Ночь была лунной, морозной. Он дошел до Черной Ели. Тогда она была еще молодой, но уже гнилой внутри. — Хозяин! — хрипнул Прохор. — Выходи! Лес зашумел, хотя ветра не было. Снег под Елью вздыбился, и из норы вылезло Нечто. Оно выглядело как старик, слепленный из еловых иголок, грязи и костей. Глаза горели желтым огнем. — Пришел, — прошелестело Оно. — Голод пригнал? — Дай хлеба, — сказал Прохор. — Семья помирает. — Хлеб у меня есть. Сытный. Сладкий. Но он дорогой, Прохор. — Что возьмешь? Душу? — Душа твоя тощая, как и ты, — усмехнулся Лесовик. — Мне нужно место. Твой дом стоит на Перекрестке. Пусти меня в подпол. Я буду там жить. Буду греться. А за это дам тебе муки. Мешок никогда не опустеет, пока ты меня кормишь. — Чем кормить? — Тем, что самое дорогое. Прохор зажмурился. Перед глазами стояло лицо Танюшки. — Я не отдам дочь. — Не дочь, — Лесовик облизнулся длинным языком. — Зубы. — Чьи? — Тех, кто умирает в деревне. Мне нужны их кости и зубы. Ты будешь собирать их и приносить мне. И будешь Сторожем моим. Согласен? — Согласен, — выдохнул Прохор. Лесовик швырнул ему под ноги мешок. Он был тяжелым. Прохор принес его домой. Мария, увидев муку, заплакала от счастья. Она пекла лепешки. Они пахли сырой землей и хвоей, но это была еда. Танюшка поела и уснула, розовея во сне. А на следующую ночь умер соседский мальчишка. И Прохор, крадучись, как вор, пошел на погост. С клещами. Он вырвал у мертвеца зубы, зашил их в куклу, чтобы Хозяин не разбросал их по всему дому, и положил в подпол. В ту ночь он впервые услышал, как под полом кто-то жует. Громко, с хрустом. Он спас дочь. Но он продал свой дом Аду. И этот Ад теперь спал под ногами его детей.
Следующие два часа Ольга сидела в углу, сжимая гвоздь Прокопа. Баюн лежал у неё на коленях, рыча на дверь каждый раз, когда снаружи раздавался шорох.За дверью слышались шорохи. Снеговик не ушел. Он ходил по крыльцу. Тяжело, медленно, с хрустом переставляя свое ледяное тело. Иногда он терся о дверь, и дерево скрипело под его весом.
В 18:00 раздался другой звук.Рев мотора.Зеленый «УАЗик» затормозил у ворот, свет фар разрезал темноту двора.Стук в дверь. Человеческий, ритмичный, громкий.— Олька! Открывай! Я дрова привез, березу сухую!Это был Иван.Ольга никогда в жизни не была так рада слышать чей-то голос. Она вскочила, оттащила комод (откуда только силы взялись?), отодвинула засов.Иван стоял на крыльце, румяный с мороза, с охапкой дров.Снеговика не было. На крыльце осталась только большая лужа темной, маслянистой жижи, которая уже начала замерзать.— Ты чего такая бледная? — спросил Иван, входя и стряхивая снег с валенок. — И баррикады строишь. Случилось чего?— Вань… тут был снеговик. Живой. С сердцем внутри. И вороной вместо лица.Иван посмотрел на неё внимательно, серьезно. Потом положил дрова у печи и подошел к ней. Обнял одной рукой, прижал к своему тулупу.— Тихо, тихо. У страха глаза велики, Оль. Я пока шел, никого не видел. Растаял он, видать. Оттепель же обещали к ночи.— Какая оттепель в минус двадцать? — Ольга уткнулась ему в плечо.— Аномальная, — Иван подмигнул, пытаясь её развеселить, но в его глазах мелькнула тревога. — Давай я печь растоплю как следует. И картошки пожарим. Я сала привез домашнего, с чесноком. Тебе поесть надо, ты же прозрачная совсем.
