Она пыталась разжечь огонь из старых газет и сырых щепок. — Давай же, милая, — уговаривала она печь, как живое существо.Наконец, с низким гулом, тяга появилась. Огонь занялся. Рыжие языки пламени жадно лизали бересту, и этот звук — треск и гудение — был самой лучшей музыкой на свете.
Ольга взяла ведро и вышла на крыльцо, чтобы набрать снега (воды не было, колодец наверняка промерз, да и чистить его надо).Двор был занесен снегом по пояс. Мир вокруг казался черно-белой гравюрой. Лес стоял стеной, молчаливый и равнодушный.
Вдруг тишину утра разорвал рев мотора. Не современного, пластикового, а настоящего, железного, надсадного.К её забору, буксуя в сугробах и разбрасывая комья снега, подъехал зеленый «УАЗик»-«буханка». Машина чихнула сизым дымом и заглохла.Дверь кабины распахнулась. Из неё выпрыгнул медведь.Точнее, человек, похожий на медведя. Огромный овчинный тулуп, ушанка с развязанными ушами, борода лопатой, покрытая инеем.— Эге-гей! Хозяйка! Живая? — голос прогремел на всю улицу, распугав ворон на соснах.Человек легко перемахнул через покосившийся забор, утопая в снегу по бедра, и пошел к крыльцу, прокладывая траншею своим телом, как ледокол.Он подошел ближе, скинул шапку. Из-под неё рассыпались русые кудри. Лицо было красным от мороза, глаза — синие, смешливые, с лучиками морщинок в уголках.— Олька!
Ольга прищурилась, закрываясь рукой от белесого солнца. Она узнала его не сразу — борода сильно меняла лицо.— Ваня? Соколов?— Он самый! — Иван расхохотался, и от его смеха с крыши упала сосулька, разбившись вдребезги. — А Зинка в магазине уже панихиду правит. Брешет, мол, призрак в дом Марии вселился. Свет, говорит, горит, а трубы не дымят. Мертвецы, говорит, греются. А это ты!Он подошел вплотную, сгреб её в объятия. От него пахло бензином, морозом, крепким табаком и хвоей. Запахом настоящей, грубой, но такой надежной жизни.Ольга уткнулась носом в жесткий овчинный мех. У неё защипало в глазах. Впервые за эти дни она почувствовала себя не одинокой.— Привет, Вань.— Ты чего дрожишь, как осиновый лист? Замерзла? Или напугал кто?— И то, и другое. Печь только растопила. А напугала… тишина.— Дай-ка сюда ведро. И марш в дом. Городским вредно перенапрягаться с непривычки. Ещё простудишься, а фельдшер у нас только по четвергам бывает, и тот пьяный.
Через час двор был расчищен. В доме стало заметно теплее. На столе дымился чай — Иван привез большой армейский термос с настоем шиповника и бутерброды с салом на черном хлебе.Они сидели на кухне. Иван грел огромные, мозолистые руки о кружку.— Ты надолго к нам, Оль? В отпуск? Кризис среднего возраста лечить?Ольга посмотрела на огонь, пляшущий в печи.— Не знаю. Может, насовсем.Иван перестал жевать. Он отставил кружку. Улыбка медленно сползла с его лица, открыв усталость и серьезность, которую он прятал за балагурством.— Насовсем? В этот дом?— А что не так с домом?— Оль… ты смелая девка, я всегда знал. Но тут… неспокойно.— И ты туда же? Зина уже напугала до икоты своими байками про пропавших трактористов.— Зина — баба дурная, язык у неё как помело, но нюх у неё звериный. — Иван понизил голос, наклонившись к ней через стол. — Лес нынче злой, Оля. Я ж лесником работаю, обходчиком. Следы вижу. Странные.— Волчьи? Медвежьи?— Если бы. Волк — зверь понятный, у него свои тропы. Медведь сейчас спит. А тут… Будто кто-то на ходулях ходит. Шаг — метра два, глубокий. Когти длинные, как ножи, кору дерут на высоте человеческого роста. И следы эти всегда обрываются внезапно. Шел-шел — и исчез. Как взлетел. Или под землю ушел.
