Раздаётся телефонный звонок, дежурный жестом просит Олега подождать, поднимает трубку, слушает, бледнеет, записывает что-то в лежащий рядом журнал, кивает головой, говорит: «Выезжаем!» и кладёт трубку на место. Олег поворачивается спиной, хочет закурить.
— Извините, здесь не курят, — голос мягкий, едва слышный.
— Что?
— Здесь не курят, — уже твёрдый, привычный, с нотками стали.
— Что-то случилось? – Олег демонстративно вынимает незажжённую сигарету изо рта и вертит её между пальцами.
— Извините, но вас это не касается, покиньте, пожалуйста, помещение.
Олег собирается уходить. Неожиданно резко он оборачивается и со всей силы бьёт дежурного в лицо. Сержант комично откидывается назад, падает вместе со стулом на пол и теряет сознание. Сокол мгновение смотрит на деяние рук своих, затем бросает взгляд на запись сделанную в журнале аккуратным мальчишеским почерком.
«Дорожно-транспортное происшествие. Машина с номерным знаком… Так… Это неинтересно. Вот: 45-й километр Боровинского Шоссе. Боровинское Шоссе… 45-й километр… 45-й километр. Точно! Там же село, то есть не село а коттеджный посёлок для местной элиты… М… М… Макеевка! Это в получасе езды отсюда! Только с этим сержантом надо что-то делать»
Сокол бросился всей своей массой на хлипкую дверцу каморки участкового, та, жалобно скрипнув, поддалась. Он вошёл, прикрыл за собой дверь, не без усилий поднял стул вместе с дежурным, легонько тряхнул его за плечо и с удовлетворением заметил, что сознание к его жертве возвращается.
— Ну, оклемался, сержант? Ты только не обижайся. Так надо было. Вызывай опергруппу на 45-ый километр Боровинки. Я буду там.
— Пошёл ты. И никуда я тебя отсюда не выпущу, — рука сержанта потянулась к кнопке тревоги под столом, Сокол, заметив это движение, довольно жёстко пресёк его, ударив участкового ребром ладони по руке.
— А вот этого я тебе делать не советую, — достаёт из кобуры под мышкой сержанта табельный «Макаров», целится дежурному в грудь, медленно уходит, не спуская с несчастного глаз, — Руки вверх. Держать так, чтобы я их видел. Закрой глаза. Считай до ста. От единицы до ста. Потом в обратном порядке. Понял? Глаз не открывать – пристрелю. Мне терять нечего. Дочка у меня там, дочка. А она единственное, что осталось у меня на этом свете…
Хлопает входная дверь отделения милиции, сержант Филиппенко открывает глаза, бросается к телефону. Со двора слышен шум отъезжающей машины, вопль горящих покрышек.
Макс ничуть не удивился, когда наткнулся на тело Ксю, лежащее в весьма неестественной позе посреди кухни недалеко от лестницы, ведущей на второй этаж. Он кивнул головой, как будто соглашаясь со своим невидимым собеседником, и вышел из дома.
Старый сарай был переоборудован в гараж. Когда-то давно, в пору процветания великого художника и скульптора Вяземского, в этом дворце сияли роскошью две или три «Чайки» и его гордость – «Мерседес – Бенц». Эту машину отчим любил гораздо больше своей жены, которой отвёл в своей жизни роль домохозяйки, читай домработницы – робота, обстирывающего и кормящего весьма многочисленное семейство без лишних вопросов и требований…
Теперь от обширного автопарка не осталось ничего, кроме кучи ржавого металлолома – время сделало своё дело. Время и дожди – после смерти Геннадия Андреевича некому было подлатать крышу, да и незачем… Всем было всё равно. К тому же на даче осталась доживать свой век только несчастная Ольга Ивановна Шнике – мама. Макс в это время женился, по крайней мере, сделал вид. Потом он, конечно, убил свою девушку, потому что с ужасом осознал, что она такой же червь, как и его названный отец.
