Ольга сделала шаг вперёд. Страх ушёл, сменившись холодной, звенящей яростью. Это была её деревня. Её люди. И эта тварь не имела права здесь находиться.Она начала читать, и голос её, поначалу тихий, окреп, зазвучал гулко, как колокол в морозном воздухе.— Вода-водица, красная девица! Смой с рабы Божьей Зинаиды уроки, призоры, скорби и болезни! Унеси в болота зыбучие, к пням гнилым, к колодам мшистым! Где люди не ходят, где птицы не поют! Откуда пришло — туда и иди! Не я говорю — род мой говорит! Слово мое крепко!
Она плеснула воду в лицо бесноватой.Раздалось шипение, громкое и злое, как если бы воду вылили на раскаленную печь. От лица Зины пошел густой, вонючий пар, пахнущий паленой шерстью.Женщина дико закричала. Её тело судорожно дернулось, подброшенное невидимой силой. Она закашлялась.— Кха… кха… аааа!Изо рта Зины вылетел огромный, мокрый, черный ком. Он шлепнулся на пол с влажным звуком.Ольга посветила фонариком.Это был ком черной собачьей шерсти, перепутанный с ржавыми, кривыми швейными иглами. Иглы были в крови и слизи.
Зина обмякла. Её тело расслабилось, упало на телогрейки. Дыхание стало ровным, хриплым, но человеческим. Она открыла глаза. Взгляд был мутным, но осмысленным.— Олька? — прошептала она слабым голосом. — Пить… дай пить…Ольга опустила ковш. Её трясло.Она вышла на крыльцо, чтобы вдохнуть свежего воздуха.Она посмотрела на свои руки.Ей показалось, или кончики пальцев слабо светились голубоватым светом?Она разбудила Силу.Теперь пути назад не было. Тьма её заметила.
Ольга возвращалась домой медленно. Каждый шаг давался с трудом, словно она несла на плечах мешок с цементом.Иван проснулся. Он сидел на диване, потирая виски. Цвет лица стал лучше, серость ушла.— Оль, ты где была? Я проснулся — никого. Баюн только шипит на углы.— У Зины. Ей плохо стало.— Помогла?— Вроде да, — Ольга села на стул, не раздеваясь. — Вань, нам нужно поговорить. Серьезно.Он посмотрел на неё. В его глазах появилась тревога.— Про то, что я вчера… делал?— И про это. И про всё остальное.Ольга глубоко вздохнула.— Мы в осаде, Вань. Это не болезнь. Это не массовый психоз. Это Оно. Тьма. Она ищет лазейки. В тебе нашла — через страх, через порез на пальце. В Зине — через злобу и сплетни. Она ломает слабых.Иван молчал. Он смотрел на свои руки.— Я чувствовал, Оль. Будто кто-то другой за руль сел. Я всё видел, слышал, но сделать ничего не мог. Руки не мои были. Голос не мой. Мне нужно уехать? Я опасен?— Нет. Ты нужен мне. Одной мне не справиться. Нам нужно закрыть дверь окончательно. Провести Ритуал. В дневнике деда написано, как обновить печать.— Что нужно делать?— Нужна земля с могилы первого колдуна. С могилы Прохора. И твоя помощь, чтобы дойти до погоста.— Я с тобой. Хоть к черту в пасть. Я не хочу снова стать животным.
В этот момент тишину дома разорвал звук.Резкий, пронзительный, неестественно громкий.Телефон Ольги, лежавший на комоде, ожил. Экран загорелся ярким белым светом, осветив потолок.Ольга застыла.Связи в деревне не было с момента её приезда. Ни одной палочки. «Нет сети».Она медленно встала и подошла к телефону.На экране высветилось имя: «МАМА».
Сердце Ольги пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Мама жила в Москве. Она была здорова. Они созванивались перед отъездом.Но от телефона веяло могильным холодом.— Не бери, — тихо сказал Иван. — Оля, не бери.Но рука Ольги сама потянулась к экрану. Ей нужно было знать. Надежда — самое жестокое оружие Тьмы.Она нажала «Принять».