В комнате повисла тяжелая тишина. Только ходики тикали, отмеряя секунды, да трещали дрова.— Ладно! — Иван тряхнул головой, прогоняя морок. — Хватит страшилок на ночь глядя, хоть сейчас и утро. Тебе дрова нужны. Те, что в сарае — гнилье, тепла не дадут. Я завтра привезу сухих, березовых. И крыльцо посмотрю, ступенька там шатается, ногу сломить можно.— Спасибо, Вань. Я заплачу.— Обижаешь. Не чужие люди. Помнишь, как мы в детстве от деда твоего на сеновале прятались, когда он пчел проверял?— Помню, — Ольга слабо улыбнулась. — Он тогда орал, что нас Кикимора заберет, если будем шуметь.— Ага. И мы сидели тихо, как мыши, не дышали. Знаешь… — Иван посмотрел в окно, на лес. — Мне тогда казалось, что он не нас пугал. А кого-то другого предупреждал. Громко так кричал, на весь двор, чтоб Они знали — в доме дети, не трогать. Договор соблюдать.
Иван уехал к обеду. Дом снова опустел, но теперь в нем остался запах табака и ощущение надежды.К вечеру, когда за окнами сгустилась синяя, чернильная тьма, в дверь кто-то поскребся.Не так, как вчерашние шаги на чердаке — тяжело и властно. А мягко, деликатно, настойчиво. Црап-црап.Ольга взяла кочергу (теперь она не расставалась с ней, даже в туалет ходила с оружием) и подошла к двери.— Кто там?В ответ — тихое, просительное, чуть хриплое «Мяу».
Она приоткрыла дверь, оставив цепочку накинутой.На пороге, поджимая лапу от холода, сидел огромный рыжий кот. Он был худым, как скелет, ребра можно было пересчитать. Шерсть свалялась, ухо было порвано в старых драках. Но в его позе было столько достоинства, словно это был не бродяга, а свергнутый король, пришедший просить политического убежища.Кот поднял на неё ярко-зеленые, умные глаза. В них не было страха. Только ожидание.— Мяу? — переспросил он требовательно.— Ну заходи, раз пришел, — Ольга скинула цепочку и распахнула дверь.Кот вошел, не торопясь, с достоинством. Обошел всю кухню, обнюхал углы, фыркнул на печку, словно проверяя тягу. Потом подошел к Ольге и потерся головой о её валенок, оставляя на шерсти рыжие волоски.— Голодный? — она налила ему молока в блюдце и порезала кусок колбасы.Кот ел жадно, громко чавкая, разбрызгивая молоко усами, но не теряя при этом своего величия.— Как тебя звать-то? Рыжик?Кот оторвался от блюдца, посмотрел на неё с укоризной. В его взгляде читалось: «Рыжик? Серьезно, женщина? У меня родословная древнее твоего дома».— Ладно. Поняла. Будешь Баюном. Кот-Баюн. Идет?Кот моргнул. Медленно. Знак согласия.Когда он, сытый, запрыгнул к ней на колени и затарахтел, как маленький дизельный трактор, мигрень Ольги, не отпускавшая её два дня, вдруг прошла.Дом стал обитаемым.Теперь их было двое против ночи.
Следующие два дня Ольга провела в попытках наладить быт и понять, куда она попала. Она мыла полы, выметая вековую пыль и дохлых мух с подоконников. Она нашла библиотеку деда Прохора — маленький закуток за печкой, скрытый старой ситцевой занавеской.Книги там были странные.Учебник «Агрономия 1954 года» соседствовал с дореволюционным, с «ятями», изданием «Сказаний русского народа» Сахарова. Были книги по травничеству, астрономии и несколько тетрадей в клеенчетых обложках, исписанные мелким, убористым почерком деда. Чернила местами выцвели, бумага стала хрупкой.
Ольга открыла одну тетрадь наугад.«12 декабря 1982. Мороз крепчает. Они подходят к Границе. Видел следы у реки, на том берегу. Не звери. Тени стали длиннее, тянутся к домам даже в полдень. Нужно обновить соль на пороге и проверить рябиновые кресты на окнах. Мария боится, говорит, иконы в красном углу плачут. Глупая баба. Иконы тут не помогут, тут сталь нужна и слово крепкое, коренное. Сталь жжет их, слово вяжет».
Ольга закрыла тетрадь. От страниц пахло тревогой и старым самосадом.«Кого он боялся? — думала она, проводя пальцем по обложке. — Или это было старческое безумие? Паранойя?»Но она помнила деда. Он был суровым, молчаливым, но абсолютно здравомыслящим. Он никогда не врал.