Червями для него были все окружающие люди. Иногда Макс просыпался в холодном поту и кричал до хрипоты голым стенам своего пристанища о том, что мир – это клетка для птиц, которым черви объели крылья, что скоро они доберутся и до него, что он единственный, кто знает выход, единственный кто видел небо, единственный, кто видел, как бескрылые птицы превращаются в червей и стремятся сожрать своих собратьев. Он видел перья в их пасти и не хотел стать очередной жертвой. Поэтому он убивал червей. Бился с ними до последнего. Он знал, что каждый червь – кокон для птицы. Он стремился освободить своих братьев, показать им настоящий мир, настоящую жизнь, настоящий свет… Но они не понимали его, не хотели видеть выход, не хотели помочь самим себе. Тогда он помогал им. И знал, что Птицы внутри Червей были ему благодарны…
Оставался последний червь. Оставался последний шаг. Скоро будет только покой. Небо уже протягивало к нему руки, оно улыбалось, улыбалось как мама, обещая спокойный и долгий сон, а больше Максиму Геннадиевичу Шнике двадцати трёх лет от роду ничего и не было нужно. Он очень устал. Последнее убийство не было спланированным. Убийство этого паренька на площадке у Ксюшиной двери. Он просто попался под горячую руку, но Макс знал, что у Неба не бывает ошибок. После придут другие. Более сильные, ловкие, злые… Он уже чувствовал спиной их горячее дыхание. Осталось ещё одно неоконченное дело.
Макс тряхнул головой, словно отгоняя ненужные мысли, воспоминания, образы, осмотрелся и, наконец, нашёл то, что искал – тяжёлую, пыльную пятилитровую канистру. Он поднял её с пола, потряс и удовлетворённо хмыкнул, когда услышал плеск жидкости изнутри. На этом безумец не успокоился: он отвинтил крышку, заглянул внутрь, понюхал. Каждое действие сопровождалось кивком головы и странным утробным возгласом, вероятно означавшим крайнюю степень удовольствия.
Ещё издалека Соколов увидел высокий столб чёрного дыма. Окна машины были открыты (лето, душно), поэтому ветер услужливо доносил до Олега запах горелой резины и свежего барбекю. Сокол до упора вдавил педаль газа в пол и сбросил скорость лишь, когда чуть не протаранил машину ГАИ.
Из потрёпанного бурной оперативной жизнью «жигулёнка» выкатилось на тоненьких кривых ножках, трясущихся от непомерной тяжести груза, нечто среднее между Крокодилом Геной и Колобком. Чей-то злобный гений наделил это чудо природы лексиконом тринадцатилетнего подростка, походкой перезрелой женщины и взглядом, способным поспорить с горным хрусталём по прозрачности в виду полного отсутствия интеллекта.
— Ты попал, чудило. Крупно попал, — существо странно улыбалось (во все тридцать два гнилых зуба) и дышало Олегу в лицо странной смесью из перегара, застарелого табака и мятной жевательной резинки. Возможно, сам по себе аромат свежей мяты был бы более, менее приятным, но сочетание его с никотином и спиртом не вызывало ничего, кроме рвотных спазмов где-то в глубине горла, — Это мой «Жигуль», а я офицер ГосАвтоИнспекции при исполнении. Заметь, при исполнении… А ты мне тут машину таранишь! Вон какая царапина.
— Сколько? – борясь с желанием нажать на газ и смыться отсюда, обдав зловонным облаком выхлопных газов этого персонажа детских сказок.
— Чё? Ты слышал, Парасов? Не, ты слышал? Он меня купить хочет. Думает крутой. Смотри, на какой тачиле разъезжает!
— Да-да. Крутой, мать его, — Парасов, сошедший с иллюстраций в учебнике биологии (Эволюция человека, Питекантроп — узкий, надвинутый на глаза лоб, слегка скошенный, словно по нему прошлись чем-то тяжёлым; под бровями маленькие, заплывшие, злые глазки, круглое лицо, перекошенное застывшей навек гримасой ненависти, ко всему что движется, ползает, летает; ручищи до колен, как у заправского орангутанга) достаёт из кармана брюк нож (охотничий, хороший, сбалансированный; если такой нож вогнать человеку под рёбра, он войдёт плавно, как в масло, а если его ещё повернуть, а потом протолкнуть поглубже и выдернуть со всей силы…)
— Правильно, правильно. Щас мы его обучим хорошим манерам на дороге. Давай, Парасов, жги!