Они сидели на кухне. Огонь гудел в печи, на большой чугунной сковороде шкворчала картошка с луком и салом. Пахло едой, теплом и безопасностью.Ольга смотрела на Ивана. Он казался скалой в этом море безумия. Большой, сильный, теплый.— Знаешь, — сказал он, намазывая черный хлеб горчицей. — Я скучал по тебе. Когда ты уехала в город, пусто стало. Будто цвет из деревни ушел. Всё стало серым.— Я тоже скучала, Вань. Просто… город засасывает. Ты бежишь, бежишь, а зачем — не знаешь.Иван накрыл её руку своей. Его ладонь была горячей, шершавой и мозолистой.— Не уезжай, Оль. Мы справимся. Я дом подлатаю. Крышу перекрою весной. Заживем. Лес успокоится.
Это был момент идеального спокойствия. Иллюзия нормальной жизни. Ольга почти поверила, что всё будет хорошо. Что снеговик был галлюцинацией, а голос бабушки — сном.
И тут лампочка под потолком мигнула.Раз.Два.Она начала жужжать, как потревоженный улей. Свет стал неровным, дерганым.ДЗЗЗЗТ!Лампочка лопнула с сухим, резким треском, осыпав стол мелкими горячими осколками стекла.Комната погрузилась в густую тьму, освещаемую лишь багровыми, зловещими отсветами из поддувала печи. Тени на стенах ожили, вытянулись, превратившись в пляшущих демонов.
Снаружи, словно по команде, взвыл ветер.Буря началась мгновенно. Снег ударил в окна с такой силой, будто кто-то швырнул горсть гравия. Дом застонал, балки заскрипели.
— Началось, — прошептала Ольга. Холод снова сжал сердце.Иван встал. Его тень на стене выросла до потолка, изломалась.— Пробки выбило, наверное. Или провода оборвало, ветер-то какой. Я свечу поищу. И воды попью, горло дерет, аж жжет.— Свечи в ящике у плиты, — голос Ольги дрожал. — Вань, не ходи туда…
Но Иван уже ушел в темноту той части кухни, где стояла раковина.Ольга осталась сидеть за столом. Она слышала, как воет ветер. И как кто-то тяжелый ходит вокруг дома, закрывая окна своей тенью. Огромной тенью.Тишина на кухне затянулась.Ни звука открываемого ящика. Ни звука льющейся воды.Только странное, влажное чавканье.Чвяк. Хрусть. Чвяк.Звук разрываемой плоти. Звук, с которым собака грызет кость.— Вань? — позвала Ольга.Тишина. И снова: Чвяк.Ольга зажгла спичку дрожащими руками. Огонек затрепетал на сквозняке. Она взяла свечу, стоявшую на столе, зажгла её.Медленно, стараясь не шуметь, она пошла вглубь кухни.
Иван стоял у разделочного стола спиной к ней.Он сгорбился. Его плечи ритмично двигались вверх-вниз. Голова была опущена, словно он вглядывался во что-то.— Вань, ты что делаешь?Ольга подняла свечу выше. Свет выхватил кастрюлю, стоявшую на столе. С утра Ольга достала размораживаться кусок свиной шеи для супа. Мясо было еще полумерзлым, с кристалликами льда внутри.Кастрюля была пуста.Иван держал этот кусок двумя руками. Он вгрызался в него.Он рвал сырое, ледяное мясо зубами, как голодный волк. Он не жевал — он глотал куски целиком, давясь, но не останавливаясь. Жилы трещали. Сало хлюпало.— Вань!Ольга вскрикнула. Свеча в её руке дернулась, воск капнул на пальцы.Иван замер. Он перестал жевать.Медленно, очень медленно, с неестественной для человека механической плавностью, он повернулся.
Свеча осветила его лицо.Ольга отшатнулась, прижав руку ко рту, чтобы не вырвало. Ноги подкосились.Лицо Ивана, его густая борода, клетчатая рубашка — всё было залито кровью и сукровицей. Кусочки белого жира застряли в усах.Но страшнее всего были глаза.Это были не глаза Ивана — синие и добрые.Зрачки расширились так, что радужки не было видно. Сплошная, бездонная, маслянистая чернота. В этой черноте не было ничего человеческого. Только древний, бесконечный Голод.Иван улыбнулся. Его зубы были красными.— Вкусно, Оль, — сказал он. Это был голос Ивана, но интонация была мертвой, пустой. — Очень вкусно. Попробуй.Он протянул ей окровавленный кусок мяса, с которого капала сукровица.— Оно ещё теплое. Оно дышит. Я слышу, как оно кричит.
