Лейла подскочила к нему.
— Матвей! Слышишь?
Он видел, как шевелятся её губы, но звук доходил не сразу. Потом вернулся — как вода, если открыть кран.
В дверях уже был Сергей.
— На улицу, — сказал он ровно. — Тут не стой.
Сергей подхватил Матвея под локоть и вывел во двор. Холодный воздух резанул лёгкие. Желудок поднялся сам: Матвея вывернуло на коленях. Его трясло мелко, до зубов.
Рядом присел Степан.
— Так и бывает, — сказал он просто. — В первый раз.
Матвей вытер рот тыльной стороной ладони. Рука дрожала.
— Это пройдёт?
Степан помолчал.
— Трясти перестанет, — ответил он. — А помнить будешь. Ничего.
В избе Сергей уже грел воду. Пар поднимался к копчёному потолку.
— Иди, — сказал он, когда Матвей вернулся, пошатываясь. — Руки.
Он сунул Матвею пригоршню тёплой золы.
— Три раза до красна. Не жалей. Потом чистым вытри.
Матвей тёр ладони, пока кожа не заныла. Под ногтями уходили тёмные полоски. Вода в лохани становилась мутно?розовой. Когда он вытер руки холстиной, они показались чужими — и всё же своими.
Сергей посмотрел на пальцы и сказал коротко:
— Завтра писать будешь. Живём дальше.
Матвей кивнул, хотя внутри всё ещё стояло лицо на полу.
Ночью сон приходил урывками. Стоило закрыть глаза — возвращались удар, хрип, звук упавшей сабли. Он просыпался с зажатым криком, нащупывал Лейлину руку, держался за тепло и шептал в темноту:
— Я живой. Я.
***
Утро пахло порохом и сырой кожей.
На площади считали убитых. Своих — пятнадцать насмерть, трое лежали «на исходе». Чужих — больше. Мужики латали стены, затаскивали брёвна к частоколу. Мальчишки бегали с вёдрами. Женщины стелили холсты на тех, кого уже не поднимут.
На печи у кого?то сушилась яблочная кожура — тонкие корочки висели рядом с мокрой одеждой, смешно и не к месту.
Ермак подошёл к Матвею, который стоял в стороне, ещё не понимая, куда себя деть.
— Убил? — спросил он без ярости.
— Да, — хрипло ответил Матвей.
Ермак кивнул.
— Жену прикрыл. Верно.
Он посмотрел Матвею прямо в глаза.
— Теперь ты наш, грамотей. Гостем не считайся.
Тяжёлая ладонь легла на плечо. По рядам казаков прокатился глухой звук: кто?то коротко присвистнул, кто?то кивнул.
Степан сунул Матвею деревянную кружку.
— Пей, — сказал он. — Горло смочи.
Хлебное вино снова обожгло, но внутри стало чуть ровнее: мир не стал понятным, зато перестал отталкивать.
Днём всё выглядело почти как вчера: дрова, кони, вода, береста. Только Матвей уже ощущал, как на него смотрят иначе. Теперь — как на своего. На того, кто заплатил.
В каморке Матвей снова взял уголь. Пальцы помнили тяжесть топора, и первая строчка дрогнула, оставив кляксу. Он выровнял руку.
На обороте бересты, в углу, медленно вывел:
«Сегодня убил человека».
Помолчал и дописал ниже:
«Живы».
К вечеру Лейла вернулась от Марфы уставшая до дрожи.
— Здесь день не кончается, — сказала она, садясь на лавку. — Всё время кто?то орёт, рожает, плачет, ругается. И снова берутся за дело.
Матвей посмотрел на её плечо — она держалась, но лицо было серое.
— Ляг, — сказал он. — Я печь подкину.
Она кивнула и легла, не раздеваясь до конца.
На четвёртое утро, подкидывая лучину, Матвей поймал себя на мысли: три дня после перехода минули. Если рвануть назад к реке, к кедрам… может, ещё возможно.
Мысль вспыхнула и погасла, не успев стать планом. Ноги сами пошли не к воротам, а к дьячьей каморке.
Они остались, хотя уйти могли. Уже зацепились здесь делом, чужими судьбами и своей кровью.
У стены острога, под снежной коркой, торчал тонкий саженец яблони. Матвей задержал взгляд на секунду и подумал: весной она либо выживет, либо нет — как всё тут.