Прежде чем Сокол осознал происходящее питекантроп вразвалочку подошёл к его машине и начал ножом царапать кузов, при этом хохоча, как идиот. Терпение Соколова лопнуло: он распахнул водительскую дверь – задел Парасова по лицу. Удар был очень сильным – рука несчастного подвернулась и лезвие (десять сантиметров лучшей швейцарской стали) вонзилось в мягкую податливую плоть. У Парасова перехватило дыхание. Он пытался вдохнуть, но воздух застревал в горле и выходил через рот в виде окровавленной пены и нечеловеческих хрипов. Тело начало биться в конвульсиях, сержант пытался выдернуть нож, хватаясь за его рукоять, как за соломинку, способную удержать его по эту сторону бытия. Судороги участились, дыхание стало ещё более прерывистым, глаза дико вращались в темнице глазниц. Взгляд перебегал от напарника к своему невольному убийце и обратно. Глазами несчастный, словно хотел сказать: «Спасите меня! Что ж вы стоите?! Сволочи! Сволочи! Я ненавижу вас! Помогите же мне!!! Помогите!!!». Вокруг начали собираться люди – пожарные уже закончили свою работу, смотреть стало не на что… Хотя некоторые остались возле покорёженной машины на вынос трупа – людям всегда хочется зрелищ. Желательно кровавых. Все любят мясо с кровью, далеко не всем хватает мужества признать это.
А между тем, тело сержанта Николая Парасова продолжало свой медленный, всё ускоряющийся танец. Приближался последний акт, аккорд, последнее, коронное па: артист выдернул нож из груди, в воздух выстрелил фонтан вишнёвого сока, рука безвольно упала на раскалённый асфальт, звякнул, ударившись о землю, клинок, горлом пошла кровь, тело выгнулось дугой в последний раз и опало, словно тесто или воздушный шарик, если его проткнуть иголкой. С губ сорвался последний, чуть шелестящий печальный вздох. Пустой взгляд вперился в не менее пустое небо, рот застыл в безмолвном крике. На резко побледневшее от потери крови лицо легли тени, словно Смерть оставила отпечаток или поставила клеймо на очередной овце своего бесчисленного стада… Люди начали расходиться. Дамы кокетливо прижимали ладошки к исковерканным слишком толстым слоем помады ртам, морщили аристократические носики, картинно жались к своим кавалерам, прося увести их из этого ужасного места лишь для того, чтобы потом рассказывать об этом своим подругам, смакуя каждую подробность, деталь, мелочь и в тайне (даже от самой себя) гордиться увиденным. Гордиться тем, что оказались первыми… Жизнь – всего лишь соревнование. Его правила донельзя просты – победит тот, кто первым умрёт… Самое интересное, что в этом соревновании нет проигравших – слишком многие умирают, ещё не родившись на свет.
Кто-то окликнул Сокола по имени, Олег обернулся. Машина «Скорой помощи» остановилась метрах в пятидесяти от места катастрофы. Задние двери фургона были распахнуты, рядом стоял человек и призывно махал Соколову рукой. В обгорелом мужчине лет пятидесяти на вид, закутанном в казённый белый плед трудно было узнать майора убойного отдела Никонова Ивана Ивановича, и всё же Олег уверенным шагом пошёл на зов. Его пытался остановить несчастный «гаишник»: он бульдожьей хваткой вцепился в ворот рубашки Олега, послышался треск разрываемой ткани, по асфальту зазвенели перламутровые пуговицы… Сокол даже не хотел бить – он просто отмахнулся от мента, как от назойливой мухи. Оплеуха получилась весомой настолько, что доблестный защитник правопорядка грохнулся с оглушительным крещендо мата и угроз в адрес Олега и его семьи на капот авто Соколова. Попытавшись подняться на ноги, он поскользнулся в крови своего горе-помошника и растянулся во весь рост на асфальте к огромному удовольствию толпы зрителей, собравшейся вокруг.