Он сделал шаг к ней. Пол скрипнул.— В тебе тоже много мяса, Оля. Сладкого. Горячего. Я чую, как бьется твое сердце. Тук-тук. Тук-тук.Он облизнулся длинным, неестественно черным языком, доходящим до носа.— Мы так долго голодали…
— Иван, очнись! — закричала Ольга, пятясь назад. Она наткнулась бедром на горячую плиту, но даже не почувствовала ожога. — Это не ты!— Ивана нет, — существо ухмыльнулось, обнажая окровавленные зубы. — Иван спит. Иван устал. Он пустил нас погреться. Он открыл дверь через кровь. Теперь мы здесь. И мы хотим есть.
Он бросился на неё.Времени на раздумья не было. Инстинкты сработали быстрее разума.Ольга схватила первое, что попалось под руку — тяжелую чугунную сковороду, стоявшую на плите.Размахнулась.Бонн!Глухой, звонкий удар чугуна о череп.Иван закатил глаза. Его тело обмякло, и он рухнул как подкошенный, опрокинув стул. Кусок мяса выкатился из его ослабевших рук, шлепнувшись на пол как мокрая тряпка.
Ольга стояла над ним, тяжело дыша. Свеча в её руке дрожала, капая горячим воском на пол.— Прости, Вань. Прости меня.Она понимала: что должна ему помочь. Это всё еще был Иван. Её друг. Но и оставлять его так было нельзя. Тварь внутри него могла очнуться в любой момент.Она бросилась в кладовку, лихорадочно роясь в ящиках. Нашла моток бельевой веревки.Она связала Ивану руки за спиной морским узлом — крепко, до синевы. Примотала ноги к ножкам тяжелого дубового стола.Затянула узлы, плача от ужаса и жалости. Слезы капали на его окровавленную рубашку.
Потом она вспомнила слова Прокопа.Она взяла ржавый гвоздь, который всё это время лежал на подоконнике.Подошла к порогу входной двери.Достала нож. Полоснула по подушечке большого пальца.Выдавила каплю крови на шляпку гвоздя.Кровь впиталась в ржавчину мгновенно.Она взяла молоток и одним ударом вогнала гвоздь в порог.Дом вздрогнул. Ветер за окном взвыл разочарованно, словно зверь, у которого перед носом захлопнули клетку, и начал стихать.Ольга сползла на пол рядом со связанным Иваном и потеряла сознание.
Год 1954. Волчья сыть.
Прохор сидел в бане. Было жарко, но его била крупная дрожь. Он смотрел на свои руки. Под ногтями была запекшаяся кровь. И во рту — соленый, металлический привкус, который не смывался ни водой, ни самогоном. Вчера он убил бычка. Своего, годовалого Борьку. Он пошел в хлев с ножом, чтобы зарезать скотину к празднику. Обычное дело. Мужицкое. Но когда горячая кровь брызнула на руки… что-то щелкнуло в голове. Мир стал красным. Запахи ударили в нос — запах страха, запах потрохов, запах жизни. Прохор очнулся только через час. Он сидел на соломе, рядом с тушей. Бычок был не разделан ножом. Горло было перегрызено. Грудная клетка вскрыта, ребра сломаны, словно их раздвигали руками. И Прохор был сыт. Страшно, до тошноты сыт сырым мясом. — Господи, — прошептал он, глядя на свое отражение в тазу с водой. Из воды на него смотрел не он. Зрачки были вытянутыми, вертикальными. Желтыми. Хозяин Леса брал своё. Он прорастал в Прохоре. Кровь Договора меняла кровь человеческую. — Не дамся, — прорычал Прохор. Он взял раскаленную кочергу из печи. Зашипела кожа. Запахло паленым. Он прижигал себе руку, выжигая на запястье крест. Боль была ослепляющей, очищающей. Она прогоняла Зверя обратно в глубь сознания. — Я человек, — повторял он сквозь зубы, пока слезы текли по щекам. — Я Прохор. Я муж Марии. Я человек. С тех пор он носил рубахи с длинным рукавом. И никогда больше не ел мяса. Только хлеб и воду. Он морил Зверя голодом внутри себя, зная, что однажды тот всё равно вырвется.