Глава 7. Невидимый враг
Снег за окном валил косо и густо, будто кто?то наверху прочёсывал серое небо железным гребнем. В избе Марфы?повитухи стоял такой жар, что дыхание липло к горлу. Печь ревела, котлы шипели, пар стлался под потолком, смешиваясь с запахом трав, дыма и женского пота.
— Ой, дурында… — Марфа щёлкнула девке по пальцам. — Эту холстину вон туда. На пол падала.
Девка молча подхватила с лавки чистую тряпицу и положила её на доску у печи — высоко, чтобы не цепляли юбками и сапогами.
На лавке у стены лежала молодая баба. Рубаха задрана на раздутый живот, лицо выбелило, под глазами синели тени. Волосы прилипли ко лбу, и на каждом выдохе вырывался глухой стон.
От этих стонов у Лейлы внутри всё стягивалось: знакомая грань, когда женщина уже не просит — держится.
Лейла закатала рукава. Вода в кадке была тёплая и мутная. Руки у женщин вокруг — жилистые, с трещинами, с чёрными полумесяцами под ногтями. Руки Марфы — такие же.
Её собственные ещё помнили перчатки и белый свет — и этот разрыв резал почти телом.
Лейла подняла глаза на котёл.
— Подвинь ближе к огню, — сказала она Марфе. — Пусть выйдет на ключ.
Марфа дёрнулась, будто её толкнули.
— Вода и так горячая, — буркнула она. — Чего её гонять? Бог воду дал — и чистой дал. Бабка моя без всяких кипятков пол?острога приняла.
Лейла не стала спорить словами. Шагнула к печи сама, придвинула котёл так, чтобы пламя лизало днище, а не грело воздух, подложила щепы. Котёл отозвался тяжёлым бульканьем.
Девка?помощница переминалась у порога.
— Руки у меня чистые, — оправдывалась она. — Я токмо во двор…
— Во дворе грязь честная, — отрезала Марфа, не глядя. — В избе — липкая. Подай лучше соли.
Полог на двери дёрнулся. В избу протиснулся Богдан Брязга — широкий казак с вечной складкой недовольства у рта. Снег на плечах уже таял, вода капала на пол.
— Гляди?ка, — протянул он, — опять колдуешь у печи. Скоро скажешь: и воздух кипятить надобно.
У стены кто?то хмыкнул, другой перекрестился.
Лейла не повернулась к нему. Она смотрела на роженицу: губы посинели, пот катился по вискам, глаза уходили в тусклое.
— Держи ей голову, — сказала она Марфе. — И глоток дай.
— Слыхал? — Богдан не унимался, но голос у него уже был ниже. — Руки скоблить, тряпки беречь… Срам один, всё не по?нашему.
Марфа подняла взгляд и отрезала:
— Брязга, дверь прикрой. Дует. Мне тут твой язык не помощник.
Богдан сжал губы, но полог подтянул. На роженицу он глянул мельком — и тут же отвёл глаза: страх там у него был настоящий.
Котёл зашумел и вышел на ключ. Пар пошёл стеной. Лейла сунула руки под обжигающую воду — до запястья. Боль была такая, что на секунду темнело в глазах.
Она вычистила ногти щепкой, не давая себе дёрнуться, вытерла ладони чистой холстиной и отложила её туда, где никто не наступит.
Марфа, не говоря лишнего, сгребла с лавки грязную тряпку, свернула комком и сунула в отдельный мешок. Сделала это спокойно, без объяснений — просто поменяла порядок.
Роды тянулись, как тугой ремень. Женщина то стонала, то проваливалась в вязкую темноту между потугами. Лейла и Марфа работали рядом: одна держала, подстраховывала, вторая принимала, перехватывала, когда надо. Девка подносила воду и не лезла со словами.
— Дыши, — сказала Лейла роженице. — На меня гляди. Вот так.
И сама дышала вслух, чтобы держать ритм на двоих.
Когда ребёнок наконец выскользнул на свет, жар в избе будто стал плотнее. Мягкое тельце, синюшная кожа, губы дрожат.
Лейла протёрла рот и нос, коротко провела пальцами по груди — без нежности, коротко.
— Давай, — сказала она ровно. — Давай.
Тонкий сиплый крик разрезал пар. Роженица всхлипнула и заплакала — уже живым плачем. Ребёнка положили к груди; он ткнулся неуклюже, зашевелил губами.