— Алло? Мама? — её голос дрожал.Тишина. Треск статики, похожий на шум ветра в пустой печной трубе.А потом — звук.Бум. Бум. Бум.Глухие, тяжелые, ритмичные удары. Звук комьев мерзлой земли, падающих на деревянную крышку гроба.И плач. Далекий, надрывный, безутешный плач её матери.— Почему ты нас оставила, Оленька?Голос мамы прорвался сквозь помехи. Он был искаженным, «плывущим», словно запись на старой, размагниченной пленке.— Здесь так тесно… так темно… Мы ждем тебя… Ложись к нам…— Мама, что ты такое говоришь? Ты где?— В земле, доченька. Мы все в земле. И ты скоро будешь. Черви уже ползут… Я чувствую их в глазах… Они холодные…
Дыхание в трубке стало громким, хриплым, влажным. Оно было не в телефоне. Оно было прямо у микрофона. Прямо у уха Ольги.Хххх-ааа… Хххх-ааа…Словно кто-то невидимый стоял за её спиной и дышал в затылок.
Ольга с криком швырнула телефон об стену.Пластиковый корпус разлетелся на куски. Батарея выскочила и отлетела под стол. Экран погас.Тишина вернулась.Ольга сползла по стене, закрыв лицо руками. Её трясло.— Это неправда. Это неправда. Она жива.Иван подбежал к ней, обнял, прижал к груди, гладил по волосам.— Тише, тише. Это морок. Они пугают. Они знают, чего мы боимся больше всего. Они читают нас, как открытую книгу.
К ним подошел Баюн. Кот не испугался крика. Он вспрыгнул на колени к Ольге, ткнулся мокрым носом ей в шею и начал громко, успокаивающе мурлыкать. Потом он принялся вылизывать её мокрые от слёз щеки своим шершавым языком.— Мррр… — сказал он, глядя ей прямо в глаза своими зелеными, мудрыми глазами. В них не было страха. В них была жизнь.— Ты прав, Баюн, — прошептала Ольга, вытирая слезы рукавом. — Это ложь. Нас не сломать.
Она встала. Её лицо изменилось. Исчез страх, исчезла растерянность. Осталась холодная, злая решимость.— Собирайся, Вань. Мы идем на кладбище. Пора заканчивать это.— Прямо сейчас? Ночь скоро.— Вот именно. Они ждут ночи, чтобы прийти сюда. А мы придем к ним сами. На их территорию.
Они вышли из дома, когда солнце уже касалось верхушек елей, окрашивая снег в цвет свернувшейся крови.Ольга взяла рюкзак: соль, девять церковных свечей, нож с костяной рукоятью, пустой полотняный мешочек для земли. Иван вооружился лопатой с остро заточенным краем и своим охотничьим ножом.— Идем быстро, — сказала Ольга. — Не останавливаемся. Если услышишь голоса — не отвечай.
Лес стоял тихий. Слишком тихий. Обычно в это время кричат вороны, трещат сороки. Но сейчас — вакуум. Ни ветра, ни шороха.Тропинка к старому погосту заросла молодым ельником, но Иван знал дорогу. Он шел первым, прорубая путь лопатой.— Оль, а что, если дед… если он не просто умер? — спросил Иван, не оборачиваясь.— О чём ты?— Ну, говорят, колдуны не умирают так, как люди. Они… меняют форму. Уходят в корни. Становятся частью Леса.— Значит, он поможет нам. Он же заключил Договор.— Или он теперь на Их стороне. Договор-то двусторонний.
Они вышли к оврагу. На той стороне, на высоком берегу, виднелись покосившиеся кресты.Погост был старым. Здесь хоронили ещё до революции, потом кладбище закрыли, но местные продолжали подхоранивать своих тайком.Ольга включила фонарик, хотя было еще светло. Тени между могил казались неестественно густыми.— Могила Прохора там, у старой расщепленной сосны. Вон, крест повален.
Они подошли к могиле.Странно, но снега на холмике почти не было. Земля была черной, рыхлой, влажной, словно её недавно копали. Или словно тепло шло изнутри, растапливая снег.Ольга опустилась на колени. От земли пахло грибницей и тленом.— Прости, деда. Мне нужна твоя сила. Мне нужна часть тебя.Она начала сгребать землю руками, наполняя мешочек. Земля была горячей.
