во рту поднялась железная горечь.
Река показалась сразу трёхслойной: старое русло — тёмная полоса, почти заросшая камышом; новое — блестящая лента в стороне; между ними — узкий проток, где вода выглядела тяжелее и прозрачнее. Над протоком поднимался пар, хотя вокруг стоял холод.
— Здесь, — сказал Семён. — Петля.
У кромки воды торчали три кедра. Остальные — пни. По краю тропы тянулась белая дорожка соли. На стыках земли и камня лежали полоски потускневшей меди.
— Соль землю держит, — сказал Семён. — Не я начал. Сергей. Я подновляю.
Матвей подошёл ближе и сразу захотел сделать шаг назад. В протоке на маленьком участке вода шла против общего течения, закручивалась в мелкие воронки — как будто место упрямилось.
Лейла встала чуть сзади, так, чтобы при необходимости подхватить, но не трогать.
— Чувствуешь? — спросила она.
— Да, — ответил Матвей. — Здесь… тянет не туда.
Семён повернулся к ним.
— Теперь назад, — сказал он. — Помоетесь, поедите, поспите. Это последний вечер, когда вы ещё похожи на людей, которые просто устали. Потом станет иначе. И к этому надо подходить с головой.
***
В бане снова стало легче: жар каменки, запах веника, шорох воды по камням. Потом ели варёную картошку с селёдкой и чёрным хлебом. Пили чай. Гордеев молча пододвигал тарелки и следил, чтобы Матвей не провалился в пустоту с белым лицом.
— Можете ещё раз передумать, — сказал Семён под конец. — Уход через воротину — не обязанность. Отказ — тоже выбор.
Матвей кивнул.
— Понимаю, — сказал он. — Только если я сейчас откажусь ради того, чтобы стало проще… я потом сам себе не поверю.
Лейла добавила спокойно:
— Я уже однажды молчала, когда могла сказать. Мне хватит.
Семён кивнул, будто слышал это не впервые — и всё равно принимал каждый раз заново.
Потом сказал, уже на выходе, будто между делом:
— А мне после вас в Москву надо. В архив. Там тоже дверь.
И добавил почти сердито:
— Не смотрите так. Меня возят. Один я уже давно никуда не хожу.
Матвей только кивнул: сил на вопросы не осталось.
— Тогда ложитесь, — сказал Семён. — Завтра день будет длинный.
Матвей лёг на узкую лавку, подложив под голову свёрнутый свитер. Лейла устроилась рядом. Сквозь щель в двери тянуло теплом из парилки. Тело тяжело проваливалось в сон. Умом он ещё цеплялся за земные вещи: счёт в банке, книги в Москве, пятничную кружку. Но где?то глубже уже бился другой такт — ровный и чужой, как гул под медью.
Перед тем как закрыть глаза, он подумал: вот он, вечер, когда всё ещё могло не случиться.
Снаружи река продолжала делать петлю. Туман скрывал берега. А три кедра у воды стояли и ждали заката, на котором кто?то решится сделать шаг туда, где счёт лет перестаёт быть словами и становится телом.
Глава 5. Меж двух веков
Ветер на дозорной башне был настырный: лез под ворот, цеплял уши, выискивал щели в одежде. Сергей Петрович стоял, упершись ладонями в шершавый брус, и почти не чувствовал этого ветра. Свой холод жил глубже — под рёбрами, в месте, где когда?то был дом, а теперь тянуло пустотой, как из выжженной печи.
С тех пор как его вынесло к Ермаку, он поднимался сюда часто. Сначала — чтобы занять руки и глаза, не дать голове разойтись. Потом — потому что башня стала точкой, где слышно острог: как скрипят ворота, как кашляет в избе больной, как ночью перебрасываются короткими фразами караульные, как у коновязи переступает лошадь.
И ещё — потому что он ждал.
Ждал того чувства, которое однажды узнал у кедров: место на миг становится тоньше, и это понимаешь кожей.