Ольга очнулась от холода, пробирающего до костей. Она лежала на полу кухни, свернувшись калачиком в позе эмбриона, рядом с ножками стола, к которому был привязан Иван. Свеча давно догорела, оставив на полу бесформенную лужицу воска. В окна лился серый, безжизненный утренний свет.
Первое, что она услышала — стон. Тихий, полный боли.Иван.Он всё ещё лежал связанным. Его лицо было бледным, как мел, под глазами залегли черные круги, словно он не спал неделю. Кровь на бороде и рубашке засохла бурой коркой.— Оля? — прошептал он, пытаясь пошевелиться. Веревки натянулись. — Что случилось? Почему я… связан?Его голос был слабым, но его. Человеческим. Без тех скрежещущих, мертвых ноток.
Ольга подползла к нему на коленях.— Вань, ты как?— Голова раскалывается. Будто по ней трактор проехал. И во рту вкус… железа. И сырости.Он попытался сглотнуть и поморщился.Ольга взяла миску с водой и чистую тряпку. Она начала осторожно стирать кровь с его лица. Её руки всё еще дрожали.— Ты не помнишь?Иван нахмурился, силясь вспомнить. В его глазах мелькнул страх.— Помню, как свет погас. Потом… темнота. И голод. Дикий, звериный голод. Будто у меня внутри черная дыра, которую ничем не заполнить. Я хотел есть. Я хотел… рвать. Оль… — он посмотрел на неё с ужасом. — Я что-то сделал? Я тебя ударил?Ольга покачала головой, сглатывая ком в горле. Она не могла сказать ему правду про мясо. Про то, как он на неё смотрел. Это сломало бы его.— Нет. Ты просто… заболел. Это был бред. Лихорадка. Ты упал и ударился головой.— А кровь?— Носом пошла. Сильно.— А почему я связан?— Ты метался. Мог себе навредить.
Она достала нож и перерезала веревки. Иван попытался встать, но его ноги подогнулись. Он был слаб, как после долгой болезни. Ольга подставила плечо, помогла ему добраться до дивана в горнице. Укрыла пледом.— Спи. Я сварю бульон. Тебе нужны силы.
В дверь забарабанили. Громко, требовательно, панически.— Олька! Открывай! Беда!Ольга вздрогнула, выронив половник. Она схватила кочергу и подошла к двери.— Кто там?— Это я, баба Нюра! Соседка! Открывай, Христом богом прошу!
Ольга открыла. На пороге стояла древняя старушка, закутанная в пуховый платок. Её лицо было перекошено от страха, глаза слезились.— Зинка! — выпалила она, хватая Ольгу за рукав. — Зинка помирает! Продавщица! Баба Люба велела тебя звать. Говорит, только ты можешь. Ты Морозова!— Я? Я не врач! Вызовите скорую из района!— Какая скорая, девка?! — закричала баба Нюра. — Дорогу перемело! Трактор не пройдёт, пока грейдер не пришлют! Да и не для врачей это дело. Там… другое. Иди! Беги!
Ольга оглянулась на спящего Ивана. Баюн сидел у его ног, охраняя сон друга. Кот посмотрел на хозяйку и коротко мяукнул, словно говоря: «Иди, я присмотрю».— Я скоро, — шепнула она.
Деревня выглядела больной. Снег под ногами казался не белым, а серым, словно присыпанным вулканическим пеплом. Дома стояли, ссутулившись, окна смотрели злобно и мутно. Тишина была ватной, мертвой, нарушаемой лишь хрустом снега.Ольга бежала за бабой Нюрой к магазину.Внутри магазина было холодно. Обогреватель был выключен. Товары валялись на полу.Из подсобки доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах: рычание, хрипы и удары тела о стены.
Тётка Зина лежала на куче старых телогреек.Зрелище было кошмарным.Грузную женщину выгибало дугой, словно невидимый крюк, продетый через пупок, тянул её к потолку. Позвоночник хрустел, суставы выворачивались под неестественными углами. Лицо Зины посинело, вздулись вены. Глаза закатились так, что видны были только желтоватые белки, испещренные лопнувшими сосудами.— Не пущу! — ревела Зина басом. Голос был абсолютно чужим — мужским, грубым, насмешливым. — Моё! Всех заберу! Род твой сгниет! Деревня сдохнет!