— Оля… — голос Ивана дрогнул. — Не оборачивайся. Просто делай свое дело. Быстрее.— Что там?— Глаза. Много глаз.Ольга подняла голову.Вокруг них, в сумерках между могил, зажигались огни.Зеленые, фосфоресцирующие точки. Парами.Две. Четыре. Десять. Двадцать.Из-за памятников, из кустов, из оврага выходили собаки.Но это были не деревенские псы.Шерсть клочьями висела на гниющих боках. Ребра торчали наружу, прорывая серую кожу. У одной не было нижней челюсти, длинный язык болтался тряпкой, но она всё равно скалилась. У другой глаз висел на ниточке нерва.Запахло падалью так сильно, что Ольгу замутило.— Одичавшие, — прошептал Иван, перехватывая лопату поудобнее. — Или мертвые.— Одержимые, — поправила Ольга, затягивая шнурок на мешочке. — Это сосуды. Пустые сосуды, наполненные Тьмой. Они пришли не есть. Они пришли убивать.
Вожак стаи, огромный черный пес размером с теленка, с бельмом на глазу, вышел вперед. Он не рычал. Он смотрел на них разумным, ненавидящим человеческим взглядом.И прыгнул.Молча. Без звука.
— НАЗАД! — заорал Иван.Он встретил пса ударом лопаты в грудь, как бейсбольной битой. Раздался хруст ломающихся костей, похожий на треск сухих веток.Пес отлетел, перевернулся в воздухе, ударился о дерево.Но он тут же вскочил. Его грудная клетка была вдавлена внутрь, но он не чувствовал боли. Он снова бросился в атаку.Вся стая ринулась вперед. Черная волна.
— Копай! — крикнул Иван, отмахиваясь лопатой от двух псов сразу. — Забирай землю и уходим! Я прикрою!— Я всё!К ним подбирались с флангов. Одна из тварей, маленькая и юркая, вцепилась Ивану в сапог, прокусив голенище. Он закричал, ударил её ножом в шею. Из раны хлынула не кровь, а черная жижа.— Бежим!Ольга схватила Ивана за рукав. Она сунула руку в карман, достала горсть заговоренной соли.— Изыди!Она швырнула соль в морды наступающим.Соль вспыхнула искрами. Собаки заскулили, отпрянули, закрывая морды лапами, словно их ошпарили кипятком. Шерсть на них задымилась.Этот момент замешательства спас их.Они рванули через кусты, прочь от проклятого места, слыша за спиной вой разочарованной стаи, который перешел в человеческий хохот.
Они вбежали в дом, захлопнули дверь и задвинули все засовы. Иван привалился спиной к двери и сполз на пол, тяжело дыша. Его левый рукав пропитался кровью — укус был глубоким.Ольга бросила рюкзак с землей на стол и кинулась к Ивану.— Дай посмотрю.Она закатала рукав. Рана выглядела плохо: края почернели, воспалились, от неё шли черные прожилки вверх по руке.— Промой водкой, — прохрипел Иван. — И забинтуй. До свадьбы заживет.Ольга обработала рану, стараясь не причинять боли. Её руки дрожали. Водка шипела на ране.— Вань… тебе нельзя оставаться здесь.— Что? Опять? Я же сказал, я не брошу тебя.— Ты ранен. Твоя кровь — это маяк для них. И ты уже был под их влиянием. Яд уже в тебе. У Чёрной Ели, в центре воронки, они используют тебя против меня. Ты станешь их оружием. Ты ударишь мне в спину.Иван посмотрел на неё. В его глазах была боль и понимание.— Я могу навредить тебе?— Да. И ты не сможешь этому сопротивляться. Это сильнее воли.Он опустил голову.— Хорошо. Что мне делать?— Иди к бабе Любе. У неё дом намоленный, иконы, защита. Спрячься там и не высовывайся до рассвета. Если я не вернусь… — голос Ольги дрогнул, — сожги этот дом. Вместе со всем, что внутри. Не дай им выйти.
Иван встал, пошатываясь. Он взял её лицо в свои ладони, посмотрел в глаза долго, серьезно.— Ты вернешься, Морозова. Ты ведьма, а ведьмы живучие.Он поцеловал её в лоб, взял лопату и вышел в ночь.Ольга заперла за ним дверь. Щелчок засова прозвучал как приговор.Она осталась одна.
Дом затих.Ольга начала готовиться. Она разделась, смыла с себя пот и грязь ледяной водой. Надела чистую льняную рубаху, которую нашла в бабушкином сундуке. Рубаха была расшита красными петухами и солярными знаками — защита от навьего мира. Она была велика Ольге, но пахла травами и безопасностью.Она распустила волосы. Ведьма должна быть простоволосой.Взяла атрибуты: мешочек с могильной землей, девять церковных свечей, нож с костяной рукоятью, соль.На часах было 23:00.Пора.