Женщины вокруг загудели. Кто?то перекрестился, кто?то выдохнул, словно сам родил.
Марфа тяжело села на лавку и вытерла лоб тыльной стороной ладони.
— Ну вот, — сказала она и сплюнула в сторону, будто кому?то невидимому под ноги. — Живы оба.
Лейла присела рядом, чувствуя, как дрожат руки — уже не от жара, от того, что стало можно дышать.
— Успели, — сказала она.
Марфа глянула на котёл, на доску с чистыми тряпицами, потом на Лейлу.
— Завтра ещё одна на сносях, — бросила она. — Котёл оставь. Сгодится.
У крыльца Богдан нарочно повернул голову и громко сплюнул на снег.
— Много ума, — проворчал он. — Только гляди: не переверни всё в избе вверх дном. Баба родит — бог дал. Баба помрёт — тоже бог взял.
Марфа ответила спокойно, как обычно велела тряпки:
— За моих баб я сама ответ держу. А ты лучше у своей ямы порядок наведи. От твоего ведра и травы горчат.
Богдан открыл рот, встретился с её взглядом и ушёл, ворча под нос.
Лейла вышла на крыльцо. Морозный воздух ударил в лёгкие приятно, как лекарство. Пар из?под полога тянулся следом тонкой струёй и сразу рвался ветром.
***
Через пару дней за Марфой прибежали уже не соседки, а сам Пашка Лапотник. Его хату знали все: под одной крышей — дети, куры, тряпьё на печи.
Он влетел, будто за ним гнали.
— Марфа! — голос сорвался. — Беда… Малышка?то… вчера скакала, а ныне горит и… — он мотнул головой, не находя слов. — Пьёт — и обратно. Помоги. Что скажешь — сделаем.
Лицо у него было серое, глаза круглые.
Марфа уже тянулась к мешку с травами, но увидела Лейлу в дверях. Та стояла тихо, словно и не уходила.
— Веди, — сказала Лейла.
Лапотник сглотнул и кивнул.
В его избе стоял тяжёлый, кисло?сладкий дух болезни. На печи метался худой ребёнок — года три, не больше. Лицо обтянуло, глазницы огромные и блестящие. Под ним всё было мокрым, запах бил в нос так, что у Лейлы свело желудок.
Она села на край печи, положила ладонь на живот: сухая горячая кожа, дыхание частое, поверхностное.
— С какого времени? — спросила она.
— Со вчерашнего вечера, — пробормотала мать. — Сначала жарок… потом понесло… А нынче совсем худо.
Лейла оглянулась.
Ведро стояло у двери, почти упираясь в угол, где в полу темнела щель. Оттуда тянуло сыростью и отхожим смрадом.
Лейла стиснула зубы.
— Позвали поздно, — сказала она тихо. — Я попробую. Но вы делайте, что скажу, не споря.
Мать вцепилась в её рукав.
— Спаси… — прошептала она.
Лейла кивнула. Дальше слова были лишние.
Они работали час, потом ещё. Лейла поила ребёнка по капле, считала про себя, ловила паузы между рвотой, держала голову, чтобы не захлебнулся.
Марфа делала своё — примочки, травы, шёпот; не ради колдовства, ради ритма: чтобы не сбиться, когда руки устали. Одна тряпка сползла с печи — Марфа поймала её на лету и швырнула обратно, выше, не глядя.
Ребёнок всё равно уходил. Дыхание стало рваным, с провалами. В какой?то момент он перестал дёргать руками. Грудь поднялась раз, другой — и замерла.
Марфа положила ладонь ему на грудь, подержала и сняла.
— Всё, — выдохнула она. Перекрестилась быстро и тяжело. — Отошёл.
Мать завыла — не голосом, всем телом. Этот вой ударил Лейле в виски и в грудь. На секунду захотелось выбить плечом дверь и провалиться в снег, чтобы не слышать.
Марфа крепко взяла Лейлу за плечо.
— Пошли, — сказала она тихо.
И потянула к выходу так, что спорить было некогда.
На морозе воздух резанул лицо. Белый свет снега обжёг глаза. Крик из избы ещё держался — глухо, через стены.
Лейла уставилась в сугроб.
— Я делала всё, что знала, — сказала она хрипло. — И всё равно не удержала.
Марфа поправила платок, словно тот душил.