Баба Люба стояла рядом, держа в дрожащих руках старинную икону Николая Чудотворца. Она шептала молитвы, но Зина только хохотала в ответ, брызгая пеной и слюной.— Оля! — крикнула Люба, увидев её. — Воду! Заговор дедов помнишь? Из тетради? «От Лиха»!Ольга замерла. Страх парализовал её. Она была городской девушкой, менеджером, а не экзорцистом.Но потом она увидела глаза бабы Любы. Полные надежды.И вспомнила тетрадь. Она читала её вчера, пока Иван спал.«От Лиха Одноглазого».
— Помню!Ольга схватила алюминиевый ковш, зачерпнула ледяной воды из ведра, стоявшего у двери. Руки тряслись, вода расплескивалась.Зина вдруг повернула голову к ней. Шея хрустнула. Её лицо исказилась в гримасе чистой, концентрированной ненависти.— Пришла, сучка? — прохрипела она. — Думаешь, вода поможет? Мы в её крови! Мы в её кишках! Мы уже везде!
Глава 10. Ужин при свечах.
Следующие два часа Ольга сидела в углу, сжимая гвоздь Прокопа. Баюн лежал у неё на коленях, рыча на дверь каждый раз, когда снаружи раздавался шорох.За дверью слышались шорохи. Снеговик не ушел. Он ходил по крыльцу. Тяжело, медленно, с хрустом переставляя свое ледяное тело. Иногда он терся о дверь, и дерево скрипело под его весом.
В 18:00 раздался другой звук.Рев мотора.Зеленый «УАЗик» затормозил у ворот, свет фар разрезал темноту двора.Стук в дверь. Человеческий, ритмичный, громкий.— Олька! Открывай! Я дрова привез, березу сухую!Это был Иван.Ольга никогда в жизни не была так рада слышать чей-то голос. Она вскочила, оттащила комод (откуда только силы взялись?), отодвинула засов.Иван стоял на крыльце, румяный с мороза, с охапкой дров.Снеговика не было. На крыльце осталась только большая лужа темной, маслянистой жижи, которая уже начала замерзать.— Ты чего такая бледная? — спросил Иван, входя и стряхивая снег с валенок. — И баррикады строишь. Случилось чего?— Вань… тут был снеговик. Живой. С сердцем внутри. И вороной вместо лица.Иван посмотрел на неё внимательно, серьезно. Потом положил дрова у печи и подошел к ней. Обнял одной рукой, прижал к своему тулупу.— Тихо, тихо. У страха глаза велики, Оль. Я пока шел, никого не видел. Растаял он, видать. Оттепель же обещали к ночи.— Какая оттепель в минус двадцать? — Ольга уткнулась ему в плечо.— Аномальная, — Иван подмигнул, пытаясь её развеселить, но в его глазах мелькнула тревога. — Давай я печь растоплю как следует. И картошки пожарим. Я сала привез домашнего, с чесноком. Тебе поесть надо, ты же прозрачная совсем.
Они сидели на кухне. Огонь гудел в печи, на большой чугунной сковороде шкворчала картошка с луком и салом. Пахло едой, теплом и безопасностью.Ольга смотрела на Ивана. Он казался скалой в этом море безумия. Большой, сильный, теплый.— Знаешь, — сказал он, намазывая черный хлеб горчицей. — Я скучал по тебе. Когда ты уехала в город, пусто стало. Будто цвет из деревни ушел. Всё стало серым.— Я тоже скучала, Вань. Просто… город засасывает. Ты бежишь, бежишь, а зачем — не знаешь.Иван накрыл её руку своей. Его ладонь была горячей, шершавой и мозолистой.— Не уезжай, Оль. Мы справимся. Я дом подлатаю. Крышу перекрою весной. Заживем. Лес успокоится.
Это был момент идеального спокойствия. Иллюзия нормальной жизни. Ольга почти поверила, что всё будет хорошо. Что снеговик был галлюцинацией, а голос бабушки — сном.
И тут лампочка под потолком мигнула.Раз.Два.Она начала жужжать, как потревоженный улей. Свет стал неровным, дерганым.ДЗЗЗЗТ!Лампочка лопнула с сухим, резким треском, осыпав стол мелкими горячими осколками стекла.Комната погрузилась в густую тьму, освещаемую лишь багровыми, зловещими отсветами из поддувала печи. Тени на стенах ожили, вытянулись, превратившись в пляшущих демонов.