После обеда она решила навестить бабу Любу. Старушка жила через два дома. Её изба была маленькой, вросшей в землю по самые окна, но наличники были выкрашены в ярко-синий цвет — цвет, отпугивающий зло. Во дворе было чисто, пахло дымком.Баба Люба встретила её на крыльце, опираясь на сучковатую палку. Она была такой древней, что казалась сделанной из коры и сухих веток, но глаза были ясными, молодыми.— Пришла-таки, — прошамкала она беззубым ртом, не выказывая удивления. — Я уж думала, сбежишь в первую ночь. Городские нынче хлипкие пошли, как осина на ветру.— Не гоните меня, баб Люб. Почему все меня гонят? Что я вам сделала?— Не гонят, деточка. Берегут. Род ваш… тяжелый. Ноша на вас.— Расскажи про деда. Про Прохора. Никто мне правды не говорит.
Они сидели в душной кухне, освещаемой лишь лампадой у икон. Пили чай из блюдец, прикусывая кусковой сахар. Баба Люба говорила тихо, словно боялась, что стены имеют уши.— Прохор был не просто мужиком. Он Ведающим был. В двадцатые годы, когда большевики церкви рушили да попов стреляли, сюда, в леса, много чего пришло. Того, что раньше колокольного звона боялось. Бесы, навьи, лесовики. А как звон стих — оно осмелело. Стучалось в дома, скот морило, детей крало.Прохор тогда договор заключил.— С кем?— С Хозяином, — шепотом сказала старуха, перекрестившись. — С тем, кто лесом правит. Мороком его кличут. Дед твой обещал, что род Морозовых будет Границу держать. Чтоб та дрянь в деревню не шла. Он себя в залог отдал. И детей своих. Пока он жив был — тихо было. Как помер — Мария, царство ей небесное, молитвами дыры латала. А теперь… три года дом пустой стоял. Засов заржавел, Оля. Щели появились. Сквозит из Нави.— И что мне делать?— Кровь свою слушать. И дом беречь. Не давай огню гаснуть.
Ольга возвращалась домой в сумерках. Слова соседки казались сказкой, бредом выжившей из ума старухи. Но страх был настоящим. Он холодил спину, заставлял оборачиваться на каждый хруст ветки.Она вошла в дом, заперла дверь на все засовы. Баюн встретил её у порога, но не мурлыкал. Он сидел, уставившись в темный угол прихожей, и кончик его хвоста нервно дергался.— Что там, Баюн?Ольга посветила фонариком в угол. Пусто. Только паутина.— Иди сюда, — она взяла кота на руки. Он был напряжен, как пружина.
Ей нужно было умыться. Водопровода не было, но Иван днем натаскал воды в бак умывальника.Ольга зашла в ванную — маленькую комнатку, обшитую вагонкой. Там пахло сыростью и хозяйственным мылом. Единственная лампочка тускло горела под потолком.Вода была ледяной. Она плеснула её в лицо, фыркая, смывая пыль и усталость.Нащупала махровое полотенце. Прижала к лицу, глубоко вдохнув запах ткани.Опустила руки с полотенцем. Открыла глаза.И посмотрела в старый трельяж над раковиной.
Её сердце пропустило удар.В зеркале…Её отражение всё ещё держало полотенце у лица.
Время замерло. В ушах зазвенело тонко, противно. Ольга не могла пошевелиться, скованная первобытным, парализующим ужасом. Она видела свои руки с полотенцем внизу, на уровне груди. Но в зеркале руки были подняты.Секунда. Две. Три.Отражение в зеркале медленно, с какой-то издевательской, тягучей плавностью начало опускать руки.Оно было Ольгой. Те же темные волосы, те же глаза, тот же серый свитер. Но выражение лица…Это было не лицо испуганной девушки. Это было лицо хищника, который наконец-то загнал жертву в угол и наслаждается моментом перед убийством. В глазах отражения плясали безумные, злые, желтоватые искры.Губы отражения дрогнули. И начали растягиваться в улыбке.Улыбка становилась всё шире, шире, неестественно широкой, выходящей за пределы анатомии. Кожа на щеках натянулась до белизны, готовясь лопнуть. Обнажились дёсны. И зубы — мелкие, острые, как у щуки, частоколом стоящие во рту.Отражение открыло рот.— Ты мо-я… — губы в зеркале не шевелились, но Ольга услышала этот голос. Он прозвучал не в комнате, а прямо у неё в черепе. Скрипучий, влажный шёпот, похожий на шелест тараканов. — Я пришла забрать своё…
— МЯЯЯУУУ!!!Рыжая молния влетела в ванную.Баюн с диким, боевым воем прыгнул на раковину. Шерсть дыбом, уши прижаты, когти выпущены. Он ударил лапой прямо по стеклу, в лицо отражению.Дзынь!Зеркало не разбилось, но по нему пошла тонкая, кривая трещина, разделившая лицо двойника пополам.Наваждение лопнуло, как мыльный пузырь.В зеркале снова была просто бледная, трясущаяся Ольга с расширенными от ужаса зрачками. И кот, шипящий на своё отражение, выгнув спину.Ольга схватила Баюна, прижала его к груди так, что он пискнул, и выбежала из ванной, захлопнув дверь ногой.Она прислонилась спиной к двери, сползая на пол. Её трясло так, что зубы стучали.Теперь она знала.Они здесь. Они уже в доме. И зеркала — это их двери.