— Делала, — сказала она. — Позвали, когда хворь уже по костям пошла. Тут хоть травы мои, хоть твои ухватки — поздно.
Лейла молчала. Горло сжалось так, будто там стояла вода, которую не проглотишь.
— Святых тут нет, — продолжила Марфа. — Мы — бабы. У нас руки да голова. Сегодня не вышло. Завтра выйдет, если раньше прибегут. Поняла?
Лейла кивнула, не поднимая глаз.
***
Вечером Лейла растопила баню. Хотела — для всех, вышло — для себя. Когда женщины ушли, оставив пар и мокрые следы, она осталась. Прикрыла дверь, подкинула полешко.
Пар висел под потолком густо. Полок был горячий и шершавый. Лейла села на нижний, обхватила колени и не могла ни заплакать, ни выдохнуть до конца.
В Москве после таких смен были коридоры, белый свет, чей?то чай и чьё?то плечо рядом. Здесь — только дерево, смола и сердце, стучащее в горле.
Она уткнулась лбом в ладони. Перед глазами стояли остекленевшие глаза ребёнка и сухая кожа под пальцами.
— Этого мало, — прошептала она в жаркий полумрак.
Плакала тихо, упрямо, пока не стало пусто и ровно. Потом вытерла лицо грубым полотенцем и встала.
Смахнула с полка липкую копоть. Провела тряпкой по полу — движение за движением, чтобы руки не разъехались. Спина тянула, плечи ныли, но хоть что?то поддавалось.
— Завтра, — сказала она вслух. — В следующий раз — раньше.
***
«Завтра» пришло на третий день.
В дверь их избы загрохотали так, будто бьют в щит.
— Лейла! — кричали снаружи. — Вставай! Марфа велела звать!
Лейла выскочила, накидывая тулуп. У порога топталась девчонка лет двенадцати, перепуганная до икоты.
— Матке худо, — выдавила она. — И сестрёнке. Живот крутит, жар. Марфа сказала — бегом.
В хате было всё то же: печь, лежанка, запах страха. Но девочка на печи ещё держалась: щёки горели, глаза блестели, губы дрожали — в ней была сила. Она ворочалась, хныкала, отталкивала мамины руки.
— С утра, — торопливо говорила мать. — Сразу к Марфе. Та сказала — к тебе. Я прибежала.
Марфа мелькнула у двери, отряхивая снег с рукавов.
— Правильно, — сказала она коротко. — Раньше хватились — больше толку.
Дальше всё пошло быстро, без кругов. Лейла показала матери, куда оттащить ведро, чтобы не стояло у щели. Марфа, ворча для вида, сама подхватила его и унесла подальше.
Лейла села к ребёнку.
— Держи ей голову, — сказала она матери. — И не тряси.
Поили по глоточку. Обтирали тёплой водой. Марфа растирала ступни грубой солью и бормотала своё — чтобы не сбиться.
Прошёл час, потом ещё немного. Жар у девочки не ушёл сразу, но перестал нарастать. Дыхание стало ровнее, не рвалось.
В какой?то момент она тяжело вздохнула и провалилась в сон — глубокий, вязкий.
— Уснула… — прошептала мать, словно боялась спугнуть.
Лейла приложила тыльную сторону ладони к лбу ребёнка, потом к своей щеке. Горячо, но уже терпимо.
Марфа выпрямилась и сказала так, чтобы услышали все у двери:
— Жить будет.
Они вышли на крыльцо. Люди столпились, вытянули шеи, глядели в лица, будто там написан ответ.
— Жива, — громко сказала Марфа. — Потому что не ждали до ночи. Потому что делали, как велели. Кто хочет спорить — выходи.
Она задержала взгляд на Богдане.
Богдан стоял в первом ряду. Лицо стянутое, глаза бегают. Он поёрзал, будто земля под ногами стала хуже.
— Раз жива — и ладно, — выдавил он наконец. — За своей водой… пригляжу.
— Пригляди, — бросил кто?то из мужиков. — А то глядишь, и ты сам от своего ведра сляжешь.
Фрол шагнул к крыльцу и, не глядя по сторонам, вымыл руки в тёплой воде — неумело, зато старательно. За ним, помявшись, двинулся второй, третий.
Кто?то остался стоять с сжатым ртом, показывая своё упрямство, но толпа уже сместилась.
