— Шрам останется, — буркнул он. — На память. И не спорь со мной. Я тут один лекарь.
Лейла хмыкнула — бледная, упрямая:
— Значит, рука набита.
Сергей поднял на неё взгляд — короткий, прямой.
— Потом поговорим, — сказал он. — Сейчас — в острог. Тут вы на виду.
Он поднялся и только теперь заметил: медальон на его груди всё ещё светится. Сергей опустил глаза — и увидел в руке Матвея такую же медь, только с другим рисунком линий.
Две половины.
Сергей ничего не сказал. Просто отметил взглядом — и этим взглядом словно поставил точку: да, оно.
— Атаман, — сказал Сергей Ермаку. — Это мои. Без дурного.
Ермак фыркнул.
— Твои — так твои. Только, северянин, смотри.
Он кивнул на кедры, на грязный снег, на дрожащий факел:
— Тут людям и так страшно. Ежели выйдет беда — отвечать будешь ты.
— Знаю, — ответил Сергей.
***
До острога шли сперва вдоль реки, потом через лес. Снег под ногами то хрустел тонкой коркой, то расползался мокрой кашей по глине. Впереди шёл Степан с факелом, за ним Ермак, чуть в стороне — двое казаков. Замыкали Сергей, Матвей и Лейла.
Лес был густой, стволы стояли столбами. Вверху шипел ветер по хвое, внизу слышались шаги, хруст корочки да редкий щёлк ветки где?то в стороне — то ли зверь, то ли снег.
Сергей говорил тихо, чтобы слышал только Матвей:
— Запомни: здесь на слова смотрят после. Сначала — на руки. Кто воды принесёт, кто дрова подвинет, кто в грязь не брезгует. Не говори лишнего, пока не покажешь, что ты не барин с пустыми ладонями.
— Я умею читать, — так же тихо отозвался Матвей. — И писать.
— Это тоже умение, — кивнул Сергей. — Только верят не сразу. Сперва каша, баня и работа. Потом уже перо.
Лейла шла молча, бережно держась за бок. Сергей время от времени косился на её лицо — как человек, который считает дыхание не по словам.
В просвете между деревьями показались тёмные пики частокола.
— На вопрос «откуда» скажешь: «с севера», — продолжил Сергей. — Тут это многое объясняет. Про кедры никому. Про ваше время — тем более. Людям и так хватает: война, болезни, голод. Лишний страх им только в горло.
— А одежда? — тихо спросила Лейла, поддёргивая поверх своей куртки грубую рубаху, которую ей сунули у дозора, чтобы не пугать.
— Скажем: с севера, там так носят, — отрезал Сергей. — Важнее, как себя ведёшь.
Матвей слушал и запоминал не только слова — интонации. Внутри было странное: он одновременно шёл по мокрому снегу и сидел в архиве, пальцем вёл по припискам Северянина. Теперь эти приписки дышали рядом и говорили живым голосом.
Под ногами стало меньше белого, больше тёмной земли. Потянуло дымом. Донеслись человеческие голоса — сначала глухо, потом чётче. Где?то звякнул металл. Где?то тонко заплакал ребёнок.
Впереди вырос острог.
Высокий частокол из толстых брёвен, заострённых кверху. Башни по углам — тяжёлые, с крытыми дозорными площадками. Над воротами — помост; на нём двое часовых с копьями. Ворота — створка, тяжёлая, с поперечными брусьями и выжженным знаком, похожим на лист.
— Стой! — крикнули сверху. — Кто идёт?
— Степан с дозором! — рыкнул в ответ Степан. — Северянин с людьми!
— С какими людьми? — недоверчиво уточнили сверху.
Степан поднял факел выше, чтобы было видно лица.
— Если чужие — сам по башке получу! Открывай, Федька. Холода не ждут!
Караульный помолчал, всматриваясь. Потом отступил. Раздался тяжёлый скрип засовов, ворота пошли внутрь.
Матвей почувствовал, как дыхание сбилось. Переход ещё сидел в груди — как после болезни: вроде стоишь, а силы пока не «твои».
За воротами началась другая жизнь.
Кто?то тащил вёдра — вода плескалась через край. Женщина у корыта полоскала бельё, над руками поднимался пар. Двое мальчишек гоняли железный обруч; собака с выщербленным ухом пыталась его ухватить. От кузницы тянуло жаром и железом; горн дышал, кузнец бил молотом по раскалённой заготовке — звон отдавался в кости. Из длинной избы пахло щами и дымом; где?то у стены ругались, деля дрова.
