Он лежал на холодной земле, на боку, и видел только бурьян и мусор. Над ним нависала чья-то фигура — тяжелое дыхание, запах пота и чеснока.
Как же у него болело очко. Боль была такой сильной, что перед глазами плыли красные круги.
— Эй, дорогой.
Голос кавказца был хриплым, с акцентом. Миша почувствовал, как его перевернули на спину. В лицо ударил яркий свет фонарика. Он зажмурился.
Кавказец достал нож. Это был обычный столовый нож — длинный, с зазубренным лезвием, каким режут мясо. Лезвие блеснуло в свете фонарика.
— Ай, дорогой, как тебя зовут?
Миша попытался ответить, но изо рта вырвалось только:
— М-м-м-м-м...
Кляп мешал говорить. Язык был прижат к небу, слова застревали в горле.
— Ха-ха-ха, не можешь!
Кавказец захохотал. Его смех был грубым, животным. Он наслаждался беспомощностью жертвы, упивался властью.
Он не мог сказать — рот был занят. Миша попытался закричать, но получилось только жалкое мычание.
— Что это?
Герман увидел мальчика. Гена стоял на крыльце старого дома, на нижнем этаже, и смотрел вверх — прямо на окно, где скрывался Герман. Их взгляды встретились.
Гена не испугался. Он просто стоял и смотрел — серьезный, сосредоточенный, словно взрослый не по годам.
— О-го-го.
Герман помахал ему рукой. Жест был дружелюбным, почти игривым. Гена секунду постоял, затем медленно встал и пошел в сторону здания, к лестнице.
Герман ждал. Он слышал, как мальчик поднимается по ступенькам — тихие, осторожные шаги. Скрип лестницы. Шорох одежды.
Наконец Гена появился в дверном проеме. Он остановился на пороге, держась за косяк.
— Здравствуй. Тебя как звать-то?
— Генадием.
Голос мальчика был тихим, но уверенным.
— Меня Герман. Что тут делаешь?
— Гуляю.
— А-а-а.
Герман усмехнулся. Пауза затянулась.
— Иди сюда.
— Зачем?
— Ну, иди.
— Нет.
Гена остался стоять на месте. Его инстинкт самосохранения работал исправно — что-то внутри подсказывало ему, что этот человек опасен.
Герман сидел и смотрел на Гену. Его взгляд был оценивающим, изучающим, словно он рассматривал экспонат в музее.
Гельшац повернулся и снова посмотрел в окно.
Внизу кавказец сидел на земле и держал в левой руке голову. Голову Миши. Она была отрезана — неровный срез на шее, из которого все еще сочилась темная кровь. Глаза открыты, рот приоткрыт, выражение лица — застывшее удивление.
Кавказец смотрел на голову, словно не веря в то, что он только что сделал. Его руки дрожали.
— Герман, а ты кто?
Голос Гены вырвал Германа из созерцания.
— А ты как думаешь?
— Ты дух зла.
Слова прозвучали просто, по-детски прямолинейно, но от этого не менее точно.
— Почти.
Герман улыбнулся — кривая, неприятная улыбка.
Гена вдруг развернулся и побежал вниз. Его шаги загрохотали по лестнице, эхо разнеслось по пустым коридорам. Герман не пытался его остановить — просто смотрел вслед с любопытством.
Когда мальчик выбежал на улицу, его неожиданно схватил кавказец. Тот появился из-за угла, словно ждал. Его руки обхватили Гену, крепко, не давая двигаться.
— Во, дает.
Гельшац улыбнулся,
глядя на сцену разворачивающуюся внизу.
Мальчик Гена, оказавшись в захвате, инстинктивно вцепился зубами в палец кавказца. Укусил изо всех сил, до хруста кости. Кавказец взвыл от боли и разжал руки. Гена упал на землю, но тут же вскочил.
И почувствовал вкус крови. Металлический, соленый, горячий вкус заполнил рот. Что-то щелкнуло в его сознании — переключатель, который до этого был выключен. Мир вокруг закружился, и Гена потерял сознание.
Но не надолго.
Наверху Гельшац доедал кусочек мяска. Кусок застрял в горле — слишком большой, слишком жесткий. Он подавился и начал сильно и громко кашлять. Кашель был мокрым, хрипящим, звучал как предсмертная агония.
