Олег явно не ожидал удара. Он едва удержался на ногах, уцепившись за край кушетки. Дверь фургона распахнулась, в проём просунулось почти мальчишеское, веснушчатое лицо в ореоле огненно-красных прядей.
— Иван Иванович!
— Что?! Кто там ещё?! А, это ты, Фёдоров… Что там у тебя?
— Сигнал поступил.
— Какой ещё сигнал?
— Дача какая-то горит…
— А мы тут при чём?
— Рядом с дачей тачку нашли.
— Какую тачку?
— «Хаммер». Регистрационный номер…
— А777АА.
— Точно! А вы откуда знаете, товарищ майор?..
— Фёдоров, ты хочешь, чтобы я тебя сейчас линчевал или попозже?
— Никак нет, товарищ майор!
— Тогда чеши отсюда. Дуй на эту дачу. И нас прихвати. Пошли, Олег. Ты извини. А тебе, мразь (к Воловскому)… Лучше бы ты вскрылся в больничке, иначе на зоне вскроют. Уж об этом я лично позабочусь, понял?
Друзья вышли друг за другом из тесного мирка пикапа, пропахшего насквозь стерильными шприцами, кровью, слезами, болью, чужой болью… Рядом с ними суетился вышеозначенный Фёдоров, как преданная собачонка, пытаясь выслужиться перед хозяином, чтобы гарантировано получить сахарную косточку к обеду. Разве что, языком не вышел, точнее его длиной… Он подобострастно распахнул дверцу оперативного железного коня перед Никоном, выпятил зад, согнувшись в весьма неприличной позе, и пригласил разделить с ним путешествие. Ощущение создавалось, что перед героями стоял как минимум «Линкольн», а Никон – мега-звезда отечественной, или (чего скромничать) мировой сцены.
— Не заводится, скотина! – жалостливо выругался Фёдоров. Так ребёнок, показывая на не удовлетворившего его желаний родителя пальцем, в форме визга выражает своё неудовольствие, но втайне надеется на ласку провинившегося пращура. Майор ласке обучен особо не был, поэтому он просто отвесил внушительный подзатыльник нерадивому подчинённому. Как ни странно, машина сразу же завелась.
— Видишь как с ними надо…
— Вижу. Надо мне своих орлов к тебе на стажировку подкинуть… Пусть поймут, что такое настоящий босс, а то распустились совсем.
— Замётано. Кстати, об орлах… — Никон извлёк из-за пояса рацию, — Орёл, Орёл, я Оса. Приём. Ребята, двигайтесь за мной. По моему сигналу начинаем операцию.
Ксюша очнулась. Очень болела голова, было жарко и трудно дышать… Первые несколько секунд не было ничего видно. Ровным счётом ничего – всё заслоняли непроницаемые клубы едкого дыма. Девушка попыталась встать на ноги, но после третьей неудачной попытки бросила это занятие, посчитав его абсолютно бесперспективным. Она попыталась сконцентрироваться на чём-нибудь, но мысли разбегались как тараканы, завидевшие свет электрической лампочки. Единственное, что почему-то не покидало пустых закоулков воспалённого воображения, старый плакат, висевший в школьном вестибюле. «Правила поведения при пожаре». Пожар. Ну, конечно, пожар. Горим! Теперь всё более или менее ясно. Что же делать? Непослушными руками Ксю оторвала широкий лоскут от своей юбки, сложила его вчетверо и, прижав его к лицу, поползла. Наугад. По раскалённому полу. Кругом рушились стены, падали какие-то балки, взвивались к потолку снопы искр и языки жестокого пламени, но Оксана уже не видела всего этого – она просто ползла. Неведомо куда, неведомо зачем… Она чувствовала, что должна ползти, делать хоть что-нибудь, лишь бы не останавливаться, не замирать, как жена печально известного Лота из старой потрёпанной книжки из отцовского серванта, дома… О, как много она готова была бы отдать, чтобы оказаться сейчас там. За большим круглым столом (в детстве она верила, что именно здесь собирались рыцари Артура, а папа здоровался за руку с Мерлином и однажды даже, забавы ради, вытащил из камня Экскалибур), сжимая в руках чашку горячего чая, улыбаясь, как всегда острым и злым, саркастическим афоризмам любимого папочки… Неожиданно чьи-то руки рывком оторвали её от пола и подняли к небесам, она открыла глаза.
