Пролог
Как сладко мы живём и как часто не замечаем этого. Свет льётся нам в окна, но мы зашториваем их, меняя ночную свободу на тусклый свет электрической лампы.
Мы чем-то похожи на кротов, которые сидят под землёй и радуются, что они там: внизу безопасно, всё знакомо. А что наверху? Опасность, неизвестность, смерть. Зачем кроту всё это? Он лучше съест пару червей из своих запасов да пророет ещё несколько ходов в своём и без того запутанном подземном лабиринте.
Так же и мы. Разница в том, что крот живёт так из поколения в поколение, ничуть не раскаиваясь в своём образе жизни, а к человеку раскаяние приходит на закате дней. Тогда он начинает убиваться, страдать, молить Бога дать ему ещё один шанс начать всё сначала… Мы слишком поздно понимаем, что Жизнь – река, что вечно стремится вперёд и никогда назад. Зато, осознав сей весьма несложный постулат, мы успокаиваемся и, словно кроты, возвращаемся туда, откуда пришли.
В Смерть.
1.
Я копал уже очень долго и устал. Теперь я хочу домой, съесть что-нибудь вкусненькое и завалиться спать. Эх, хорошо бы было! Особенно поспать. Я сегодня слишком много копал. Да… Но ведь не дадут поспать дьяволята! Эх, жизнь! Но деваться некуда – иду домой.
Но постойте. Я же не представился. Вот дурья башка! Меня зовут Джиндекс. Джад Джиндекс. Я – крот. Ох, скорей бы дойти до дому…
2.
Вот я и дома. Знакомьтесь. Это моя жена Джинджер.
— Дорогой, почему ты так поздно?
— Я сегодня очень много копал, дорогая. Не могла ли бы ты приготовить мне что-нибудь на ужин?
— Конечно, дорогой, подожди немного.
Сижу, жду. А так спать хочется, гораздо больше чем есть. Так и засыпаю в кухне на табурете.
Чёрт возьми! Кто меня дёргает за усы?! Ох, не дадут поспать по-кротовски! Детки. Не заставили себя долго ждать. Это Мэтью (весь рыжевато-шоколадный, в шерсти комья земли и грязная лапа толкает меня), рядом Джесси (она слева – дёргает меня за усы), сзади крутится Марк (большой чёрный кротяра, я подозреваю, что это не мой сын – в славном роду Джиндексов никогда не было больших чёрных кротов) а за ними ещё целая свора (вот нарожал-то на свою голову) маленьких, вертлявых кротиков. И каждый из них стремится меня потискать, ущипнуть, обнять, укусить…
— АААА!!! Джиндж! Я больше не могу! Где ты бродишь? Где мои черви?! Я хочу есть и спать! Я целый день работал! Неужели не понятно?!
— Сейчас, сейчас милый, я ищу самых жирных и вкусных червячков для тебя.
— Не ищи ничего! Бери любых! Я очень хочу есть.
— Уже бегу, Джад, уже бегу… Подожди секундочку.
Опять ждать. А эта свора просто дикость какая-то, ощущение, что маленькие коготки стараются разорвать тебя на части, взять на память кусочек божества. Приятно, конечно, чувствовать себя Богом, но… Не такой ценой!
— Джиндж!!! Боже мой!!! Ты там скоро?!!!
— Сейчас, — слегка раздражённый голос, — Уже иду. Успокойся.
Нет, хорошо, что я копаю путь наверх, я так хочу увидеть Небо… И я не могу больше здесь жить!
Но входит Джиндж с огромным блюдом полным свежих, вкусных дождевых червяков. Я беру одного, второго, третьего, медленно прожёвываю, впитывая в себя весь их вкус, и, удовлетворённо проглотив пищу, тянусь за следующей порцией.
— Спасибо, Джинджер, — она покрывается алым и мне это безумно нравится.
— Не за что, Джад. Если ты наелся, идём спать.
«Спать», — повторяю я как робот и иду за своей любимой в нашу уютную спаленку. Засыпаю сразу, как только касаюсь усталой головой любовно взбитой подушки, хранящей ещё тепло и нежность родных лап. Чувствую на себе взгляд Джиндж. Любящий, всепрощающий взгляд – взгляд матери. Она улыбается, чему-то кивает головой и тихо, стараясь не разбудить, выходит из комнаты. Я понимаю. Детям она нужнее. А мне, в принципе, всё равно: мне снится Небо…
3.
