В свободное время мы были предоставлены сами себе. Часто уходили на кухню, где, пользуясь нерадивостью кухарки, таскали сахар и делали из него над огнём самодельные леденцы. Мила просвещала меня во время этого не вполне законного занятия на те темы, в которых я была настоящим младенцем.
Мысль о том, что мои родители серьёзно поругались и скоро разъедутся, прочно засела в голове Милы. Теперь и у меня она уже не вызывала такого протеста, как поначалу. Это многое объясняло.
— И хорошо, что разъедутся! — торопливо шептала мне Мила, — хуже, когда вот так и будут жить! Ох, как это плохо! К беде может привести.
— К какой такой беде? — спрашивала я.
— К большой беде, я уж знаю, — отвечала Мила, не желая что-то объяснять.
Однажды мы, с огромным трудом сделав все уроки, сидели вдвоём в гостиной. Стояла зима, в комнате было холодно, хотя и горел камин.
— Что это? — спросила Мила, указывая на большие альбомы в бархатных обложках, которые лежали на столике у камина.
— Это наши семейные фотографии, — ответила я, — каждый год, когда у кого-то из нашей семьи день рождения, мы ходим в ателье Кляйна, где нас фотографируют всей семьёй.
— Как это? — спросила Мила.
— Долго всех расставляют, чтобы было красиво, затем фотограф прячется под покрывало и говорит, что сейчас вылетит птичка. Птичка, конечно, никакая не вылетает. Неужели ты никогда не фотографировалась?
— Вот ещё! — фыркнула Мила, — конечно, когда-то фотографировалась. С папой. Фото висит на стене в рамке. Давай посмотрим альбомы!
Вообще-то самостоятельно трогать альбомы мне не разрешалось. Следовало обратиться к маме или, хотя бы к прислуге, перед тем, как смотреть фотографии, тщательно вымыть руки и подстелить под альбом посудное полотенце. Но при новых порядках, установившихся в нашей семье, я решила пренебречь всеми этими правилами.
Вдвоём с Милой мы стащили огромную книжищу со столика на ковёр перед камином и стали переворачивать тяжёлые листы.
Периодически я считала нужным давать пояснения:
— Это мой дедушка. Он военный, герой. Это моя тётя Сесилия. У неё много кошек. А это я, когда мне был только один год. Хочешь, я покажу тебе другие фотографии, где мне два, три года?
Мила не отвечала. Она расширенными глазами смотрела на ничем, по моему мнению, непримечательную фотографию какого-то мужчины с лихо закрученными усами в старомодном мундире.
— Кто это? — шёпотом спросила она.
— Не знаю, — ответила я равнодушно, — какой-то папин родственник, дядя двоюродный, что ли…
Мила вдруг потеряла всякий интерес к нашим семейным фотографиям. Она не захотела смотреть другие альбомы, и мы положили их обратно на столик.
— Почему ты так уставилась на этого дядьку? Он тебе понравился? — спросила я, — хочешь, я спрошу у папы, кто он?
— Нет, не надо, — пробормотала Мила, смущенно глядя в пол, — я так, просто.
На следующий день она сказала, что ей нужно пойти домой, чтобы забрать некоторые вещи. По-моему, это была глупая ложь, так как все её убогие пожитки уже давно перекочевали в наш дом.
— Естественно, что девочка скучает по отцу, — сказала моя мама.
Может, проследить за ней? Нет, пусть уж лучше хоть день-другой отдохну от её общества. Порой Мила начинала нести какую-то ахинею, и в этот момент я убеждалась, что она недалеко от отца ушла. Только замечает ли сама Мила, сколь странно бывает её поведение?
Из дневника Ингрид Лауэр
«14 октября 1901 года
Я очень устаю от преподавания. Считаю, что этот труд сильно недооценён. Педагог тратит энергии ничуть не меньше, чем рудокоп или пекарь, но об этом принято умалчивать. По-моему, это положение вещей несправедливо.
Девочки милы и приветливы ко мне. Я испробовала новую методу обучения правописанию глаголов, которую разработала под руководством моего незабываемого преподавателя Вейсса ещё на третьем курсе. Метода даёт свои плоды! Это так приятно, когда твои ученицы делают незаурядные успехи благодаря твоему труду!