Два дня Ольга не подходила к зеркалам.Она завесила их простынями — всеми, что нашла в доме. Старые, с вышивкой, с пятнами ржавчины, они висели на трельяже в прихожей и на маленьком зеркальце в спальне, напоминая саваны. Дом стал похож на жилище, где ждут покойника. Или где покойник уже есть.
— Я схожу с ума, Баюн, — шептала она коту, накладывая ему кашу дрожащими руками. — Это сенсорный голод. Изоляция. Мозг дорисовывает страхи.Кот слушал её, не мигая. Его поведение изменилось. Он перестал спать. Днём он дремал урывками, вполглаза, лежа на подоконнике и глядя на лес. А ночами он превращался в солдата. Он патрулировал дом, обходя комнаты по периметру, останавливаясь у плинтусов и принюхиваясь. Часами он сидел у двери в подпол, и кончик его хвоста нервно дёргался, как метроном.
В четверг приехал Иван.— Олька, открывай! Я доски привез!Стук в дверь показался Ольге громом небесным. Она выбежала на крыльцо. Вид живого человека был как глоток кислорода.Но Иван выглядел плохо. Под его глазами залегли глубокие синие тени, кожа приобрела сероватый, землистый оттенок, движения стали дергаными, нервными.— Ты сам-то спишь, Вань? — спросила она, помогая ему разгружать сухие березовые поленья из кузова.— Плохо, — признался он, вытирая пот со лба, хотя на улице был мороз. — Сны дурные снятся. Будто я в лесу стою, а ноги в землю врастают. Корни меня изнутри едят, через вены прорастают, сердце оплетают. Просыпаюсь — а всё тело ломит, будто меня палками били.Ольга посмотрела на него с тревогой.— Может, тебе в район съездить? К врачу?— Какой врач, Оль? Это… местное. Осеннее обострение. Пройдет.
Он взялся чинить ступеньку крыльца, которая прогнила. Топор в его руках, обычно послушный, как продолжение руки, сегодня срывался.— Ай! — Иван поморщился и отдернул руку, выронив инструмент.Лезвие соскочило по касательной, задев большой палец левой руки.— Вань! Осторожнее!— Да ерунда, царапина, — он сунул палец в рот, как ребенок. — Крови-то чуть.Капля крови сорвалась с пальца и упала на утоптанный, плотный снег у крыльца.Яркая, алая, густая клякса на ослепительно белом фоне.
Ольга наклонилась, чтобы посмотреть, не нужно ли принести бинт.И застыла.Там, где капля коснулась наста, снег зашипел.Звук был тихим, но отчетливым — ссссс. Словно капнули кипящим маслом или кислотой.Кровь не замерзла. Она вскипела. Края красной кляксы мгновенно почернели, обуглились. Снег начал плавиться, образуя глубокую воронку с черными, рваными краями. От пятна поднялась тонкая струйка серого, вонючего дыма. Пахло серой и паленой шерстью.
— Вань… — голос Ольги сел. — Смотри.— На что? — Иван спокойно заклеивал палец пластырем из кармана, не глядя вниз.— На снег! Он же… горит! Твоя кровь жжет его!Иван посмотрел вниз. В его глазах было спокойное, пугающее недоумение.— Оль, ты чего? Обычная кровь. Ну, капнул. Собаки слижут.— Ты не видишь? — Ольга схватила его за рукав тулупа, тряхнула. — Он черный! Он дымится! Вон же, дырка в снегу!Иван нахмурился.