Опять утро, опять надо идти копать. Всегда надо идти копать. Мне совсем не хочется вылезать из своего уютного убежища, одеяльной норки, но я хочу увидеть небо. Значит, мне нужно идти.
Нехотя вылезаю из-под одеяла и тихонько, как вор, прошмыгиваю на кухню в надежде не разбудить весь дом тяжёлой поступью по старым половицам.
Джиндж уже проснулась. Как всегда (свежая, чистая, красивая) она стоит у плиты, колдует над завтраком. Как жаль, что со всем этим скоро придётся расстаться: жена не понимает, что такого там, наверху, и зачем мне смотреть на небо. Да я и сам, чёрт возьми, порой не понимаю этого.
— Есть будешь?
— Конечно, дорогая.
— Тогда ешь, пока не остыло. Сегодня опять поздно?
— Да, наверное. Не жди меня, ложись спать.
— Хорошо, милый.
Мы оба знаем, что она будет ждать, и глаз не сомкнёт, пока не услышит заветный щелчок ключа в замочной скважине. Я знал это, клянусь своим именем. Я всегда это знал. Так было всегда. Но, надеюсь, всё скоро изменится. Навсегда.
Поцеловав и поблагодарив Джинджер, я ухожу через задний ход (дабы не будить детей). Ухожу копать землю, иду навстречу Небу…
4.
Опять копаю. Да я, в общем-то, больше ничего и не умею, но этого достаточно, чтобы увидеть небо.
Оно такое чистое, такое голубое, мне хочется его увидеть, подставить тело распутнику ветру, погрузиться в жаркие объятия радостного солнца… Значит, я должен копать.
Копаю вперёд, порода обваливается, засыпая тоннель. Работаю задними лапами – ставлю деревянные подпорки – этому меня научил мой отец, а отца его отец, а деда его отец и так далее. Джиндексы всегда копали. И я не исключение.
Тоннель уже достаточно широкий, чтобы развернуться. Пора прорываться наверх.
Я в своём тоннеле № 47АЯ. Он не зарегистрирован (все тоннели проходят регистрацию в совете старейшин. Мы работаем на Кротовье Братство – добываем землю, золото, грибы) потому, что это выход наверх, а даже мысль о побеге строго карается Советом Кротов-Старейшин, сокращённо СКС. Поэтому работаю нелегально, но работаю.
Вот и день пролетел. Пора домой. Надеюсь, там всё хорошо.
5.
Что-то не то: Джиндж нигде нет и деток не слышно. Странно…
Я иду в обход по всем комнатам и нахожу Джиндж в нашей спальне. Она стоит у окна. На ней прекрасное шёлковое платье. Я подарил его ей в медовый месяц, точнее неделю. Молодожёнам даётся неделя на отдых. Не больше, дабы крот не потерял форму. Платье это она надевала потом только один раз. В день смерти её матери… Снова что-то произошло? На глаза наворачиваются слезы, к горлу подкатывает странный колючий противный комок. Неужели что-то с детьми. Не могу видеть её лица, но при виде подрагивающих плеч, всхлипываний (едва слышных, прерываемых железным волевым усилием) становится страшно. Печаль чёрной болотной жижей струится по венам, отравляет сердце. Не в силах боле терпеть эту пытку, бросаюсь к жене, приобнимаю за плечи. Она отталкивает мои лапы одним неуловимым движением плеча и резко поворачивается ко мне лицом.
— Что с тобой, дорогая?
— Скажи мне, ради Бога, Джад, что мы сделали не так? Чем я тебя не устраиваю?! Зачем ты копаешь путь наверх?!!!
— Кто тебе это сказал? – с силой выталкиваю из лёгких воздух – самое страшное позади (с детьми всё в порядке)
— Какая разница? – немного успокоившись, утерев слёзы белоснежным платочком, — Просто ответь.
— Я не копаю путь наверх.
— Правда?
— Правда.
— Я сейчас, милый. Приготовлю тебе червячков. Сейчас.