Немного беспокоит меня только Мила Гранчар. Это очень странная девочка — такое ощущение, что она постоянно невыспавшаяся. Сегодня мне пришлось назвать её три раза по имени, пока она поняла, что я обращаюсь именно к ней. С ней сидит очень умненькая и хорошо развитая Анна Зигель. Надеюсь, что девочки будут заниматься вместе, и Анна поможет Миле, самой ей с программой точно не справиться.
Моя истинная радость — это Симона Кауффельдт. Очень ласковая, общительная и добрая девочка. Она небольшого росточка, поэтому сидит за первой партой, и я в трудные моменты урока всегда ловлю взгляд её ясных умных глаз. Сегодня она встретила меня у входа в гимназию с букетиков осенних астр. Причем, в ней нет никакого заискивания, это желание сделать приятное, идёт от сердца. И не у одной Симоны!
Могу с гордостью сказать, что девочки меня полюбили. Нехорошо хвастаться, но так как я надеюсь, что мой дневник никто не прочтёт, могу признаться самой себе — ученицы ни к одному преподавателю в гимназии не относятся так хорошо, как ко мне. Я всегда знала, что настоящая доброта вызовет ответное движение души.
3 ноября 1901 года
На днях я написала Вальтеру о своих педагогических успехах. Лучше бы мне было воздержаться и этого не делать. Вальтер со всей присущей ему прямотой высказал мне, что он считает мою работу обычной забавой избалованной барышни. Я плакала, прочитав это письмо. Но потом решила, что докажу любимому, что он совсем не прав, и докажу это результатами своей работы. Конечно, сейчас мои девочки ещё слишком маленькие, чтобы разговаривать с ними на серьёзные темы. Но я надеюсь, что это нам ещё предстоит, когда они будут в старших классах. А пока я готовлю к этому их души, развиваю их ум.
К счастью, Мила Гранчар, которая серьёзно меня беспокоила, сейчас квартирует у Анны. Это на пользу обеим девочкам. Мила стала намного аккуратнее одеваться, следить за собой. Она даже сделала такую же причёску, как у Анны — очень короткую стрижку. Умом я понимаю, что это очень практично, что женщины будущих веков, о которых мне рассказывал Вальтер, скорей всего, и будут носить такие причёски, но сама я бы никогда не стала так стричься. Видимо, я ещё не готова к такому шагу, на который решились мои умные маленькие ученицы.
С математикой, которая никак не давалась Миле, у неё тоже стало лучше. К счастью, коллега Бекермайер, разрешил ей переделать некоторые работы, что я, честно говоря, от него не ожидала. Вообще он личность неоднозначная, например, я недавно, с удивлением, заметила, что он пользуется огромным уважением среди учениц выпускного класса. Тогда как малыши его не любят и боятся.
Возможно всё дело в его болезни — бедняга страдает вот уже несколько лет чахоткой, и хоть в последнее время ему стала, по словам других учителей, лучше, болезнь всё-таки иногда проявляет себя, делая его манеры несносными
16 декабря 1901 года
Родители зовут меня на Рождество. Я разрываюсь между чувством долга и любовью. Эти совсем не простые для меня месяцы я мечтала увидеть Вальтера. Но с родителями я не виделась почти два года…
Даже не знаю, что мне делать. Для атеистки не годится в принципе отмечать Рождество, но ведь родители — это родители…
Подумаю ещё несколько дней, пока никому ничего не обещаю, но так сладко чувствовать, что я могу теперь сама принимать решение и ехать туда, куда хочу сама, на свои деньги, заработанные честным трудом.
Кстати о деньгах. Если я всё-таки поддамся на уговоры мамы, то Вальтеру нужно будет выслать денег на нужды его кружка, ведь в последние полгода ому почти не удавалось найти работу из-за проблем с полицией.
18 декабря 1901 года
Мои девочки все успешно написали контрольную работу. Это прекрасный подарок для меня перед каникулами. Даже в тетради Милы Гранчар я нашла гораздо меньше ошибок, чем раньше, и, расчувствовавшись, поставила ей «хорошо». Боюсь, что это была единственная отметка «хорошо» у этой ученицы. Однако её прогресс в учёбе заметили все учителя, и я думаю, что и моя заслуга есть в том, что Мила выправляется и догоняет класс. Что касается её соседки по парте Анны… Несколько раз мне показалось, что эту девочку не любят одноклассницы. Хотя я абсолютно не понимаю, за что её можно не любить. Анна — девочка несомненно умная, смелая, в меру гордая, она всегда аккуратно, добротно одета. Родители её, насколько я могу судить, принадлежат к среднему классу, её мать часто работает в различных благотворительных комитетах, что тоже вызывает уважение.