Матвей выдохнул и понял, что до этого держал воздух.
— Глазами не хлопай, — вполголоса сказал Сергей. — Сейчас вы для них странные. Странность лечится работой.
К ним подошла крепкая женщина с подоткнутой юбкой и руками в муке. Лицо усталое, но живое, глаза цепкие.
— Серёжа, — сказала она без церемоний. — Это кто такие?
— Издалека, Марфа, — ответил Сергей. — С севера. Лейла — лекарка. Матвей — писарь. Наши.
Марфа смерила Лейлу взглядом — от головы до ног, задержалась на повязке под лопаткой, потом посмотрела на Матвея.
— Лекарей мало, писарей ещё меньше, — резюмировала она. — В баню их сперва. Потом ко мне. Пусть пар отойдёт, а то вы как из воды вынутые.
Матвей хотел сказать что?то «правильное» — и промолчал. Сейчас это было лишним.
Сергей взял его за локоть крепче.
— Сначала тепло, вода и еда, — сказал он. — Потом разговоры. И запомни: тут всё начинается с малого.
Он обернулся на двор. Острог жил: дети, лошади, женщины, мужики, дым. Всё то, ради чего, по большому счёту, и стоило когда?то сделать шаг в круг кедров.
Теперь в этом дворе был и его сын.
Сергей позволил себе короткую роскошь — вдохнуть глубже и отметить: в этот миг он жив.
Потом толкнул дверь и повёл их внутрь.
Глава 6. Испытание топором
Сначала ударил запах.
Сырая овчина, дёготь просмолённых брёвен, копоть очагов, кислый пот. И сквозь эту тяжесть — тонкая, почти неприличная сладость свежей хлебной корки.
Факелы, воткнутые в частокол, рвали стены тенями. Острог гудел: лошади фыркали у коновязи, кто?то хохотал у костра, где?то плакал ребёнок, на дальних стенах перекликались собаки.
Они шли за Сергеем по утоптанной полосе между избами. Снег таял, смешивался с помоями и навозом, чавкал под ногами и лез под подошвы. Холод подбирался к щиколоткам, как вода в сапог.
Матвей машинально сунул пальцы в карман — туда, где годами жил телефон. Пусто. Некому мигнуть, нечему дрогнуть, некуда спрятать взгляд.
От этого стало по?настоящему страшно: дальше только руки.
У одной из изб мужчина рубил дрова. Топор входил в мёрзлую чурку с влажным хрустом, щепа летела веером.
— Дай, — вырвалось у Матвея раньше, чем он успел понять, зачем.
Казак отступил и протянул топор. Рукоять оказалась толстой, шершавой, сразу потянула вниз.
Первый удар вышел на упрямстве. Полено лопнуло, брызнув щепой. На втором топор отскочил и звякнул о сучок. На третьем рукоять вывернула кисть; в основании большого пальца полоснуло болью. Кожа уже собиралась в будущий мозоль.
— Будет, — сказал кто?то сзади.
Степан возник так, будто его вытолкнули из сумерек: низкий лоб, шрам на подбородке, спокойные руки.
— Не ломайся в первый день, — буркнул он. — Останемся и без писаря, и без дров.
Матвей стиснул рукоять, но чужой век тянул топор вниз, будто проверял. Пришлось отдать.
— Руки огрубеют, — добавил Степан уже тише. — Тут быстро учит.
Он подхватил топор одним движением — и дерево снова застонало под лезвием.
Матвей пошёл дальше, стараясь не тереть ладонь: боль была маленькая, но обидная. Вокруг дрожали звуки — чавканье грязи, звон у кузницы, ругань, лай. За стенами тянулся вой: волки отвечали псам.
Изба атамана стояла ближе к середине. Толстые брёвна, потемневшие до чёрного. Над входом — грубый крест, рядом прибита волчья голова.
Два знака рядом. Два способа держать страх.
Сергей откинул тяжёлый войлочный полог. Изнутри выкатился жар.
Печь топилась по?чёрному. Дым клубился под низким потолком, цеплялся за балки. Стены внутри были закопчённые, гладкие от рук. В железных подставках дрожали огоньки лучин. В углу теплилась лампада.