Кавказец внизу услышал этот звук. Испуганно вскинул голову, посмотрел на окно, откуда доносился кашель. Страх сдавил его сердце — страх перед неизвестным, перед тем, что могло скрываться в этом проклятом здании.
Он прыгнул в машину, захлопнул дверь, повернул ключ зажигания.
— Дэда да шэвиче! — выругался он на своем языке.
Машина не завелась. Стартер крутил, двигатель чихал, но не заводился. Кавказец ударил кулаком по рулю, выругался снова, вышел из машины.
И упал от боли.
Острая, пронзительная боль в голени заставила его завопить. Он посмотрел вниз — нож торчал из ноги, лезвие ушло глубоко, кровь хлестала фонтаном.
Гена стоял рядом. В его руке был нож — тот самый столовый нож, которым кавказец собирался резать Мишу. Глаза мальчика были пустыми, отстраненными, словно он находился в трансе.
Гена нанес второй удар — в шею. Нож вошел легко, разрезая артерию. Фонтан крови обрызгал лицо мальчика.
И Гена закричал. Пронзительно, истерично, не своим голосом. Крик эхом разнесся по пустырю, отразился от стен зданий, улетел в темное небо.
Генрих Шульц медленно спустился вниз. Он шел не торопясь, наслаждаясь моментом. Его ботинки шлепали по лужам крови, оставляя красные следы.
Он присел к телу Миши. Голова лежала в стороне, на земле, в луже крови. Тело — рядом, безвольное, пустое.
— А где наша голова?
Генрих произнес это задумчиво, словно решая загадку.
Гена услышал эти слова. Он обернулся, увидел Германа, и что-то щелкнуло в его сознании. Он подскочил, выдернув нож из шеи кавказца — движение было резким, отчаянным. И побежал.
Споткнулся в траве об голову Михаила — она покатилась в сторону, оставляя за собой кровавый след. Гена потерял равновесие и упал.
Упал на нож, который держал в руке.
Лезвие вошло ему в живот по рукоять. Боль была мгновенной, всепоглощающей. Гена открыл рот, пытаясь закричать, но вместо крика изо рта хлынула кровь.
— Ах, вот оно где.
Генрих Шульц подошел, поднял голову Миши, отряхнул от земли и травы. Посмотрел на нее с интересом — глаза уже мутные, рот приоткрыт. Он понес голову к машине.
Усадил тело Миши за руль пятерки. Тело послушно село, откинулось на спинку сиденья. Руки безвольно упали на колени.
Генрих кинул голову на заднее сиденье — она упала с глухим стуком, покатилась и застряла между сиденьями.
Сам сел на пассажирское место. Захлопнул дверь. Тишина. Только тихое тиканье остывающего двигателя.
— Ну что, Миша, поехали?
Пауза.
— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!
Смех вырвался из груди Генриха — безумный, истерический, нечеловеческий. Он хохотал, запрокинув голову, стуча кулаками по приборной панели.
И машина тронулась с места.
Сама. Без водителя. Без ключей в замке зажигания. Просто поехала — медленно, плавно, набирая скорость.
— Герман Гельшац или Генрих Шульц.
Он произнес это вслух, словно представляясь невидимой аудитории.
— Я не дух зла, малыш Гена. Миша, Миша, ты дорогу видишь?
Пауза. Машина ускорялась. Впереди показалась стена — бетонная, толстая, часть старого забора.
— Я...
Слово осталось недосказанным.
Машина врезалась в стену. Удар был чудовищным — металл смялся, стекла разлетелись во все стороны. И в следующее мгновение — взрыв.
Огненный шар взметнулся в небо, осветив пустырь адским светом. Взрывная волна разнесла обломки по всей округе. Пламя взвилось высоко, жадно пожирая остатки машины, тел, всего, что было внутри.
Грохот взрыва покатился по городу — далекий, глухой, словно раскат грома.
А потом — тишина.
Только треск горящего металла и шипение плавящейся резины.
На пустыре, среди обломков и огня, не осталось ничего живого.
Вдалеке, в темной комнате, под шконкой, петух снова закричал:
— Кука-ре-ку!