Когда Анна обрезала волосы, мне показалось это странным. Если бы волосы были жидкими, я бы это поняла, но Анна была обладательницей густых каштановых кудрей, с которыми вряд ли девочка расстанется по своей воле. Не дай бог, она это сделала на спор! Я бы не хотела допускать такие уродливые формы общения в нашей гимназии. Кажется, коллега Бекермайер что-то знал по этому поводу, но он никогда ничего не говорит относительно учениц, если его не спрашивать, а спрашивать мне неудобно.
Надо будет после праздников уделить более пристальное внимание этой девочке, у неё хорошие задатки и способности, их просто нужно направить в верное русло»
В этот вечер мать вышла из спальни, надела уютное домашнее платье и сидела во главе стола, разливая кофе. Отец тоже был дома, и вид у него был вполне довольный.
Когда жаркий шепоток Милы не звучал у меня над ухом, я могла смотреть на их отношения без всякого предубеждения. Сейчас, в тихий семейный вечер, не было похоже, что они находятся в длительной ссоре и собираются разъехаться. Скорее наоборот. В глазах отца читалась несомненная любовь к моей матери. Она тоже отвечала ему ласковым лучистым взглядом.
И вдруг отец, даже не отводя глаз от лица матери, спросил у меня:
— Как ты собираешься провести рождественские каникулы? Не хочешь ли съездить в Грац к тёте и дяде?
Я не буду дома на Рождество? Рождество было моим самым любимым праздником. Я так ждала его! Все прежние годы мы отмечали Рождество дома, и проводили его очень весело.
Приготовления начинались недели за четыре до праздника. По всему дому затевалась генеральная уборка. Мама спозаранку птичкой летала по комнатам, указывая прислуге, что делать, и сама тут же начинала всё переделывать. Проветривались шкафы, стирались тяжёлые портьеры из гостиной, тщательно начищались зубным порошком серебряные столовые приборы, дверные ручки и каминные решётки. На лестницу выставляли из комнат большие горшки с фикусами и рододендронами. Здесь листья их мыли тёплой водой с мылом.
Дней за пять до праздника по комнатам начинал витать вкусный запах праздничной готовки. А накануне Рождества в дом втаскивали большую разлапистую ель. Рождественские подарки тщательно прятали до поры. Я тоже в прежние годы готовила свой подарок родителям. Последний раз это была криво связанная крючком салфетка под настольную лампу. А родители мне на Рождество дарили всегда самые лучшие книжки и игрушки. Рождественская месса, гости, пение, катание на коньках по замёрзшей речке, удивительные прогулки под ночным небом родного города… Неужели в этом году этого всего не будет?
А ведь правда! До Рождества осталось всего ничего, а приготовления ещё не начались. Что происходит в нашем доме?
— Мы с мамой решили, — продолжал отец, держа маму за руку, — что ты отлично проведёшь праздники в компании двоюродных сестёр в Граце у тётушки. Там тебе будет повеселее, чем здесь с нами и этой странной девочкой, которая у нас квартирует. Ты ведь хочешь увидеть Тильду и Грету?
— Хочу, — пробормотала я.
— Вот и славно! — обрадовался отец, — решено: в пятницу после уроков я отвезу тебя на станцию и посажу в вагон. А тётя тебя там встретит. Мама писала ей, она в восторге.
Вот так. Мама писала ей, даже не сказав ничего мне. Как будто я несмышлёный младенец или вообще какая-то домашняя собачка. «Не могли бы вы взять к себе нашу собачку на передержку, а то она нам тут на праздники будет мешать»! Я смотрела на родителей, как на предателей, но они, похоже, этого не замечали. Тётя в восторге! Конечно, тётя Амалия всегда в восторге. Глупая толстая сюсюкающая женщина. Всегда чему-то рада! А чему может умный человек радоваться в этом мрачном мире? С такими тяжёлыми мыслями я провела несколько часов.
А потом вернулась Мила. И я сразу отвлеклась от раздумий о неприятном известии. Мила вела себя странно. С неё слетела её обычная апатия. Она без конца подмигивала мне, хитро поглядывала через плечо и безмерно мне этим надоела.