На широком столе лежали сабля в потёртых ножнах, колесцовый пистоль, карта, нацарапанная углём на шкуре.
Ермак поднял голову.
Широкие плечи, тяжёлая шея, руки в рубцах. Нос криво сросся после удара. Глаза — карие, прищуренные — цепляли за лицо так, будто проверяли: не врёшь ли ты себе.
— Северянин, — сказал он низко. — Твой?
— Мой, атаман. Матвей. И Лейла с ним. Так спокойнее: муж да жена — вопросов меньше, — ответил Сергей ровно.
Ермак поднялся. Двигался он мягко для своей тяжести.
— Глаза твои, — сказал он, разглядывая Матвея. — Упрямые.
Перевёл взгляд на Лейлу.
— В девке кровь мешана. Крещёные?
— Да, — ответил за обоих Сергей.
— Крест носите?
Матвей замялся.
— Нет, — честно сказал он. — В детстве…
— Дальше не надо, — отрубил Ермак. — Тут крест — знак. Чтоб свои сгоряча не порезали. С Богом потом разберётесь.
Он стянул с шеи медный крест на ремешке и вложил в ладонь Матвею. Второй, поменьше, снял с гвоздя у иконы и протянул Лейле.
— Носить. Не снимать, — сказал он. — Под моей рукой ходите. И под моим судом. Продашь — повешу. Хоть ты северянина сын.
Холодный металл лёг на кожу тяжёлым пятном.
— Понял, — выговорил Матвей.
— Понимать потом станешь, — буркнул атаман. — Сейчас пей.
Он плеснул мутного хлебного вина в деревянные кружки и протянул.
Матвей глотнул — обжёг горло, слёзы выступили сами.
Из тени поставили миску с похлёбкой: мясо, крупа, жир. Запах ударил в живот, и тот сжался от голода.
Ермак отломил хлеб, пожевал, глядя прямо в Матвея.
— Скажи, — велел он. — В твоём времени Русь?то стоит?
Матвей проглотил, отпил ещё чуть — уже осторожнее.
— Стоит. Большая. До самого Ледовитого. Города высокие. Сибирь — своя.
— Государь есть? — прищурился Ермак.
Матвей подбирал слова, чтобы не ляпнуть лишнего.
— Есть главный. Его выбирают. Не по крови одной.
— Выбирают, — хмыкнул Ермак. — Значит, спорят до хрипоты.
— Бывает, — ответил Матвей. — Но выбирают.
На лице атамана мелькнуло что?то похожее на облегчение — без мечтательности, как отметка: «дело не зря».
— Ладно, — сказал он и стукнул кружкой о стол. — Дьяк мой помер. Бумаги вести некому. Будешь писать. Корм — с моего стола, доля — в добыче. Ладно ли тебе?
Матвей услышал собственный голос как чужой, но слово вышло твёрдо.
— Ладно.
Ермак кивнул.
— Избу дам. Тесную, да сухую.
И добавил, не глядя на Лейлу:
— А жена твоя одна по острогу пусть не ходит. Мужики у меня держатся, да год без бабы — дурное дело.
— Понимаю, — сказал Матвей.
Лейла промолчала. Только чуть подняла подбородок, и Матвей почувствовал рядом её упрямство — тихое, тяжёлое.
***
Их изба оказалась тесной и тёмной. Одна комната на всё. Окошко — квадрат бычьего пузыря, мутный глаз, в который снег давит снаружи. Стоит растопить печь — дым собирается под потолком, щиплет глаза и саднит горло.
Сергей орудовал у печи уверенно, без суеты.
— Береста сперва, потом щепа, — говорил он, укладывая. — От толстого огонь не возьмётся. Воду — пока до ключа. Соль — в мешочек. В избе ночью не держать: мышь сожрёт. За острогом ночью не шастать: волк там или человек — разницы мало.
Он приподнял деревянную заслонку в потолке. Чад нехотя потянулся вверх, по щелям. Дышать стало легче.
— Запомни, — сказал Сергей. — Задвижку забудешь — к утру глаза будут, будто всю ночь плакал. А я рядом не всегда.
Лейла мыла руки в тёплой воде. Кожа сперва болела, потом оттаивала. Тёрла мылом тщательно, по привычке: каждый палец, под ногтями. Вода темнела, пахла дымом и чужой жизнью.
Матвей спросил тихо:
— Злишься?
Лейла не оторвалась от пальцев.