Но уже никто не услышал этот крик.
КОНЕЦ
Как же у него болело очко. Боль была такой сильной, что перед глазами плыли красные круги.
— Эй, дорогой.
Голос кавказца был хриплым, с акцентом. Миша почувствовал, как его перевернули на спину. В лицо ударил яркий свет фонарика. Он зажмурился.
Кавказец достал нож. Это был обычный столовый нож — длинный, с зазубренным лезвием, каким режут мясо. Лезвие блеснуло в свете фонарика.
— Ай, дорогой, как тебя зовут?
Миша попытался ответить, но изо рта вырвалось только:
— М-м-м-м-м...
Кляп мешал говорить. Язык был прижат к небу, слова застревали в горле.
— Ха-ха-ха, не можешь!
Кавказец захохотал. Его смех был грубым, животным. Он наслаждался беспомощностью жертвы, упивался властью.
Он не мог сказать — рот был занят. Миша попытался закричать, но получилось только жалкое мычание.
— Что это?
Герман увидел мальчика. Гена стоял на крыльце старого дома, на нижнем этаже, и смотрел вверх — прямо на окно, где скрывался Герман. Их взгляды встретились.
Гена не испугался. Он просто стоял и смотрел — серьезный, сосредоточенный, словно взрослый не по годам.
— О-го-го.
Герман помахал ему рукой. Жест был дружелюбным, почти игривым. Гена секунду постоял, затем медленно встал и пошел в сторону здания, к лестнице.
Герман ждал. Он слышал, как мальчик поднимается по ступенькам — тихие, осторожные шаги. Скрип лестницы. Шорох одежды.
Наконец Гена появился в дверном проеме. Он остановился на пороге, держась за косяк.
— Здравствуй. Тебя как звать-то?
— Генадием.
Голос мальчика был тихим, но уверенным.
— Меня Герман. Что тут делаешь?
— Гуляю.
— А-а-а.
Герман усмехнулся. Пауза затянулась.
— Иди сюда.
— Зачем?
— Ну, иди.
— Нет.
Гена остался стоять на месте. Его инстинкт самосохранения работал исправно — что-то внутри подсказывало ему, что этот человек опасен.
Герман сидел и смотрел на Гену. Его взгляд был оценивающим, изучающим, словно он рассматривал экспонат в музее.
Гельшац повернулся и снова посмотрел в окно.
Внизу кавказец сидел на земле и держал в левой руке голову. Голову Миши. Она была отрезана — неровный срез на шее, из которого все еще сочилась темная кровь. Глаза открыты, рот приоткрыт, выражение лица — застывшее удивление.
Кавказец смотрел на голову, словно не веря в то, что он только что сделал. Его руки дрожали.
— Герман, а ты кто?
Голос Гены вырвал Германа из созерцания.
— А ты как думаешь?
— Ты дух зла.
Слова прозвучали просто, по-детски прямолинейно, но от этого не менее точно.
— Почти.
Герман улыбнулся — кривая, неприятная улыбка.
Гена вдруг развернулся и побежал вниз. Его шаги загрохотали по лестнице, эхо разнеслось по пустым коридорам. Герман не пытался его остановить — просто смотрел вслед с любопытством.
Когда мальчик выбежал на улицу, его неожиданно схватил кавказец. Тот появился из-за угла, словно ждал. Его руки обхватили Гену, крепко, не давая двигаться.
— Во, дает.
Гельшац улыбнулся,
глядя на сцену разворачивающуюся внизу.
Мальчик Гена, оказавшись в захвате, инстинктивно вцепился зубами в палец кавказца. Укусил изо всех сил, до хруста кости. Кавказец взвыл от боли и разжал руки. Гена упал на землю, но тут же вскочил.
И почувствовал вкус крови. Металлический, соленый, горячий вкус заполнил рот. Что-то щелкнуло в его сознании — переключатель, который до этого был выключен. Мир вокруг закружился, и Гена потерял сознание.
Но не надолго.
Наверху Гельшац доедал кусочек мяска. Кусок застрял в горле — слишком большой, слишком жесткий. Он подавился и начал сильно и громко кашлять. Кашель был мокрым, хрипящим, звучал как предсмертная агония.