Ночь стояла сухая, мартовская. Небо висело низким сводом. Звёзды стояли крупные, колкие; Сергей уже различал их рисунок. Здесь он смещался, и к этому смещению глаз привыкал медленно.
Жизнь острога складывалась в простое: каша, дрова, перевязки — и те, кто сегодня не встал.
Под кольчугой на груди висел медный кружок на кожаном шнуре — половинка. Тонкие линии на металле выводил Пётр Сергеевич, его отец. Сергей не понимал этого умом до конца, зато запомнил телом: когда медь лежит правильно, воздух меняется.
Обычно медальон был тёплым от кожи.
Сегодня он стал горячим сам по себе.
Сергей вытащил медь наружу. Она обожгла пальцы — словно монету держали над углями. Линии на металле еле заметно светились бледным, холодным светом. Во рту пересохло, язык стал шершавым.
Во дворе, за частоколом, завозились лошади: одна фыркнула, другая стукнула копытом, цепь звякнула. А потом разом подняли вой псы — не на зверя, не на человека: в пустое, в воздух.
Сергей проглотил слюну и сказал в темноту:
— Началось.
Доски заскрипели. На башню поднялся ещё кто?то — тяжело, уверенно. Пахнуло дымом, мокрой овчиной, потом. Ермак.
— Опять ты тут, северянин, — хрипло сказал он вместо приветствия. — Ночь на дворе, а ты на каланче. Кого высматриваешь?
Сергей не отвёл глаз от неба.
— Сына, — ответил он.
Слово вышло легко. И больно, по живому.
Ермак помолчал недолго. Он тоже слышал собак и чувствовал в воздухе перемену, от которой хочется оглянуться. Перевёл взгляд на медальон.
— Медь у тебя… горячая, — сказал он. — Не зря, выходит, отец твой в железе ковырялся.
Медальон вспыхнул ярче и дёрнулся на шнуре, словно его потянули изнутри. Где?то за лесом тонко щёлкнуло — как треснет сухая ветка на морозе, только звук был слишком чистый для леса.
Звёзды на миг смазались. В глазах прошла мутная плёнка — и тут же ушла. В этот короткий просвет Сергей всем телом ощутил: два слоя мира сдвинулись и на секунду совпали.
Он сжал кулак, чтобы не выронить медь.
— Пора, — сказал Сергей.
Ермак кивнул, будто ждал только этого.
— Двигаемся. Степан с парнями уж там, у реки. Ты показывай место.
Они спустились вниз. Лестница пахла смолой; ступени были шершавые, привычные. Во дворе темнее, зато ветер держали стены.
У ворот ждали трое казаков с фитильными пищалями и факелом. Степан — рыжебородый, широкоплечий — держал факел так, чтобы огонь не лизал руку.
— Там… что?то есть, атаман, — сказал он, не скрывая напряжения. — Воздух дурной. Псы выли — и к воде не идут. А конь у меня встал, в землю врос.
Третий казак перекрестился быстро, по?солдатски, и сплюнул в сторону.
— Лихое место, — пробормотал он. — На такой поре всякая пакость шевелится.
Ермак бросил на него короткий взгляд.
— Пакость языком не сгонишь, — буркнул он. — Пойдём глядеть. На месте разберёмся.
Сергей шёл рядом и чувствовал, как медальон горячим пятном прожигает кожу даже через рубаху. Тело помнило этот жар: так было в Туманке, у кедров, перед шагом.
Тогда он шёл один. Сейчас к нему шли.
***
Туманка. Октябрь 2025 года
Туман лежал над рекой плотным слоем. В старой петле вода едва шевелилась. Кедры — три тёмных ствола вместо семи — торчали на отмели. По краю тропы белела тонкая дорожка соли.
В грязи тускло поблёскивали медные полоски: контур держали весь день — поправляли, возвращались, вдавливали снова.