Снаружи, словно по команде, взвыл ветер.Буря началась мгновенно. Снег ударил в окна с такой силой, будто кто-то швырнул горсть гравия. Дом застонал, балки заскрипели.
— Началось, — прошептала Ольга. Холод снова сжал сердце.Иван встал. Его тень на стене выросла до потолка, изломалась.— Пробки выбило, наверное. Или провода оборвало, ветер-то какой. Я свечу поищу. И воды попью, горло дерет, аж жжет.— Свечи в ящике у плиты, — голос Ольги дрожал. — Вань, не ходи туда…
Но Иван уже ушел в темноту той части кухни, где стояла раковина.Ольга осталась сидеть за столом. Она слышала, как воет ветер. И как кто-то тяжелый ходит вокруг дома, закрывая окна своей тенью. Огромной тенью.Тишина на кухне затянулась.Ни звука открываемого ящика. Ни звука льющейся воды.Только странное, влажное чавканье.Чвяк. Хрусть. Чвяк.Звук разрываемой плоти. Звук, с которым собака грызет кость.— Вань? — позвала Ольга.Тишина. И снова: Чвяк.Ольга зажгла спичку дрожащими руками. Огонек затрепетал на сквозняке. Она взяла свечу, стоявшую на столе, зажгла её.Медленно, стараясь не шуметь, она пошла вглубь кухни.
Глава 11. Сырое мясо
Иван стоял у разделочного стола спиной к ней.Он сгорбился. Его плечи ритмично двигались вверх-вниз. Голова была опущена, словно он вглядывался во что-то.— Вань, ты что делаешь?Ольга подняла свечу выше. Свет выхватил кастрюлю, стоявшую на столе. С утра Ольга достала размораживаться кусок свиной шеи для супа. Мясо было еще полумерзлым, с кристалликами льда внутри.Кастрюля была пуста.Иван держал этот кусок двумя руками. Он вгрызался в него.Он рвал сырое, ледяное мясо зубами, как голодный волк. Он не жевал — он глотал куски целиком, давясь, но не останавливаясь. Жилы трещали. Сало хлюпало.— Вань!Ольга вскрикнула. Свеча в её руке дернулась, воск капнул на пальцы.Иван замер. Он перестал жевать.Медленно, очень медленно, с неестественной для человека механической плавностью, он повернулся.
Свеча осветила его лицо.Ольга отшатнулась, прижав руку ко рту, чтобы не вырвало. Ноги подкосились.Лицо Ивана, его густая борода, клетчатая рубашка — всё было залито кровью и сукровицей. Кусочки белого жира застряли в усах.Но страшнее всего были глаза.Это были не глаза Ивана — синие и добрые.Зрачки расширились так, что радужки не было видно. Сплошная, бездонная, маслянистая чернота. В этой черноте не было ничего человеческого. Только древний, бесконечный Голод.Иван улыбнулся. Его зубы были красными.— Вкусно, Оль, — сказал он. Это был голос Ивана, но интонация была мертвой, пустой. — Очень вкусно. Попробуй.Он протянул ей окровавленный кусок мяса, с которого капала сукровица.— Оно ещё теплое. Оно дышит. Я слышу, как оно кричит.
Он сделал шаг к ней. Пол скрипнул.— В тебе тоже много мяса, Оля. Сладкого. Горячего. Я чую, как бьется твое сердце. Тук-тук. Тук-тук.Он облизнулся длинным, неестественно черным языком, доходящим до носа.— Мы так долго голодали…
— Иван, очнись! — закричала Ольга, пятясь назад. Она наткнулась бедром на горячую плиту, но даже не почувствовала ожога. — Это не ты!— Ивана нет, — существо ухмыльнулось, обнажая окровавленные зубы. — Иван спит. Иван устал. Он пустил нас погреться. Он открыл дверь через кровь. Теперь мы здесь. И мы хотим есть.
Он бросился на неё.Времени на раздумья не было. Инстинкты сработали быстрее разума.Ольга схватила первое, что попалось под руку — тяжелую чугунную сковороду, стоявшую на плите.Размахнулась.Бонн!Глухой, звонкий удар чугуна о череп.Иван закатил глаза. Его тело обмякло, и он рухнул как подкошенный, опрокинув стул. Кусок мяса выкатился из его ослабевших рук, шлепнувшись на пол как мокрая тряпка.