Кавказец внизу услышал этот звук. Испуганно вскинул голову, посмотрел на окно, откуда доносился кашель. Страх сдавил его сердце — страх перед неизвестным, перед тем, что могло скрываться в этом проклятом здании.
Он прыгнул в машину, захлопнул дверь, повернул ключ зажигания.
— Дэда да шэвиче! — выругался он на своем языке.
Машина не завелась. Стартер крутил, двигатель чихал, но не заводился. Кавказец ударил кулаком по рулю, выругался снова, вышел из машины.
И упал от боли.
Острая, пронзительная боль в голени заставила его завопить. Он посмотрел вниз — нож торчал из ноги, лезвие ушло глубоко, кровь хлестала фонтаном.
Гена стоял рядом. В его руке был нож — тот самый столовый нож, которым кавказец собирался резать Мишу. Глаза мальчика были пустыми, отстраненными, словно он находился в трансе.
Гена нанес второй удар — в шею. Нож вошел легко, разрезая артерию. Фонтан крови обрызгал лицо мальчика.
И Гена закричал. Пронзительно, истерично, не своим голосом. Крик эхом разнесся по пустырю, отразился от стен зданий, улетел в темное небо.
Генрих Шульц медленно спустился вниз. Он шел не торопясь, наслаждаясь моментом. Его ботинки шлепали по лужам крови, оставляя красные следы.
Он присел к телу Миши. Голова лежала в стороне, на земле, в луже крови. Тело — рядом, безвольное, пустое.
— А где наша голова?
Генрих произнес это задумчиво, словно решая загадку.
Гена услышал эти слова. Он обернулся, увидел Германа, и что-то щелкнуло в его сознании. Он подскочил, выдернув нож из шеи кавказца — движение было резким, отчаянным. И побежал.
Споткнулся в траве об голову Михаила — она покатилась в сторону, оставляя за собой кровавый след. Гена потерял равновесие и упал.
Упал на нож, который держал в руке.
Лезвие вошло ему в живот по рукоять. Боль была мгновенной, всепоглощающей. Гена открыл рот, пытаясь закричать, но вместо крика изо рта хлынула кровь.
— Ах, вот оно где.
Генрих Шульц подошел, поднял голову Миши, отряхнул от земли и травы. Посмотрел на нее с интересом — глаза уже мутные, рот приоткрыт. Он понес голову к машине.
Усадил тело Миши за руль пятерки. Тело послушно село, откинулось на спинку сиденья. Руки безвольно упали на колени.
Генрих кинул голову на заднее сиденье — она упала с глухим стуком, покатилась и застряла между сиденьями.
Сам сел на пассажирское место. Захлопнул дверь. Тишина. Только тихое тиканье остывающего двигателя.
— Ну что, Миша, поехали?
Пауза.
— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!
Смех вырвался из груди Генриха — безумный, истерический, нечеловеческий. Он хохотал, запрокинув голову, стуча кулаками по приборной панели.
И машина тронулась с места.
Сама. Без водителя. Без ключей в замке зажигания. Просто поехала — медленно, плавно, набирая скорость.
— Герман Гельшац или Генрих Шульц.
Он произнес это вслух, словно представляясь невидимой аудитории.
— Я не дух зла, малыш Гена. Миша, Миша, ты дорогу видишь?
Пауза. Машина ускорялась. Впереди показалась стена — бетонная, толстая, часть старого забора.
— Я...
Слово осталось недосказанным.
Машина врезалась в стену. Удар был чудовищным — металл смялся, стекла разлетелись во все стороны. И в следующее мгновение — взрыв.
Огненный шар взметнулся в небо, осветив пустырь адским светом. Взрывная волна разнесла обломки по всей округе. Пламя взвилось высоко, жадно пожирая остатки машины, тел, всего, что было внутри.
Грохот взрыва покатился по городу — далекий, глухой, словно раскат грома.
А потом — тишина.
Только треск горящего металла и шипение плавящейся резины.
На пустыре, среди обломков и огня, не осталось ничего живого.
Вдалеке, в темной комнате, под шконкой, петух снова закричал:
— Кука-ре-ку!
Но уже никто не услышал этот крик.
КОНЕЦ