Год 2008. Последний взнос.
Прохору было сто один год. Он почти не ходил, ноги не держали. Но в ту ночь он встал. Мария умерла три года назад. Он остался один. Дом стонал. Подпол ходил ходуном. Игоша скребся в доски так, что щепки летели. — Пора, Прохор, — шептали углы. — Время платить. Срок вышел. Открывай ворота. Мы зайдем. Прохор надел чистую рубаху. Взял с полки старый, кованный вручную ключ. Тот самый, которым запирали дом. Он знал: если он умрет в постели, защита рухнет в ту же секунду. Твари войдут и разорвут деревню. Нужно было выиграть время. Для внучки. Для Оленьки. Она еще не готова. Она в городе, в тепле, она не знает. Он вышел на крыльцо. Лес стоял у самого забора. Тени были плотными, как черная вода. — Эй! — крикнул Прохор слабым, старческим голосом. — Ты слышишь меня, Хозяин? — Слышу, старик, — отозвался ветер. — Ты принес долг? — Я принес себя. Прохор спустился с крыльца. Он шел к лесу. Каждый шаг давался с болью. — Я даю тебе сделку. Последнюю. Возьми меня. Всего. Без остатка. Не в землю положи, а забери в корни. Пусть моя кровь питает тебя. Но взамен — не трогай дом. Не трогай внучку. Дай ей отсрочку. — Сколько? — Пятнадцать лет. Пока она не повзрослеет. Пока сила в ней не проснется. — А если не проснется? — Тогда заберешь всё. Лес молчал. Ели скрипели. — Хорошо, — прошелестел голос. — Пятнадцать зим. Но умирать будешь долго, Прохор. Корни будут пить тебя медленно. — Я согласен. Прохор дошел до опушки. Он лег на снег, раскинув руки крестом. Снег под ним зашевелился. Тонкие, белые корешки-ниточки вылезли из земли. Они оплели его руки, ноги, шею. Они прокололи кожу. Боли не было. Был только холод. И покой. Он закрыл глаза, представляя лицо маленькой Оли с бантами в косичках. «Живи, деточка. Дед купил тебе время». Последнее, что он почувствовал, как ключ выпал из его руки и был подхвачен сорокой, чтобы быть спрятанным до нужного часа.
Она вышла во двор. Ночь была звездной, морозной. Луна светила ярко, заливая всё серебром.Ольга шла к калитке, когда краем глаза заметила движение.Белье.Она так и не сняла простыни, которые сушились во дворе. Теперь они висели белыми, застывшими полотнами, создавая лабиринт.Ветра не было.Но одна простыня, прямо перед ней, вдруг надулась пузырем. Будто кто-то высокий стоял за ней.Ткань облепила невидимую фигуру. Вытянутый, неестественно длинный череп. Острые плечи. Провалы глазниц.Ольга замерла.Существо подняло руку под простыней. Ткань натянулась на длинных, как спицы, пальцах.Треск.Старая ткань лопнула. Из прорехи показалась серая, костлявая рука с черными когтями.Она потянулась к лицу Ольги.
Ольга не закричала. Она вспомнила слова Прокопа: «У них нет глаз, но они видят твой страх».Она выхватила нож.— Нет! Это мой двор!Она полоснула ножом по простыне, разрезая ткань и пустоту за ней.Рука исчезла. Простыня опала на снег пустой тряпкой.— Морок, — сказала Ольга твердо. — Просто морок.
Она вышла за калитку. Но испытания только начинались.Она прошла всего пару шагов по тропинке к лесу, как вдруг почувствовала непреодолимую сонливость. Ноги стали ватными. Веки налились свинцом. Тепло разлилось по телу.«Надо присесть… только на минутку… в сугроб… так мягко…»Она упала на колени.И закрыла глаза.
…Она открыла их от запаха свежего кофе и круассанов.Свет. Солнце.Она лежала в своей постели в Москве. Мягкое одеяло, ортопедический матрас.На кухне шумела кофемашина. Радио тихо играло джаз.— Оля, ты встала? Завтрак готов! — голос мамы. Веселый, живой.Ольга улыбнулась, потягиваясь.«Боже, какой кошмар мне приснился. Деревня, собаки, Иван, мертвецы… Слава богу, это был только сон. Переработала».Она встала, пошла в ванную умыться.Включила воду.Кран задрожал.Из него вместо прозрачной воды потекла густая, черная жижа. В ней копошились белые, жирные опарыши.— Что за черт?Ольга отшатнулась. Посмотрела на стены.Дорогая итальянская плитка начала пузыриться, как гнилая кожа.