Ольга взяла ведро и вышла на крыльцо, чтобы набрать снега (воды не было, колодец наверняка промерз, да и чистить его надо).Двор был занесен снегом по пояс. Мир вокруг казался черно-белой гравюрой. Лес стоял стеной, молчаливый и равнодушный.
Вдруг тишину утра разорвал рев мотора. Не современного, пластикового, а настоящего, железного, надсадного.К её забору, буксуя в сугробах и разбрасывая комья снега, подъехал зеленый «УАЗик»-«буханка». Машина чихнула сизым дымом и заглохла.Дверь кабины распахнулась. Из неё выпрыгнул медведь.Точнее, человек, похожий на медведя. Огромный овчинный тулуп, ушанка с развязанными ушами, борода лопатой, покрытая инеем.— Эге-гей! Хозяйка! Живая? — голос прогремел на всю улицу, распугав ворон на соснах.Человек легко перемахнул через покосившийся забор, утопая в снегу по бедра, и пошел к крыльцу, прокладывая траншею своим телом, как ледокол.Он подошел ближе, скинул шапку. Из-под неё рассыпались русые кудри. Лицо было красным от мороза, глаза — синие, смешливые, с лучиками морщинок в уголках.— Олька!
Ольга прищурилась, закрываясь рукой от белесого солнца. Она узнала его не сразу — борода сильно меняла лицо.— Ваня? Соколов?— Он самый! — Иван расхохотался, и от его смеха с крыши упала сосулька, разбившись вдребезги. — А Зинка в магазине уже панихиду правит. Брешет, мол, призрак в дом Марии вселился. Свет, говорит, горит, а трубы не дымят. Мертвецы, говорит, греются. А это ты!Он подошел вплотную, сгреб её в объятия. От него пахло бензином, морозом, крепким табаком и хвоей. Запахом настоящей, грубой, но такой надежной жизни.Ольга уткнулась носом в жесткий овчинный мех. У неё защипало в глазах. Впервые за эти дни она почувствовала себя не одинокой.— Привет, Вань.— Ты чего дрожишь, как осиновый лист? Замерзла? Или напугал кто?— И то, и другое. Печь только растопила. А напугала… тишина.— Дай-ка сюда ведро. И марш в дом. Городским вредно перенапрягаться с непривычки. Ещё простудишься, а фельдшер у нас только по четвергам бывает, и тот пьяный.
Через час двор был расчищен. В доме стало заметно теплее. На столе дымился чай — Иван привез большой армейский термос с настоем шиповника и бутерброды с салом на черном хлебе.Они сидели на кухне. Иван грел огромные, мозолистые руки о кружку.— Ты надолго к нам, Оль? В отпуск? Кризис среднего возраста лечить?Ольга посмотрела на огонь, пляшущий в печи.— Не знаю. Может, насовсем.Иван перестал жевать. Он отставил кружку. Улыбка медленно сползла с его лица, открыв усталость и серьезность, которую он прятал за балагурством.— Насовсем? В этот дом?— А что не так с домом?— Оль… ты смелая девка, я всегда знал. Но тут… неспокойно.— И ты туда же? Зина уже напугала до икоты своими байками про пропавших трактористов.— Зина — баба дурная, язык у неё как помело, но нюх у неё звериный. — Иван понизил голос, наклонившись к ней через стол. — Лес нынче злой, Оля. Я ж лесником работаю, обходчиком. Следы вижу. Странные.— Волчьи? Медвежьи?— Если бы. Волк — зверь понятный, у него свои тропы. Медведь сейчас спит. А тут… Будто кто-то на ходулях ходит. Шаг — метра два, глубокий. Когти длинные, как ножи, кору дерут на высоте человеческого роста. И следы эти всегда обрываются внезапно. Шел-шел — и исчез. Как взлетел. Или под землю ушел.