Она уходит, а я остаюсь один на один со своими мыслями. Зачем я соврал ей? Зачем? Знаю, что всё равно буду копать, прорываться к небу. Понимаю, что надо было сказать правду. Понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Не могу причинить ей боль…
Входит Джиндж с блюдом маринованных червей. Беззаботная улыбка сияет на её лице, словно бриллиант в золотой оправе.
Так прожит ещё один день под землёй
6.
Ночь. Что-то не даёт мне уснуть. Ворочаюсь, ворочаюсь и не могу найти чего-то привычного. Понимаю, что без этого не могу заснуть, но не понимаю, чего мне не хватает. А самое главное – не вижу Неба. Решено. Просыпаюсь. Открываю глаза. В комнате нет Джиндж.
Сначала подумал, что она ушла к детям, потом вспомнил, что дети у тётушки Миранды. Тогда где моя жена? Чтобы решить этот вопрос, я вышел из спальни: что толку сидеть и размышлять – так можно и всю жизнь просидеть, а меня, между прочим, ждёт Небо. Так куда же запропастилась моя жёнушка? Шаги гулко отдавались по земляному полу. Неприятно. Пол холодный – надо попросить Джинджер развести печку в подвале… Найти бы её ещё… Никогда не думал что в собственном доме так легко заблудиться: ничего не видно – темень, хоть глаз выколи. Наконец, в окружающем мраке мелькнуло белое пятно или показалось? Нет. Я ускорил шаг. Пятно не двигалось с места. Чем ближе я приближался, тем отчётливее понимал, что передо мной моя жена, сидящая на полу, нервно обняв свои колени, спиной плотно прижавшись к стене. Её взгляд не выражал ничего, глаза были опустошены, она не могла не видеть приближающегося меня, но… не видела, ощущение создавалось, что Джинджер увидела что-то за моей спиной, что я просто рябь, тень, заслонившая на секунду яркое Солнце. Губы что-то бессвязно шептали, уловить хотя бы часть сказанного не представлялось возможным – настолько тих был голос, да и был ли он? Неожиданно разум минутным проблеском осенил её взгляд – она узнала меня. Но лишь на мгновение. Затем снова вернулась к своему безгрешному, невинному и оттого столь пугающему занятию. Я опустился рядом с ней на колени, провёл ладонью по её щеке, заставил посмотреть мне прямо в глаза – всё было безуспешно. Тогда я прижался к её груди и заплакал, как маленький мальчик, которого злые соседские дети обидели ни за что ни про что, просто потому, что у него есть веснушки, а у его обидчиков – нет… И неожиданно это подействовало. Я ощутил её лапу на своём виске. Она гладила меня, целовала в макушку, приговаривая: «Ну, что ты, что ты, всё в порядке, ничего не случилось, всё будет хорошо». Я поднял глаза. Она тоже плакала.
— Джад, поклянись, что никогда не покинешь меня, — она продолжала мягко гладить меня по голове, а мне было так уютно у неё на коленях, что я готов был отдать все богатства этого подземного мира к её ногам. Да что там, скажи мне кто-нибудь сейчас, что через минуту я умру, рассмеюсь ему в лицо и скажу: «Готов! Хоть сейчас! Я был счастлив целую минуту, а большинство из нас даже секунды счастья не знают!».
— Клянусь.
И она, и я знали, что всё бессмысленно, бесполезно, что невозможно склеить разбившуюся чашку – она уже никогда не будет прежней.
— Идём спать. Поздно, — улыбнувшись одними губами, промолвила она и, решительно встав с пола, ушла в спальню.
Я остался один. Вот она расплата за мечту – одиночество. Привыкай. За всё в этой жизни приходится платить. Тяжело вздохнув, я понуро поплёлся вслед за Джинджер. Затем, словно вспомнив что-то, развернулся на пороге и спустился в подвал. Развёл печку, посмотрел какое-то время на пламя, бушующее в стальном теле… Оно тоже куда-то рвётся. Как и я… Как и я… Если пламя вырвется из печки, оно уничтожит дом, меня, Джиндж, детей – мир. А если вырвусь я? Наверх. Что случится тогда? Рухнет ли в бездну всё сущее? Остановится ли планета?.. Нет… Нет. Тысячу раз нет. Я всего лишь песчинка, влекомая потоком реки в неизвестность манящую и неизбежную, как водопад… Только сейчас я почувствовал, насколько устал. Поэтому, добравшись, в конце концов, до вожделенной подушки, я отключился практически мгновенно. И снова увидел Небо. До рези в глазах чистое Небо. Таким я не видел его ещё никогда…
7.