Она плеснула воду в лицо бесноватой.Раздалось шипение, громкое и злое, как если бы воду вылили на раскаленную печь. От лица Зины пошел густой, вонючий пар, пахнущий паленой шерстью.Женщина дико закричала. Её тело судорожно дернулось, подброшенное невидимой силой. Она закашлялась.— Кха… кха… аааа!Изо рта Зины вылетел огромный, мокрый, черный ком. Он шлепнулся на пол с влажным звуком.Ольга посветила фонариком.Это был ком черной собачьей шерсти, перепутанный с ржавыми, кривыми швейными иглами. Иглы были в крови и слизи.
Зина обмякла. Её тело расслабилось, упало на телогрейки. Дыхание стало ровным, хриплым, но человеческим. Она открыла глаза. Взгляд был мутным, но осмысленным.— Олька? — прошептала она слабым голосом. — Пить… дай пить…Ольга опустила ковш. Её трясло.Она вышла на крыльцо, чтобы вдохнуть свежего воздуха.Она посмотрела на свои руки.Ей показалось, или кончики пальцев слабо светились голубоватым светом?Она разбудила Силу.Теперь пути назад не было. Тьма её заметила.
Глава 13. Мёртвая связь
Ольга возвращалась домой медленно. Каждый шаг давался с трудом, словно она несла на плечах мешок с цементом.Иван проснулся. Он сидел на диване, потирая виски. Цвет лица стал лучше, серость ушла.— Оль, ты где была? Я проснулся — никого. Баюн только шипит на углы.— У Зины. Ей плохо стало.— Помогла?— Вроде да, — Ольга села на стул, не раздеваясь. — Вань, нам нужно поговорить. Серьезно.Он посмотрел на неё. В его глазах появилась тревога.— Про то, что я вчера… делал?— И про это. И про всё остальное.Ольга глубоко вздохнула.— Мы в осаде, Вань. Это не болезнь. Это не массовый психоз. Это Оно. Тьма. Она ищет лазейки. В тебе нашла — через страх, через порез на пальце. В Зине — через злобу и сплетни. Она ломает слабых.Иван молчал. Он смотрел на свои руки.— Я чувствовал, Оль. Будто кто-то другой за руль сел. Я всё видел, слышал, но сделать ничего не мог. Руки не мои были. Голос не мой. Мне нужно уехать? Я опасен?— Нет. Ты нужен мне. Одной мне не справиться. Нам нужно закрыть дверь окончательно. Провести Ритуал. В дневнике деда написано, как обновить печать.— Что нужно делать?— Нужна земля с могилы первого колдуна. С могилы Прохора. И твоя помощь, чтобы дойти до погоста.— Я с тобой. Хоть к черту в пасть. Я не хочу снова стать животным.
В этот момент тишину дома разорвал звук.Резкий, пронзительный, неестественно громкий.Телефон Ольги, лежавший на комоде, ожил. Экран загорелся ярким белым светом, осветив потолок.Ольга застыла.Связи в деревне не было с момента её приезда. Ни одной палочки. «Нет сети».Она медленно встала и подошла к телефону.На экране высветилось имя: «МАМА».
Сердце Ольги пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Мама жила в Москве. Она была здорова. Они созванивались перед отъездом.Но от телефона веяло могильным холодом.— Не бери, — тихо сказал Иван. — Оля, не бери.Но рука Ольги сама потянулась к экрану. Ей нужно было знать. Надежда — самое жестокое оружие Тьмы.Она нажала «Принять».
— Алло? Мама? — её голос дрожал.Тишина. Треск статики, похожий на шум ветра в пустой печной трубе.А потом — звук.Бум. Бум. Бум.Глухие, тяжелые, ритмичные удары. Звук комьев мерзлой земли, падающих на деревянную крышку гроба.И плач. Далекий, надрывный, безутешный плач её матери.— Почему ты нас оставила, Оленька?Голос мамы прорвался сквозь помехи. Он был искаженным, «плывущим», словно запись на старой, размагниченной пленке.— Здесь так тесно… так темно… Мы ждем тебя… Ложись к нам…— Мама, что ты такое говоришь? Ты где?— В земле, доченька. Мы все в земле. И ты скоро будешь. Черви уже ползут… Я чувствую их в глазах… Они холодные…
Дыхание в трубке стало громким, хриплым, влажным. Оно было не в телефоне. Оно было прямо у микрофона. Прямо у уха Ольги.Хххх-ааа… Хххх-ааа…Словно кто-то невидимый стоял за её спиной и дышал в затылок.