Семён стоял у самой кромки, лицом к воде. Шапка натянута низко, воротник поднят. Он не смотрел — слушал место: как воздух ложится в грудь, как холод заходит под кожу.
— Место держится, — сказал он ровно. — Теперь нужен голос. Без голоса тут пусто.
Матвей чувствовал под курткой липкий пот. Руки дрожали от работы: вбивали медь там, где её уводило, ровняли контур, проходили кругом и снова находили, что всё поплыло. Холод пробирал до костей, но внутри было жарко — от того, что приближалось.
Лейла стояла рядом, бледнее обычного. Под правой лопаткой тянуло — городская стычка не забылась, хоть она и делала вид, что всё в порядке.
Семён повернул голову в их сторону.
— Страшно? — спросил он.
Матвей не стал изображать спокойного.
— Да.
— Хорошо, — кивнул Семён. — Значит, живой.
Он провёл ладонью по коре кедра. Дерево отозвалось сухим треском.
— Когда скажу «шаг», идёте вместе, — продолжил Семён. — Ладони сцепить. Не рвать. Дышите ровно. На выдохе — звук. Один. Без крика.
Лейла кивнула, будто отстукивала внутри себя счёт:
— Вдох на четыре. Выдох на четыре.
Семён помолчал и добавил тяжело, без украшений:
— Узел плату берёт. Не словами. Телом.
Они встали в контуре между кедрами. Левая ладонь Матвея легла в ладонь Лейлы — тёплую, упрямую. Правой он сжал медный кружок на кожаном шнуре — свою половинку ключа. Металл был холодный, но вес ощущался сразу.
Семён вынул из кармана белёсый кристалл — тот самый, что показывал днём. Поднёс к губам и прошептал что?то короткое. Потом опустил кристалл в миску с водой. Вода отозвалась тихим шипением.
Семён провёл ножом по медному ободку. Звон вышел тонкий, сухой — и ушёл в землю.
— Дышим, — сказал он. — Вместе.
Матвей вдохнул. Раз. Два. Три. Четыре.
На выдохе они дали звук — негромко, на одной ноте. «Ля» вышла ровной и слишком человеческой.
Второй вдох. Третий.
На четвёртом воздух вокруг уплотнился. Запах мокрой хвои стал резче. В ушах зашумело — как при перепаде давления.
Медь в руке Матвея потеплела.
Семён сказал очень тихо, почти не открывая рта:
— Шаг.
Они шагнули.
Семён остался по эту сторону — сторожем. Не бросился следом. Просто стоял, пока место решало, отпустить ли.
Сначала ничего не произошло. Потом всё сдвинулось разом.
Земля под ногами дёрнулась. Колени стали ватными. Желудок сжало; во рту ударил медный привкус. В нос метнулось: дым, полынь, конский пот, кислый запах старых досок.
Матвей попытался вдохнуть — и на миг воздух стал плотным, тяжёлым. В голове мелькнули обрывки: московская кухня, пятничная кружка, лицо Елены Павловны, пустой список звонков. Всё это отодвинулось, будто за тонкую ткань.
Навалилось другое: тёмный лес, низкое небо, собачий вой, холод, от которого ломит зубы.
Единственная мысль была звериная: не отпустить руку.
Мир качнулся ещё раз — уже мягче.
Под ногами оказалась подмороженная земля. Снег лежал крупой, тонким слоем на грязи; местами его сдуло до чёрного. Но в воздухе уже пахло старым снегом и талой водой — так пахнет конец зимы, когда ещё холодно, но земля уже начинает отходить.
Матвей рухнул на колени. Боль от удара была простой, настоящей — за неё он уцепился. Ладонь сорвалась с руки Лейлы, но он успел перехватить её запястье и сжал. Пальцы замкнулись крепко, скользко от пота.
Медальон в другой руке был горячий, почти обжигающий.
Лейла упала рядом на бок, на мокрую землю со снежной крупой. Она судорожно глотнула воздух — и закашлялась.