Ольга стояла над ним, тяжело дыша. Свеча в её руке дрожала, капая горячим воском на пол.— Прости, Вань. Прости меня.Она понимала: что должна ему помочь. Это всё еще был Иван. Её друг. Но и оставлять его так было нельзя. Тварь внутри него могла очнуться в любой момент.Она бросилась в кладовку, лихорадочно роясь в ящиках. Нашла моток бельевой веревки.Она связала Ивану руки за спиной морским узлом — крепко, до синевы. Примотала ноги к ножкам тяжелого дубового стола.Затянула узлы, плача от ужаса и жалости. Слезы капали на его окровавленную рубашку.
Потом она вспомнила слова Прокопа.Она взяла ржавый гвоздь, который всё это время лежал на подоконнике.Подошла к порогу входной двери.Достала нож. Полоснула по подушечке большого пальца.Выдавила каплю крови на шляпку гвоздя.Кровь впиталась в ржавчину мгновенно.Она взяла молоток и одним ударом вогнала гвоздь в порог.Дом вздрогнул. Ветер за окном взвыл разочарованно, словно зверь, у которого перед носом захлопнули клетку, и начал стихать.Ольга сползла на пол рядом со связанным Иваном и потеряла сознание.
Год 1954. Волчья сыть.
Прохор сидел в бане. Было жарко, но его била крупная дрожь. Он смотрел на свои руки. Под ногтями была запекшаяся кровь. И во рту — соленый, металлический привкус, который не смывался ни водой, ни самогоном. Вчера он убил бычка. Своего, годовалого Борьку. Он пошел в хлев с ножом, чтобы зарезать скотину к празднику. Обычное дело. Мужицкое. Но когда горячая кровь брызнула на руки… что-то щелкнуло в голове. Мир стал красным. Запахи ударили в нос — запах страха, запах потрохов, запах жизни. Прохор очнулся только через час. Он сидел на соломе, рядом с тушей. Бычок был не разделан ножом. Горло было перегрызено. Грудная клетка вскрыта, ребра сломаны, словно их раздвигали руками. И Прохор был сыт. Страшно, до тошноты сыт сырым мясом. — Господи, — прошептал он, глядя на свое отражение в тазу с водой. Из воды на него смотрел не он. Зрачки были вытянутыми, вертикальными. Желтыми. Хозяин Леса брал своё. Он прорастал в Прохоре. Кровь Договора меняла кровь человеческую. — Не дамся, — прорычал Прохор. Он взял раскаленную кочергу из печи. Зашипела кожа. Запахло паленым. Он прижигал себе руку, выжигая на запястье крест. Боль была ослепляющей, очищающей. Она прогоняла Зверя обратно в глубь сознания. — Я человек, — повторял он сквозь зубы, пока слезы текли по щекам. — Я Прохор. Я муж Марии. Я человек. С тех пор он носил рубахи с длинным рукавом. И никогда больше не ел мяса. Только хлеб и воду. Он морил Зверя голодом внутри себя, зная, что однажды тот всё равно вырвется.
Глава 12. Эпидемия.
Ольга очнулась от холода, пробирающего до костей. Она лежала на полу кухни, свернувшись калачиком в позе эмбриона, рядом с ножками стола, к которому был привязан Иван. Свеча давно догорела, оставив на полу бесформенную лужицу воска. В окна лился серый, безжизненный утренний свет.
Первое, что она услышала — стон. Тихий, полный боли.Иван.Он всё ещё лежал связанным. Его лицо было бледным, как мел, под глазами залегли черные круги, словно он не спал неделю. Кровь на бороде и рубашке засохла бурой коркой.— Оля? — прошептал он, пытаясь пошевелиться. Веревки натянулись. — Что случилось? Почему я… связан?Его голос был слабым, но его. Человеческим. Без тех скрежещущих, мертвых ноток.