— Папа…
Олег не ответил ничего, он одним прыжком достиг того, что когда-то было дверным проёмом и, пригибаясь к земле, накрывая собой, как драгоценность, тело собственной дочери, выбросил себя на свежий воздух. За спиной Сокола с непередаваемым треском, хрустом, сложился как карточный домик весьма симпатичный коттедж…
— Жив? – спокойно спросил Никон, каким-то упавшим голосом.
— Жив.
— Дочь?
— Надеюсь.
— Орёл, Орёл. Я Оса. Операция отменяется. Захватывать некого… Пожарники там близко? Присылай… Да, и «скорая» понадобится. Отбой. Куда-то торопишься?
— А ты как думаешь?
— Забудь. Больничка с доставкой на дом. Бывай. Созвонимся…
И снова простыни, капельницы, отсчитывающие часы жизни человека и добрые, но усталые (сутки на ногах) лица санитаров…
— Один вопрос.
— Да?
— Она будет жить?
— Будем считать, что я не слышал этого вопроса…
***
С описываемых событий прошло что-то около трёх месяцев, зажили раны, стали забываться детали, лица, воспоминания подёрнулись лёгкой дымкой органзовой занавески. Сокол сидел у окна в зале, курил. Окно было открыто, поэтому заботиться о пепельнице не имело смысла. Октябрь был не по-осеннему тёплым, затянулось бабье лето. Что-то было в окружающем воздухе, листьях, может быть в неизвестно откуда взявшемся ветре, что-то нервное, пробирающее до костей, такое ощущение создаётся, когда прикасаешься к чему-то неприятному, например, к нежелающему заживать рубцу на предплечье, там, где его пробила горячая «душманская» пуля. Олег ждал. Молчал телефон, молчал звонок на входной двери, а он ждал. И смолил сигарету за сигаретой, выпуская в октябрьское небо окольцованный табачный дым. Наконец, пристальный взгляд заметил приближающуюся группу из пяти человек. Олег закрыл окно и улыбнулся.
Через мгновение раздалось птичье пение в прихожей. Олег ненавидел этот звонок, но Надя всегда говорила, что нужно идти в ногу с модой, а ещё лучше быть на полшага впереди неё, а слово Нади всегда было для Олега законом, приказом, не подлежащим обсуждению. Любые её капризы, коих, признаться, было очень немного, он выполнял с улыбкой до ушей, никогда не забывал о её дне рождения и годовщине их свадьбы. Она любила его до последней минуты, он полюбил её после той аварии, из-за которой его выкинули из РосАвиаФлота. Она выходила его, вынянчила, проводила дни и ночи у его кровати, не сомкнув глаз, часто даже крошки в рот не взяв, самое главное, она верила в него, не бросила… Вот тогда он понял, что такое настоящая любовь и отдался ей без раздела. К сожалению, их совместное счастье не продлилось долго – через пятнадцать лет Надя сгорела за два дня – инсульт. Странно для её возраста… Потом выяснилось, что она страдала аневризмой, и странным было то, что она смогла дожить до таких лет…
Сокол открыл дверь. Первым, по старшинству, зашёл Никон, за ним продефилировала, распространяя вокруг себя изящный ambre дорогостоящего парфюма его дочь, Алла, под ручку со своим «почти хирургом», а последняя пара заставила брови Олега поползти вверх, сливаясь в крышу уютного домика: на лестничной площадке, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь войти, стояли, по-детски держась за руки, Оксана и Лёша. Воронцов похоже не знал куда деть взгляд, поэтому смотрел в пол, изредка поглядывая на Ксю. Дочь, впрочем, тоже не являла собой образец смелости и отваги, ей видимо очень приглянулся вид своих белоснежных туфель. Сокол, как понимающий отец, сделал первый шаг.