Ольга с криком швырнула телефон об стену.Пластиковый корпус разлетелся на куски. Батарея выскочила и отлетела под стол. Экран погас.Тишина вернулась.Ольга сползла по стене, закрыв лицо руками. Её трясло.— Это неправда. Это неправда. Она жива.Иван подбежал к ней, обнял, прижал к груди, гладил по волосам.— Тише, тише. Это морок. Они пугают. Они знают, чего мы боимся больше всего. Они читают нас, как открытую книгу.
К ним подошел Баюн. Кот не испугался крика. Он вспрыгнул на колени к Ольге, ткнулся мокрым носом ей в шею и начал громко, успокаивающе мурлыкать. Потом он принялся вылизывать её мокрые от слёз щеки своим шершавым языком.— Мррр… — сказал он, глядя ей прямо в глаза своими зелеными, мудрыми глазами. В них не было страха. В них была жизнь.— Ты прав, Баюн, — прошептала Ольга, вытирая слезы рукавом. — Это ложь. Нас не сломать.
Она встала. Её лицо изменилось. Исчез страх, исчезла растерянность. Осталась холодная, злая решимость.— Собирайся, Вань. Мы идем на кладбище. Пора заканчивать это.— Прямо сейчас? Ночь скоро.— Вот именно. Они ждут ночи, чтобы прийти сюда. А мы придем к ним сами. На их территорию.
Глава 14. Дорога костей
Они вышли из дома, когда солнце уже касалось верхушек елей, окрашивая снег в цвет свернувшейся крови.Ольга взяла рюкзак: соль, девять церковных свечей, нож с костяной рукоятью, пустой полотняный мешочек для земли. Иван вооружился лопатой с остро заточенным краем и своим охотничьим ножом.— Идем быстро, — сказала Ольга. — Не останавливаемся. Если услышишь голоса — не отвечай.
Лес стоял тихий. Слишком тихий. Обычно в это время кричат вороны, трещат сороки. Но сейчас — вакуум. Ни ветра, ни шороха.Тропинка к старому погосту заросла молодым ельником, но Иван знал дорогу. Он шел первым, прорубая путь лопатой.— Оль, а что, если дед… если он не просто умер? — спросил Иван, не оборачиваясь.— О чём ты?— Ну, говорят, колдуны не умирают так, как люди. Они… меняют форму. Уходят в корни. Становятся частью Леса.— Значит, он поможет нам. Он же заключил Договор.— Или он теперь на Их стороне. Договор-то двусторонний.
Они вышли к оврагу. На той стороне, на высоком берегу, виднелись покосившиеся кресты.Погост был старым. Здесь хоронили ещё до революции, потом кладбище закрыли, но местные продолжали подхоранивать своих тайком.Ольга включила фонарик, хотя было еще светло. Тени между могил казались неестественно густыми.— Могила Прохора там, у старой расщепленной сосны. Вон, крест повален.
Они подошли к могиле.Странно, но снега на холмике почти не было. Земля была черной, рыхлой, влажной, словно её недавно копали. Или словно тепло шло изнутри, растапливая снег.Ольга опустилась на колени. От земли пахло грибницей и тленом.— Прости, деда. Мне нужна твоя сила. Мне нужна часть тебя.Она начала сгребать землю руками, наполняя мешочек. Земля была горячей.
— Оля… — голос Ивана дрогнул. — Не оборачивайся. Просто делай свое дело. Быстрее.— Что там?— Глаза. Много глаз.Ольга подняла голову.Вокруг них, в сумерках между могил, зажигались огни.Зеленые, фосфоресцирующие точки. Парами.Две. Четыре. Десять. Двадцать.Из-за памятников, из кустов, из оврага выходили собаки.Но это были не деревенские псы.Шерсть клочьями висела на гниющих боках. Ребра торчали наружу, прорывая серую кожу. У одной не было нижней челюсти, длинный язык болтался тряпкой, но она всё равно скалилась. У другой глаз висел на ниточке нерва.Запахло падалью так сильно, что Ольгу замутило.— Одичавшие, — прошептал Иван, перехватывая лопату поудобнее. — Или мертвые.— Одержимые, — поправила Ольга, затягивая шнурок на мешочке. — Это сосуды. Пустые сосуды, наполненные Тьмой. Они пришли не есть. Они пришли убивать.