— На грязь — да. На холод — да. На то, как говорят «так надобно», — тоже. На тебя — нет. Я сама пошла.
Он сглотнул.
— Я боюсь, — признался он. — Что не смогу… если придётся. Убить.
Лейла вытерла ладони о тряпку и посмотрела прямо.
— Ты не обязан уметь сразу, — сказала она. — Но если выбор станет простой, не стой. Потом будет тяжко. Тогда — просто делаешь.
Ему не стало легче, но слова легли туда, где можно опереться.
Ночь вышла длинной. Лавка жёсткая — спина это запомнила сразу. Солома кололась. Мыши шуршали в углах. Дым держался под потолком и к утру оседал тонкой копотью на всё.
Сон приходил кусками: мама на кухне, яблоня во дворе архива, зелёный абажур в читальном зале. В каждом обрывке кто?то звал по имени. Матвей просыпался, нащупывал Лейлину руку — тёплую, живую — и снова проваливался.
***
Утро началось с молитвы. Ермак сам читал «Отче наш» — хрипловато, но уверенно. Мужики перекрещивались, подхватывали слова. Матвей путался в жестах, сбивался. Кто?то тихо фыркнул.
Ермак бросил взгляд — и фырканье исчезло.
— Научится, — буркнул атаман. — Хоть сперва головой.
После молитвы Степан отвёл Матвея в дьячью каморку — тесный закут за перегородкой. Пахло кожаными сумами, берестой, затхлой бумагой.
— Твоё, — сказал Степан, кивнув на свёртки. — Пищаль тебе в руки не дам. Букву берегу. Писать будешь: сколько муки, сколько пороху, сколько стрел. Раз в неделю — к атаману. С мелкой недостачей он обругает. С крупной — не станет говорить.
— Понял, — сказал Матвей.
Степан ткнул пальцем в угол.
— Уголь там. Перо потом сыщем. И записи не оставляй на виду: любопытных много.
Он ушёл.
Цифры и строки оказались привычнее всего вокруг. «Пуд муки», «полпуда соли», «фунт пороха». Рука нашла ритм. Память искала клавиши, но пальцы держали уголь. На краю одной бересты Матвей вывел: «День первый. Дышим».
Лейла к тому времени уже стояла у Марфиной печи. Держала роженице спину, мыла руки тёплой водой из чугунка и говорила ровно:
— Дыши. На меня гляди. Сейчас больно. Потом отпустит.
Марфа распоряжалась с другой стороны:
— Ноги не жми! Дитю дорогу зажмёшь. Тряпку чистую бери. Не ту, что по полу волокла.
Матвей слышал это через стену, и в груди поднималось странное чувство: мир идёт дальше, даже если тебе страшно.
***
Тревога настигла ночью.
Сначала гулкий колокольный звон — три удара, пауза, ещё три. Потом крик во дворе и бегущие ноги. Засов на их двери взвыл и вылетел; доска дёрнулась, открывая тёмный проём.
В избу ворвался холод — и человек.
Молодой, в кожаном доспехе, перепачканный кровью, с саблей в руке. Дыхание рваное. Глаза бешеные. Он не разбирал, кто перед ним: ему надо было рубить.
Матвей вскочил, заслонив Лейлу, и схватил со стола хлебный нож. Шагнул навстречу и полоснул по плечу нападавшего. Мех и кожа разошлись, кровь сразу вышла ярко.
Тот взревел и ударил рукоятью сабли.
Удар пришёлся Матвею в висок. В глазах хлопнуло белым. Он рухнул на пол, прикусив щёку; во рту вспыхнул вкус железа.
Нападавший уже разворачивался к Лейле.
У печи стоял топорик для лучины. Лейла схватила его и подняла. Сабля ушла на неё, царапнула косяк, подняв щепу.
Матвей, ловя воздух, нащупал рядом тяжёлое и сжал. Топор. Он поднялся на колено и ударил — без замаха, снизу, в тесноте. Первый удар сорвался по коже и ремням, только разодрал. Воин дёрнулся и повернулся к нему полностью.
Матвей ударил второй раз, всем телом. Лезвие вошло у шеи, между кожаными полосами.
Сабля выпала с тупым стуком. Молодой мужчина постоял миг, глядя на Матвея пусто и не веря, потом сложился на пол.
Матвей отшатнулся к стене. Топор вывалился из пальцев и звякнул.