В комнате повисла тяжелая тишина. Только ходики тикали, отмеряя секунды, да трещали дрова.— Ладно! — Иван тряхнул головой, прогоняя морок. — Хватит страшилок на ночь глядя, хоть сейчас и утро. Тебе дрова нужны. Те, что в сарае — гнилье, тепла не дадут. Я завтра привезу сухих, березовых. И крыльцо посмотрю, ступенька там шатается, ногу сломить можно.— Спасибо, Вань. Я заплачу.— Обижаешь. Не чужие люди. Помнишь, как мы в детстве от деда твоего на сеновале прятались, когда он пчел проверял?— Помню, — Ольга слабо улыбнулась. — Он тогда орал, что нас Кикимора заберет, если будем шуметь.— Ага. И мы сидели тихо, как мыши, не дышали. Знаешь… — Иван посмотрел в окно, на лес. — Мне тогда казалось, что он не нас пугал. А кого-то другого предупреждал. Громко так кричал, на весь двор, чтоб Они знали — в доме дети, не трогать. Договор соблюдать.
Иван уехал к обеду. Дом снова опустел, но теперь в нем остался запах табака и ощущение надежды.К вечеру, когда за окнами сгустилась синяя, чернильная тьма, в дверь кто-то поскребся.Не так, как вчерашние шаги на чердаке — тяжело и властно. А мягко, деликатно, настойчиво. Црап-црап.Ольга взяла кочергу (теперь она не расставалась с ней, даже в туалет ходила с оружием) и подошла к двери.— Кто там?В ответ — тихое, просительное, чуть хриплое «Мяу».
Она приоткрыла дверь, оставив цепочку накинутой.На пороге, поджимая лапу от холода, сидел огромный рыжий кот. Он был худым, как скелет, ребра можно было пересчитать. Шерсть свалялась, ухо было порвано в старых драках. Но в его позе было столько достоинства, словно это был не бродяга, а свергнутый король, пришедший просить политического убежища.Кот поднял на неё ярко-зеленые, умные глаза. В них не было страха. Только ожидание.— Мяу? — переспросил он требовательно.— Ну заходи, раз пришел, — Ольга скинула цепочку и распахнула дверь.Кот вошел, не торопясь, с достоинством. Обошел всю кухню, обнюхал углы, фыркнул на печку, словно проверяя тягу. Потом подошел к Ольге и потерся головой о её валенок, оставляя на шерсти рыжие волоски.— Голодный? — она налила ему молока в блюдце и порезала кусок колбасы.Кот ел жадно, громко чавкая, разбрызгивая молоко усами, но не теряя при этом своего величия.— Как тебя звать-то? Рыжик?Кот оторвался от блюдца, посмотрел на неё с укоризной. В его взгляде читалось: «Рыжик? Серьезно, женщина? У меня родословная древнее твоего дома».— Ладно. Поняла. Будешь Баюном. Кот-Баюн. Идет?Кот моргнул. Медленно. Знак согласия.Когда он, сытый, запрыгнул к ней на колени и затарахтел, как маленький дизельный трактор, мигрень Ольги, не отпускавшая её два дня, вдруг прошла.Дом стал обитаемым.Теперь их было двое против ночи.
Глава 6. Трещины в реальности.
Следующие два дня Ольга провела в попытках наладить быт и понять, куда она попала. Она мыла полы, выметая вековую пыль и дохлых мух с подоконников. Она нашла библиотеку деда Прохора — маленький закуток за печкой, скрытый старой ситцевой занавеской.Книги там были странные.Учебник «Агрономия 1954 года» соседствовал с дореволюционным, с «ятями», изданием «Сказаний русского народа» Сахарова. Были книги по травничеству, астрономии и несколько тетрадей в клеенчетых обложках, исписанные мелким, убористым почерком деда. Чернила местами выцвели, бумага стала хрупкой.
Ольга открыла одну тетрадь наугад.«12 декабря 1982. Мороз крепчает. Они подходят к Границе. Видел следы у реки, на том берегу. Не звери. Тени стали длиннее, тянутся к домам даже в полдень. Нужно обновить соль на пороге и проверить рябиновые кресты на окнах. Мария боится, говорит, иконы в красном углу плачут. Глупая баба. Иконы тут не помогут, тут сталь нужна и слово крепкое, коренное. Сталь жжет их, слово вяжет».
Ольга закрыла тетрадь. От страниц пахло тревогой и старым самосадом.«Кого он боялся? — думала она, проводя пальцем по обложке. — Или это было старческое безумие? Паранойя?»Но она помнила деда. Он был суровым, молчаливым, но абсолютно здравомыслящим. Он никогда не врал.