Вожак стаи, огромный черный пес размером с теленка, с бельмом на глазу, вышел вперед. Он не рычал. Он смотрел на них разумным, ненавидящим человеческим взглядом.И прыгнул.Молча. Без звука.
— НАЗАД! — заорал Иван.Он встретил пса ударом лопаты в грудь, как бейсбольной битой. Раздался хруст ломающихся костей, похожий на треск сухих веток.Пес отлетел, перевернулся в воздухе, ударился о дерево.Но он тут же вскочил. Его грудная клетка была вдавлена внутрь, но он не чувствовал боли. Он снова бросился в атаку.Вся стая ринулась вперед. Черная волна.
— Копай! — крикнул Иван, отмахиваясь лопатой от двух псов сразу. — Забирай землю и уходим! Я прикрою!— Я всё!К ним подбирались с флангов. Одна из тварей, маленькая и юркая, вцепилась Ивану в сапог, прокусив голенище. Он закричал, ударил её ножом в шею. Из раны хлынула не кровь, а черная жижа.— Бежим!Ольга схватила Ивана за рукав. Она сунула руку в карман, достала горсть заговоренной соли.— Изыди!Она швырнула соль в морды наступающим.Соль вспыхнула искрами. Собаки заскулили, отпрянули, закрывая морды лапами, словно их ошпарили кипятком. Шерсть на них задымилась.Этот момент замешательства спас их.Они рванули через кусты, прочь от проклятого места, слыша за спиной вой разочарованной стаи, который перешел в человеческий хохот.
Глава 15. Одиночество.
Они вбежали в дом, захлопнули дверь и задвинули все засовы. Иван привалился спиной к двери и сполз на пол, тяжело дыша. Его левый рукав пропитался кровью — укус был глубоким.Ольга бросила рюкзак с землей на стол и кинулась к Ивану.— Дай посмотрю.Она закатала рукав. Рана выглядела плохо: края почернели, воспалились, от неё шли черные прожилки вверх по руке.— Промой водкой, — прохрипел Иван. — И забинтуй. До свадьбы заживет.Ольга обработала рану, стараясь не причинять боли. Её руки дрожали. Водка шипела на ране.— Вань… тебе нельзя оставаться здесь.— Что? Опять? Я же сказал, я не брошу тебя.— Ты ранен. Твоя кровь — это маяк для них. И ты уже был под их влиянием. Яд уже в тебе. У Чёрной Ели, в центре воронки, они используют тебя против меня. Ты станешь их оружием. Ты ударишь мне в спину.Иван посмотрел на неё. В его глазах была боль и понимание.— Я могу навредить тебе?— Да. И ты не сможешь этому сопротивляться. Это сильнее воли.Он опустил голову.— Хорошо. Что мне делать?— Иди к бабе Любе. У неё дом намоленный, иконы, защита. Спрячься там и не высовывайся до рассвета. Если я не вернусь… — голос Ольги дрогнул, — сожги этот дом. Вместе со всем, что внутри. Не дай им выйти.
Иван встал, пошатываясь. Он взял её лицо в свои ладони, посмотрел в глаза долго, серьезно.— Ты вернешься, Морозова. Ты ведьма, а ведьмы живучие.Он поцеловал её в лоб, взял лопату и вышел в ночь.Ольга заперла за ним дверь. Щелчок засова прозвучал как приговор.Она осталась одна.
Дом затих.Ольга начала готовиться. Она разделась, смыла с себя пот и грязь ледяной водой. Надела чистую льняную рубаху, которую нашла в бабушкином сундуке. Рубаха была расшита красными петухами и солярными знаками — защита от навьего мира. Она была велика Ольге, но пахла травами и безопасностью.Она распустила волосы. Ведьма должна быть простоволосой.Взяла атрибуты: мешочек с могильной землей, девять церковных свечей, нож с костяной рукоятью, соль.На часах было 23:00.Пора.
Год 2008. Последний взнос.