— Чего не заходишь, дочь?
— Ничего. Стою. Мы сейчас.
— И тебе здравствуй, герой, — протягивает Лёше ладонь, последний, собрав волю в кулак, смотрит Олегу прямо в глаза и отвечает на рукопожатие, — Молодец. Уважаю. Меня Олег зовут. Для тебя Олег Вячеславович. Для друзей Сокол. Ты друг?
— Друг, — после некоторого раздумья отвечает музыкант.
— А раз друг – заходи. Не стесняйся. Мой дом – твой дом. (Дочери) У тебя хороший вкус (подмигивает, отпускает руку Воронцова, уходит в дом, оставляя дверь открытой)
— Ты его знаешь?
— Кого?
— Парня, с которым пришла моя дочь.
— Знаю. Это Воронцов. Ну, я тебе рассказывал.
— Музыкант?
— Ага. Классный парень. Умный, начитанный. Были проблемы с законом, но это по малолетке, глупости.
— Что за проблемы?
— Дрался. За принципы. За справедливость. Его вся окрестная шпана боялась как огня. Дрался всегда отчаянно. До убийств не доходило, но… Не мог он видеть, когда три здоровых кабана пристают к хрупкой девочке, он же не догадывался, что девочка далеко не хрупкая и весь вопрос сводился к цене… Не мог остаться в стороне, когда били подростка, виновного только в том, что по принуждению родителей вынужден был ходить в музыкальную школу… Не мог пройти мимо, если кричат «Помогите!», даже если кричащий после появления спасителя, не поблагодарив его, садился в ближайший трамвай и улепётывал с места происшествия, оставляя несчастного один на один с озверевшими тварями, мало, чем напоминавшими представителей рода человеческого.
— Поторопился я, кажется, с хорошим вкусом… Ладно. Время покажет. А вот и они. Что стоим? Стол уже давно накрыт. Всё стынет.
***
Оперуполномоченный Фёдоров уже две недели не появлялся на рабочем месте. В «убойном» забили тревогу. Когда вскрыли квартиру, обнаружили там разбросанные вещи, закрашенные жёлтой краской стёкла окон. Паркет был частью выломан, частью изгажен странного вида потёками, напоминающими кровь. Со стен кто-то содрал обои, неумело, второпях, кое-где ещё болтались длинные бумажные полосы, оставшееся пространство было испещрено странными знаками, надписями, картинками весьма непристойного содержания… Но самое главное ни намёка на хозяина. Фёдорова искали везде, объявили план «перехват», по аэропортам, вокзалам, автовокзалам, на посты ГАИ разослали его Фоторобот – безрезультатно, как сквозь землю канул.
Жидкость на паркете действительно оказалась кровью. Нескольких человек. В основном женщин. Молодых женщин от 18 до 25 лет. Но ни капли крови опера не было. Создавалось ощущение, что человек по фамилии Фёдоров просто исчез, испарился, как будто его никогда и не существовало.
Он шёл. Шёл медленно. Ему некуда было торопиться. Каждым мускулом тела он чувствовал новую, бурлящую в нём силу. Что вся власть королей по сравнению с его властью? Он был выше их всех, выше этого мелкого мира мух из слонов, червей… Он был Птицей. Учитель прав. Люди давно, ещё до начала времён жили на Небе и были птицами, а потом их сожрали черви, и они превратились в Червей, заточивших внутри своего змееподобного тела Птиц. Птицы рвутся на волю, а он, единственный Оставшийся, Указующий Путь, должен помочь им освободиться, вернуться, снова расправить крылья в ультрамариновой пустоте Неба…
Несколько метров отделяли его от очередной жертвы. Она ещё не знала, что скоро познает истинное счастье. Они никогда не знают.
Он улыбнулся. Зловещий лик Луны отразился в серебряном зеркале клинка…