После обеда она решила навестить бабу Любу. Старушка жила через два дома. Её изба была маленькой, вросшей в землю по самые окна, но наличники были выкрашены в ярко-синий цвет — цвет, отпугивающий зло. Во дворе было чисто, пахло дымком.Баба Люба встретила её на крыльце, опираясь на сучковатую палку. Она была такой древней, что казалась сделанной из коры и сухих веток, но глаза были ясными, молодыми.— Пришла-таки, — прошамкала она беззубым ртом, не выказывая удивления. — Я уж думала, сбежишь в первую ночь. Городские нынче хлипкие пошли, как осина на ветру.— Не гоните меня, баб Люб. Почему все меня гонят? Что я вам сделала?— Не гонят, деточка. Берегут. Род ваш… тяжелый. Ноша на вас.— Расскажи про деда. Про Прохора. Никто мне правды не говорит.
Они сидели в душной кухне, освещаемой лишь лампадой у икон. Пили чай из блюдец, прикусывая кусковой сахар. Баба Люба говорила тихо, словно боялась, что стены имеют уши.— Прохор был не просто мужиком. Он Ведающим был. В двадцатые годы, когда большевики церкви рушили да попов стреляли, сюда, в леса, много чего пришло. Того, что раньше колокольного звона боялось. Бесы, навьи, лесовики. А как звон стих — оно осмелело. Стучалось в дома, скот морило, детей крало.Прохор тогда договор заключил.— С кем?— С Хозяином, — шепотом сказала старуха, перекрестившись. — С тем, кто лесом правит. Мороком его кличут. Дед твой обещал, что род Морозовых будет Границу держать. Чтоб та дрянь в деревню не шла. Он себя в залог отдал. И детей своих. Пока он жив был — тихо было. Как помер — Мария, царство ей небесное, молитвами дыры латала. А теперь… три года дом пустой стоял. Засов заржавел, Оля. Щели появились. Сквозит из Нави.— И что мне делать?— Кровь свою слушать. И дом беречь. Не давай огню гаснуть.
Ольга возвращалась домой в сумерках. Слова соседки казались сказкой, бредом выжившей из ума старухи. Но страх был настоящим. Он холодил спину, заставлял оборачиваться на каждый хруст ветки.Она вошла в дом, заперла дверь на все засовы. Баюн встретил её у порога, но не мурлыкал. Он сидел, уставившись в темный угол прихожей, и кончик его хвоста нервно дергался.— Что там, Баюн?Ольга посветила фонариком в угол. Пусто. Только паутина.— Иди сюда, — она взяла кота на руки. Он был напряжен, как пружина.
Ей нужно было умыться. Водопровода не было, но Иван днем натаскал воды в бак умывальника.Ольга зашла в ванную — маленькую комнатку, обшитую вагонкой. Там пахло сыростью и хозяйственным мылом. Единственная лампочка тускло горела под потолком.Вода была ледяной. Она плеснула её в лицо, фыркая, смывая пыль и усталость.Нащупала махровое полотенце. Прижала к лицу, глубоко вдохнув запах ткани.Опустила руки с полотенцем. Открыла глаза.И посмотрела в старый трельяж над раковиной.
Её сердце пропустило удар.В зеркале…Её отражение всё ещё держало полотенце у лица.
Время замерло. В ушах зазвенело тонко, противно. Ольга не могла пошевелиться, скованная первобытным, парализующим ужасом. Она видела свои руки с полотенцем внизу, на уровне груди. Но в зеркале руки были подняты.Секунда. Две. Три.Отражение в зеркале медленно, с какой-то издевательской, тягучей плавностью начало опускать руки.Оно было Ольгой. Те же темные волосы, те же глаза, тот же серый свитер. Но выражение лица…Это было не лицо испуганной девушки. Это было лицо хищника, который наконец-то загнал жертву в угол и наслаждается моментом перед убийством. В глазах отражения плясали безумные, злые, желтоватые искры.Губы отражения дрогнули. И начали растягиваться в улыбке.Улыбка становилась всё шире, шире, неестественно широкой, выходящей за пределы анатомии. Кожа на щеках натянулась до белизны, готовясь лопнуть. Обнажились дёсны. И зубы — мелкие, острые, как у щуки, частоколом стоящие во рту.Отражение открыло рот.— Ты мо-я… — губы в зеркале не шевелились, но Ольга услышала этот голос. Он прозвучал не в комнате, а прямо у неё в черепе. Скрипучий, влажный шёпот, похожий на шелест тараканов. — Я пришла забрать своё…
— МЯЯЯУУУ!!!Рыжая молния влетела в ванную.Баюн с диким, боевым воем прыгнул на раковину. Шерсть дыбом, уши прижаты, когти выпущены. Он ударил лапой прямо по стеклу, в лицо отражению.Дзынь!Зеркало не разбилось, но по нему пошла тонкая, кривая трещина, разделившая лицо двойника пополам.Наваждение лопнуло, как мыльный пузырь.В зеркале снова была просто бледная, трясущаяся Ольга с расширенными от ужаса зрачками. И кот, шипящий на своё отражение, выгнув спину.Ольга схватила Баюна, прижала его к груди так, что он пискнул, и выбежала из ванной, захлопнув дверь ногой.Она прислонилась спиной к двери, сползая на пол. Её трясло так, что зубы стучали.Теперь она знала.Они здесь. Они уже в доме. И зеркала — это их двери.