Прохору было сто один год. Он почти не ходил, ноги не держали. Но в ту ночь он встал. Мария умерла три года назад. Он остался один. Дом стонал. Подпол ходил ходуном. Игоша скребся в доски так, что щепки летели. — Пора, Прохор, — шептали углы. — Время платить. Срок вышел. Открывай ворота. Мы зайдем. Прохор надел чистую рубаху. Взял с полки старый, кованный вручную ключ. Тот самый, которым запирали дом. Он знал: если он умрет в постели, защита рухнет в ту же секунду. Твари войдут и разорвут деревню. Нужно было выиграть время. Для внучки. Для Оленьки. Она еще не готова. Она в городе, в тепле, она не знает. Он вышел на крыльцо. Лес стоял у самого забора. Тени были плотными, как черная вода. — Эй! — крикнул Прохор слабым, старческим голосом. — Ты слышишь меня, Хозяин? — Слышу, старик, — отозвался ветер. — Ты принес долг? — Я принес себя. Прохор спустился с крыльца. Он шел к лесу. Каждый шаг давался с болью. — Я даю тебе сделку. Последнюю. Возьми меня. Всего. Без остатка. Не в землю положи, а забери в корни. Пусть моя кровь питает тебя. Но взамен — не трогай дом. Не трогай внучку. Дай ей отсрочку. — Сколько? — Пятнадцать лет. Пока она не повзрослеет. Пока сила в ней не проснется. — А если не проснется? — Тогда заберешь всё. Лес молчал. Ели скрипели. — Хорошо, — прошелестел голос. — Пятнадцать зим. Но умирать будешь долго, Прохор. Корни будут пить тебя медленно. — Я согласен. Прохор дошел до опушки. Он лег на снег, раскинув руки крестом. Снег под ним зашевелился. Тонкие, белые корешки-ниточки вылезли из земли. Они оплели его руки, ноги, шею. Они прокололи кожу. Боли не было. Был только холод. И покой. Он закрыл глаза, представляя лицо маленькой Оли с бантами в косичках. «Живи, деточка. Дед купил тебе время». Последнее, что он почувствовал, как ключ выпал из его руки и был подхвачен сорокой, чтобы быть спрятанным до нужного часа.
Глава 16. Иллюзии
Она вышла во двор. Ночь была звездной, морозной. Луна светила ярко, заливая всё серебром.Ольга шла к калитке, когда краем глаза заметила движение.Белье.Она так и не сняла простыни, которые сушились во дворе. Теперь они висели белыми, застывшими полотнами, создавая лабиринт.Ветра не было.Но одна простыня, прямо перед ней, вдруг надулась пузырем. Будто кто-то высокий стоял за ней.Ткань облепила невидимую фигуру. Вытянутый, неестественно длинный череп. Острые плечи. Провалы глазниц.Ольга замерла.Существо подняло руку под простыней. Ткань натянулась на длинных, как спицы, пальцах.Треск.Старая ткань лопнула. Из прорехи показалась серая, костлявая рука с черными когтями.Она потянулась к лицу Ольги.
Ольга не закричала. Она вспомнила слова Прокопа: «У них нет глаз, но они видят твой страх».Она выхватила нож.— Нет! Это мой двор!Она полоснула ножом по простыне, разрезая ткань и пустоту за ней.Рука исчезла. Простыня опала на снег пустой тряпкой.— Морок, — сказала Ольга твердо. — Просто морок.
Она вышла за калитку. Но испытания только начинались.Она прошла всего пару шагов по тропинке к лесу, как вдруг почувствовала непреодолимую сонливость. Ноги стали ватными. Веки налились свинцом. Тепло разлилось по телу.«Надо присесть… только на минутку… в сугроб… так мягко…»Она упала на колени.И закрыла глаза.
…Она открыла их от запаха свежего кофе и круассанов.Свет. Солнце.Она лежала в своей постели в Москве. Мягкое одеяло, ортопедический матрас.На кухне шумела кофемашина. Радио тихо играло джаз.— Оля, ты встала? Завтрак готов! — голос мамы. Веселый, живой.Ольга улыбнулась, потягиваясь.«Боже, какой кошмар мне приснился. Деревня, собаки, Иван, мертвецы… Слава богу, это был только сон. Переработала».Она встала, пошла в ванную умыться.Включила воду.Кран задрожал.Из него вместо прозрачной воды потекла густая, черная жижа. В ней копошились белые, жирные опарыши.— Что за черт?Ольга отшатнулась. Посмотрела на стены.Дорогая итальянская плитка начала пузыриться, как гнилая кожа.
