Они посидели ещё немного. Потом разошлись — каждый в свою ночь.
Перед уходом Рябинин задержался у двери и сказал негромко:
— Начнёт кто?то продавать «безопасность» и «гарантии» — звони. Я умею говорить с такими спокойно.
Саша кивнула.
— Хорошо.
Орлова на пороге сказала:
— Завтра будет хуже. Послезавтра — тоже. Это нормально. Главное — ты не одна.
И ушла.
Кирилл затянул шарф и спросил уже в коридоре:
— А Семён… он правда там сидит?
Саша ответила честно:
— Он сидит там, где надо. А нам — идти своим шагом.
Когда за последним закрылась дверь, в номере остался порядок, в котором можно жить.
Саша подошла к окну. Между кирпичной стеной соседнего дома и низкими облаками оставалась узкая полоска неба.
В ней медленно плыли жёлтые огни — отражения города в мокром воздухе.
Саша вернулась к столу и закрыла тетрадь ладонью.
В коробке лежали береста и медь — память и граница.
В кармане была визитка Воронова: мокрый картон с чужим именем.
В голове стояли слова Матвея — сухие, без украшений.
Саша поставила на стол мамину «пятничную» кружку и сказала в пустую, тихую комнату:
— Ладно. Люди были. Запись есть.
Она пододвинула тетрадь к краю стола, чтобы утром не искать, и выключила лампу.
Пошла умываться, не включая яркий свет.
Утром придётся встать и сделать то, что умеешь.
Перед уходом Рябинин задержался у двери и сказал негромко:
— Начнёт кто?то продавать «безопасность» и «гарантии» — звони. Я умею говорить с такими спокойно.
Саша кивнула.
— Хорошо.
Орлова на пороге сказала:
— Завтра будет хуже. Послезавтра — тоже. Это нормально. Главное — ты не одна.
И ушла.
Кирилл затянул шарф и спросил уже в коридоре:
— А Семён… он правда там сидит?
Саша ответила честно:
— Он сидит там, где надо. А нам — идти своим шагом.
***
Когда за последним закрылась дверь, в номере остался порядок, в котором можно жить.
Саша подошла к окну. Между кирпичной стеной соседнего дома и низкими облаками оставалась узкая полоска неба.
В ней медленно плыли жёлтые огни — отражения города в мокром воздухе.
Саша вернулась к столу и закрыла тетрадь ладонью.
В коробке лежали береста и медь — память и граница.
В кармане была визитка Воронова: мокрый картон с чужим именем.
В голове стояли слова Матвея — сухие, без украшений.
Саша поставила на стол мамину «пятничную» кружку и сказала в пустую, тихую комнату:
— Ладно. Люди были. Запись есть.
Она пододвинула тетрадь к краю стола, чтобы утром не искать, и выключила лампу.
Пошла умываться, не включая яркий свет.
Утром придётся встать и сделать то, что умеешь.