А Сокол продолжал идти. Чем ближе он подходил к фургону, тем муторнее становилось у него на душе: что-то пошло не так, что-то выбилось из стройной, логичной схемы. План рухнул, значит Ксю всё ещё в опасности, значит надежды на её спасение тают с каждой минутой… Он должен что-то сделать, он не может сидеть, сложа руки, и ждать когда жареный петух найдёт своим несуществующим клювом его пятую точку. Олег ускорил шаг.
— Привет, — сухое, быстрое рукопожатие, ключевое слово быстрое. Оба не хотят терять ни секунды, — Что стряслось?
— Ничего особенного, — короткий нервный смешок. – Оперативная ситуация.
— Никон, кончай шутить. Что произошло, где Ксюша?!
— Успокойся. Спокойствие и только спокойствие, как говорил старший оперуполномоченный Карлсон. Где твоя дочь, я не знаю. Пока не знаю. Очухается этот гаврик (кивает на фургон позади себя) спросим.
— А скоро он «очухается»? И кто он?
— Он – Воловской Арсений Кимович. Брат Максима Геннадьевича Шнике…
— Это мне ни о чём не говорит.
— Потому что ты никогда не дослушиваешь до конца. Максим Геннадьевич – водитель того «Хаммера», на котором увезли твою дочь. Его опознали свидетели. И все в один голос утверждают, что он был один. А ещё, если ты не забыл, Ксю упоминала о некоем Максе, который чересчур навязчиво набивался в поклонники… Связь улавливаешь?
— Улавливаю, — медленно по слогам произнёс Сокол. – Ну-ка дай мне пару минут! Этот Воловской у меня заговорит!!! – Олег рвётся в тесный салон «скорой», его удерживает Никон, когда чувствует, что сдерживать больше не может, ослабляет хватку и в следующее мгновение наносит удар коленом в пах.
— Остынь. У него пуля в бедре… Он потерял много крови. У него болевой шок. Слава Богу, артерии не задеты. Жить будет, гад… Его накачали обезболивающими. Через пару минут придёт в себя. Извини.
— Забыли, — с трудом переводя дыхание, морщась от боли, сквозь зубы цедит Олег.
Макс, не торопясь, наслаждаясь каждым шагом, вошёл в дом. Ксю лежала в той же позе там, где он её оставил. Шнике сел на пол перед девушкой, скрестив ноги по-турецки, оценивающим взглядом прошёлся по её телу (глаз захватил высокую грудь, плавную линию бёдер, слегка раздвинутые стройные ноги, край платья, что при падении задрался, обнажив плоский – результат ежедневных получасовых тренировок на велотренажёре с утра – живот), удовлетворённо хмыкнул. Единственное, что портило картину – лужа крови под головой Ксю… При виде крови, Макс словно пришёл в себя. Он резко встал, поискал взглядом канистру, улыбнулся во весь рот, как маленький ребёнок, когда нашёл её у себя за спиной…
Одно по-детски неловкое движение спичкой, улыбка, абсолютно бессмысленный и счастливый взгляд, хранящий, словно негатив, отражение радостного огненного танца… Огонь медленно пожирал щедро разбросанную деревянную пищу. Поглощал занавески, превращая их в пепел за какие-то жалкие мгновения, дым наполнял собой помещение, всё туже затягивая газовую петлю на шеях своих неудачливых жертв, а Макс продолжал улыбаться, пока под напором жара не рухнули балки крыши…
— Ну, мразь, очухался?! Вижу, очухался. Куда когти рвал?! Отвечать, когда я с тобой говорю! В глаза смотри, падаль!!!
— Я… не… падаль… — голос тихий, слабый. Воловской явно ещё не отошёл от наркоза. Губы едва размыкались, с явным усилием глубоко из горла исходили звуки, слабо напоминающие человеческую речь. Вряд ли несчастный понимал, где находится.
— Падаль! Ты хоть понимаешь, что убил Небова?! А у него жена и двое сыновей. Младший родился месяц назад… Что я им теперь скажу?!
— Хватит, Никон. От него мы ничего не добьёмся.
— Нет! Пусть ответит! Пусть ответит сволочь! Пусть в глаза мне посмотрит! Пусть… Да отцепись ты!