Небольшой завтрак, и я снова иду копать.
Мы с Джиндж пытаемся играть в дружную семью: улыбаемся друг другу, целуемся, болтаем… Всё вроде бы как всегда, но за всем этим чувствуется печаль уходящего лета, горечь душащих по ночам слёз, яд невысказанных в лицо фраз, тяжесть захламлённого флюидами двух одиночеств воздуха. За фасадом любви скрывается голодный зверь тоски и утраченного времени. Мы стали чужими друг другу. Именно в ту ночь. Она стала критической точкой, за которой обратный путь невозможен…
Но ведь именно этого я и добивался. Разве нет? Это неминуемо должно было произойти, чтобы я смог насладиться Небом.
А нужно ли мне теперь оно? Не слишком ли много жертв для одной мечты?
Надо подумать. В любом случае, впереди целый день в тоннелях. Целый день для размышлений.
8.
Н-да, хороший вопрос. А нужно ли мне Небо? И если да, то зачем? Его невозможно съесть, продать, им нельзя укрыться в холодную ночь, им не растопишь печь. Тогда зачем оно мне?!
А зачем мы мечтаем? Многие и не мечтают и живут прекрасно, припеваючи, счастливо, но… Я никого не осуждаю. Счастье для всех разное. Кто-то зовёт его золотом, кто уютным домом, а такие как я ищут его… Это, пожалуй, самый сложный путь. Проще всего сказать – вот моё счастье, обнять его и держаться покрепче. Ни в коем случае не отдавая никому. Зашорив глаза, заложив уши ватой, жить. Со счастьем в обнимку. Ради бога! Я так не могу! Не могу и всё. Пытался – не выходит. Что ж мне теперь, обрушить тоннель себе на голову? Умереть героем? С честью? Не предав идеалов Кротовьего Братства?
Можно запретить думать, можно запретить говорить вслух, можно заставить бояться собственной тени, нельзя запретить мечтать. Всё равно найдётся какой-нибудь идиот вроде меня, обожающий строить воздушные замки на воде и стремиться к ним, как к идеалу, смыслу жизни, Богу… Вот я и стремлюсь по мере сил и возможностей. Верю в себя и делаю то, что умею, с каждым шагом приближаясь к своему счастью, гармонии с самим собой. И пусть это счастье окажется очередной обманкой, злобной гримасой бесконечности, белой точкой на чёрном холсте, за которым пустота… Смысл не в том, чтобы найти, а в том, чтобы искать…
Поэтому я и иду к Небу. И другого пути нет. Его никогда не было.
9.
Я снова дома. Дети улыбаются мне, Джиндж, как всегда, занята ужином.
Всё работает чётко и слаженно, без сбоев. Я неожиданно понимаю, что без меня ничего не изменится, что я просто винтик, балласт, чемодан без ручки, нечто настолько незначительное, что моей потери даже не заметят…
Странное чувство безграничной свободы и безбрежной обиды захлестнуло меня с головой. Теперь я был абсолютно уверен, что свободен делать всё, что захочу. Радость от неожиданной победы (пусть маленькой, а всё равно приятно) наполнила меня до краёв, как хорошее вино бокал гостя у радушного хозяина, и перелилась через край смехом. Весёлым и громким. Смех пошёл по кругу. Сначала засмеялась жена, а через какое-то время к ней присоединились звонкие, цветущие, словно колокольчики, голоса наших детей. Никто не знал, над чем смеётся сосед и от этого было вдвойне веселее мне.
Не знаю, сколько продолжалось это веселье, но оно вдруг прекратилось: в окно постучался наш сосед, и Джинджер открыла ему. К слову сказать, он был почётным членом СКС. Премерзкий старикашка. Звали его Одноглазый Боб. Одно время даже ходило в народе о нём стихотворение. Оно слишком большое, чтобы приводить его здесь полностью, но маленький фрагмент себе позволю:
…Одноглазый Боб-
Ненасытный клоп
Ты не пей моей,
Моей кровушки.
Ты подавишься,
Ненасытный клоп