Матвей попробовал подняться и понял, что ноги не слушаются секунду?другую. В висках стучало. В груди было ощущение после бега.
И ещё — пустота, неприятная, новая: будто у него без спроса вынули часть сил. Он не знал, сколько именно взяли, но тело знало — взяли.
Он поднял голову.
Кедры стояли те же — только казались толще и старше. Соли по краю тропы не было видно: её смыло и вдавило временем. Медь под снегом не разглядишь. Лес вокруг был грубее по запаху и ближе по звуку; мир подошёл вплотную.
И перед ними — трое вооружённых мужиков с фитильными пищалями. Факел дрожал в руке одного; свет делал снежную крупу желтоватой.
— Стой! — рявкнул широкоплечий рыжебородый.
Он смотрел не только на лица — на швы курток, на ботинки, на ткань. Так смотрят на вещь, которая «не отсюда», даже если слов для этого нет.
— С места не шевелись! — добавил он, подняв пищаль выше. — А то в лоб дам. Ишь… вылезли.
Второй казак выругался и перекрестился, не отрывая глаз.
— Господи, — прошептал он. — Из?под земли… Это что ж такое…
Лейла попыталась подняться и поморщилась, прижимая ладонь к боку: рана напомнила о себе сразу.
— Погодь, Степан, — раздался другой голос.
Из?за кедров выступил человек в тулупе поверх полукафтана. Борода с седыми нитями, лицо обветренное. Но глаза…
Матвей видел их уже в коротких вспышках — на бересте, в видении, в собственном страхе. Теперь эти глаза смотрели живым взглядом.
Матвей на секунду перестал дышать.
— Отец… — сказал он.
Сергей остановился, всматриваясь так, будто боялся, что зрение обманет. Потом сделал шаг — и ещё один.
— Сын, — ответил он сипло, словно горло пересохло.
Он опустился на колени прямо в грязную снежную крупу и обнял Матвея так крепко, что у того хрустнули рёбра. Пахло дымом, мехом, лекарственными травами. Матвей уткнулся носом в тулуп. Воздух на секунду ушёл — и вернулся вместе с тем, что обожгло горло сильнее холода.
— Живой… — выдохнул Сергей и отстранился ровно настолько, чтобы увидеть лицо. — Глаза те же. И упрямство — тоже.
Матвей попытался улыбнуться. Получилось криво.
— Ты… другой, — выговорил он. — Будто тебя ветром обстригло.
Сергей коротко хмыкнул:
— Здесь ветер любит стричь.
Он не убрал руку с плеча Матвея. Потом перевёл взгляд на Лейлу.
— Это она? — спросил он тихо.
— Лейла, — кивнул Матвей. — Дочь Рустама.
На имени Сергей вздрогнул едва заметно — внутри что?то щёлкнуло. Потом собрался, стал жёстче.
— Ты ранена, — сказал он. — Покажи.
— Пройдёт, — отмахнулась Лейла, но голос выдал боль.
— Покажи, — повторил Сергей уже без просьбы, как человек, который отвечает за исход.
Степан поднял факел ближе, но пищаль держал так, чтобы поднять её мгновенно. Чуть поодаль стоял Ермак — крепкий, молчаливый. Он смотрел на чужаков пристально и хмуро, без суеты: ни страха, ни доверия.
Лейла неловко стянула куртку. Под правой лопаткой ткань была пропитана тёмным пятном.
Сергей разрезал рукав ножом по шву — аккуратно, не дёрнув. Рана была глубокая, бороздой; края темнели, словно прижжённые. Кровь схватилась коркой — холод сделал своё.
Сергей задержал руку над раной на секунду, сжал зубы.
— Жить будешь, — сказал он вслух, скорее чтобы собраться самому. — Двигайся осторожно.
Он плеснул из фляги тёплым настоем. Запах полыни и чего?то горького ударил в нос. Лейла дёрнулась, но стерпела. Сергей присыпал рану мелким порошком и наложил чистую тряпицу.