Глава 7. Чёрный снег
Два дня Ольга не подходила к зеркалам.Она завесила их простынями — всеми, что нашла в доме. Старые, с вышивкой, с пятнами ржавчины, они висели на трельяже в прихожей и на маленьком зеркальце в спальне, напоминая саваны. Дом стал похож на жилище, где ждут покойника. Или где покойник уже есть.
— Я схожу с ума, Баюн, — шептала она коту, накладывая ему кашу дрожащими руками. — Это сенсорный голод. Изоляция. Мозг дорисовывает страхи.Кот слушал её, не мигая. Его поведение изменилось. Он перестал спать. Днём он дремал урывками, вполглаза, лежа на подоконнике и глядя на лес. А ночами он превращался в солдата. Он патрулировал дом, обходя комнаты по периметру, останавливаясь у плинтусов и принюхиваясь. Часами он сидел у двери в подпол, и кончик его хвоста нервно дёргался, как метроном.
В четверг приехал Иван.— Олька, открывай! Я доски привез!Стук в дверь показался Ольге громом небесным. Она выбежала на крыльцо. Вид живого человека был как глоток кислорода.Но Иван выглядел плохо. Под его глазами залегли глубокие синие тени, кожа приобрела сероватый, землистый оттенок, движения стали дергаными, нервными.— Ты сам-то спишь, Вань? — спросила она, помогая ему разгружать сухие березовые поленья из кузова.— Плохо, — признался он, вытирая пот со лба, хотя на улице был мороз. — Сны дурные снятся. Будто я в лесу стою, а ноги в землю врастают. Корни меня изнутри едят, через вены прорастают, сердце оплетают. Просыпаюсь — а всё тело ломит, будто меня палками били.Ольга посмотрела на него с тревогой.— Может, тебе в район съездить? К врачу?— Какой врач, Оль? Это… местное. Осеннее обострение. Пройдет.
Он взялся чинить ступеньку крыльца, которая прогнила. Топор в его руках, обычно послушный, как продолжение руки, сегодня срывался.— Ай! — Иван поморщился и отдернул руку, выронив инструмент.Лезвие соскочило по касательной, задев большой палец левой руки.— Вань! Осторожнее!— Да ерунда, царапина, — он сунул палец в рот, как ребенок. — Крови-то чуть.Капля крови сорвалась с пальца и упала на утоптанный, плотный снег у крыльца.Яркая, алая, густая клякса на ослепительно белом фоне.
Ольга наклонилась, чтобы посмотреть, не нужно ли принести бинт.И застыла.Там, где капля коснулась наста, снег зашипел.Звук был тихим, но отчетливым — ссссс. Словно капнули кипящим маслом или кислотой.Кровь не замерзла. Она вскипела. Края красной кляксы мгновенно почернели, обуглились. Снег начал плавиться, образуя глубокую воронку с черными, рваными краями. От пятна поднялась тонкая струйка серого, вонючего дыма. Пахло серой и паленой шерстью.
— Вань… — голос Ольги сел. — Смотри.— На что? — Иван спокойно заклеивал палец пластырем из кармана, не глядя вниз.— На снег! Он же… горит! Твоя кровь жжет его!Иван посмотрел вниз. В его глазах было спокойное, пугающее недоумение.— Оль, ты чего? Обычная кровь. Ну, капнул. Собаки слижут.— Ты не видишь? — Ольга схватила его за рукав тулупа, тряхнула. — Он черный! Он дымится! Вон же, дырка в снегу!Иван нахмурился.