Ольга подползла к нему на коленях.— Вань, ты как?— Голова раскалывается. Будто по ней трактор проехал. И во рту вкус… железа. И сырости.Он попытался сглотнуть и поморщился.Ольга взяла миску с водой и чистую тряпку. Она начала осторожно стирать кровь с его лица. Её руки всё еще дрожали.— Ты не помнишь?Иван нахмурился, силясь вспомнить. В его глазах мелькнул страх.— Помню, как свет погас. Потом… темнота. И голод. Дикий, звериный голод. Будто у меня внутри черная дыра, которую ничем не заполнить. Я хотел есть. Я хотел… рвать. Оль… — он посмотрел на неё с ужасом. — Я что-то сделал? Я тебя ударил?Ольга покачала головой, сглатывая ком в горле. Она не могла сказать ему правду про мясо. Про то, как он на неё смотрел. Это сломало бы его.— Нет. Ты просто… заболел. Это был бред. Лихорадка. Ты упал и ударился головой.— А кровь?— Носом пошла. Сильно.— А почему я связан?— Ты метался. Мог себе навредить.
Она достала нож и перерезала веревки. Иван попытался встать, но его ноги подогнулись. Он был слаб, как после долгой болезни. Ольга подставила плечо, помогла ему добраться до дивана в горнице. Укрыла пледом.— Спи. Я сварю бульон. Тебе нужны силы.
В дверь забарабанили. Громко, требовательно, панически.— Олька! Открывай! Беда!Ольга вздрогнула, выронив половник. Она схватила кочергу и подошла к двери.— Кто там?— Это я, баба Нюра! Соседка! Открывай, Христом богом прошу!
Ольга открыла. На пороге стояла древняя старушка, закутанная в пуховый платок. Её лицо было перекошено от страха, глаза слезились.— Зинка! — выпалила она, хватая Ольгу за рукав. — Зинка помирает! Продавщица! Баба Люба велела тебя звать. Говорит, только ты можешь. Ты Морозова!— Я? Я не врач! Вызовите скорую из района!— Какая скорая, девка?! — закричала баба Нюра. — Дорогу перемело! Трактор не пройдёт, пока грейдер не пришлют! Да и не для врачей это дело. Там… другое. Иди! Беги!
Ольга оглянулась на спящего Ивана. Баюн сидел у его ног, охраняя сон друга. Кот посмотрел на хозяйку и коротко мяукнул, словно говоря: «Иди, я присмотрю».— Я скоро, — шепнула она.
Деревня выглядела больной. Снег под ногами казался не белым, а серым, словно присыпанным вулканическим пеплом. Дома стояли, ссутулившись, окна смотрели злобно и мутно. Тишина была ватной, мертвой, нарушаемой лишь хрустом снега.Ольга бежала за бабой Нюрой к магазину.Внутри магазина было холодно. Обогреватель был выключен. Товары валялись на полу.Из подсобки доносились звуки, от которых кровь стыла в жилах: рычание, хрипы и удары тела о стены.
Тётка Зина лежала на куче старых телогреек.Зрелище было кошмарным.Грузную женщину выгибало дугой, словно невидимый крюк, продетый через пупок, тянул её к потолку. Позвоночник хрустел, суставы выворачивались под неестественными углами. Лицо Зины посинело, вздулись вены. Глаза закатились так, что видны были только желтоватые белки, испещренные лопнувшими сосудами.— Не пущу! — ревела Зина басом. Голос был абсолютно чужим — мужским, грубым, насмешливым. — Моё! Всех заберу! Род твой сгниет! Деревня сдохнет!
Баба Люба стояла рядом, держа в дрожащих руках старинную икону Николая Чудотворца. Она шептала молитвы, но Зина только хохотала в ответ, брызгая пеной и слюной.— Оля! — крикнула Люба, увидев её. — Воду! Заговор дедов помнишь? Из тетради? «От Лиха»!Ольга замерла. Страх парализовал её. Она была городской девушкой, менеджером, а не экзорцистом.Но потом она увидела глаза бабы Любы. Полные надежды.И вспомнила тетрадь. Она читала её вчера, пока Иван спал.«От Лиха Одноглазого».
— Помню!Ольга схватила алюминиевый ковш, зачерпнула ледяной воды из ведра, стоявшего у двери. Руки тряслись, вода расплескивалась.Зина вдруг повернула голову к ней. Шея хрустнула. Её лицо исказилась в гримасе чистой, концентрированной ненависти.— Пришла, сучка? — прохрипела она. — Думаешь, вода поможет? Мы в её крови! Мы в её кишках! Мы уже везде!