— Да в чём дело? — спросила я, наконец.
— Я уж знаю, в чём дело, — хитро посмеивалась Мила, — скоро и ты узнаешь.
— Так скажи, я и узнаю, — предложила я.
— Нееет, — протянула Мила тоненьким голоском, — со временем узнаешь, не сейчас.
Весь следующий учебный день в школе Мила вела себя так, как будто бы у нас с ней существует какой-то общий важный секрет. Меня это очень раздражало. А когда кто-то из девочек по привычке назвал меня «лысая», Мила закричала, размахивая маленькими смешными кулачками:
— Не смейте её так называть, слышите! Никто не смеет её так называть!
Одноклассницы только расхохотались. Дальнейшее развитие событий предотвратил приход учителя.
Новое поведение Милы мне нравилось ещё меньше, чем старое. Поэтому я была даже рада, что на Рождество уезжаю в Грац. Мила должна была на время праздников вернуться к себе домой.
Когда отец провожал меня на станции, я была почти довольна. Вместе со мной ехали чемоданы, коробки и свёртки, в которые были упакованы, кроме моих вещей, многочисленные подарки для родни. Мама перед поездкой очень строго поговорила со мной на тему воровства в поездах. Поэтому всю недолгую дорогу я не спускала глаз с моей поклажи и очень боялась, что что-то пропадёт. Я ехала одна на поезде, первый раз в жизни.
При виде меня лицо тёти Амалии, которая встретила меня прямо у вагона, сначала по обыкновению довольное и радостное, вытянулось:
— Что с тобой, детка, — сочувствующе спросила она, — ты болеешь? Мама не писала мне о твоей болезни.
— Нет, всё в порядке, тётя, я здорова.
— Но ты так изменилась! Что это за стрижка? В вашей гимназии девочек заставляют так стричь волосы? Очень неразумно! Ты похудела, побледнела… Тебя обижают в классе?
С первого взгляда тётка поняла то, чего не замечали мои родители долгие месяцы. И я, забыв про свой багаж, который, по словам мамы, могли украсть в любую минуту, уткнулась носом в пухлую тёткину грудь, покрытую бархатной шубкой, и разревелась.
— Деточка, что с тобой? Тебя кто-то обидел в поезде? — растеряно бормотала тётка, одной рукой обнимая меня, а другой роясь в своей безразмерной сумке. Она вытащила маленький, остро пахнущий, расписной флакончик и сунула мне под нос.
— Нет, тётя, — всхлипнула я, — я просто очень рада тебя видеть.
— Я тоже очень рада тебя видеть, моя дорогая, — просияла тётушка, — промокая тут же повлажневшие глаза крохотным батистовым платочком, — но зачем же так плакать? Надо поговорить с Катриной о твоих нервах.
Рождество в Граце прошло чудесно. Пожалуй, это было последнее по-настоящему радостное воспоминание в моей жизни. Было бы ещё лучше, если бы тётя Амалия не старалась постоянно меня «подкормить». Моя вытянувшаяся фигурка приводила тётку в негодование.
Сначала полагалось съесть домашний обед не менее, чем из семи-восьми блюд.
Мысль о том, что мои родители серьёзно поругались и скоро разъедутся, прочно засела в голове Милы. Теперь и у меня она уже не вызывала такого протеста, как поначалу. Это многое объясняло.
— И хорошо, что разъедутся! — торопливо шептала мне Мила, — хуже, когда вот так и будут жить! Ох, как это плохо! К беде может привести.
— К какой такой беде? — спрашивала я.
— К большой беде, я уж знаю, — отвечала Мила, не желая что-то объяснять.
Однажды мы, с огромным трудом сделав все уроки, сидели вдвоём в гостиной. Стояла зима, в комнате было холодно, хотя и горел камин.
— Что это? — спросила Мила, указывая на большие альбомы в бархатных обложках, которые лежали на столике у камина.
— Это наши семейные фотографии, — ответила я, — каждый год, когда у кого-то из нашей семьи день рождения, мы ходим в ателье Кляйна, где нас фотографируют всей семьёй.
— Как это? — спросила Мила.
— Долго всех расставляют, чтобы было красиво, затем фотограф прячется под покрывало и говорит, что сейчас вылетит птичка. Птичка, конечно, никакая не вылетает. Неужели ты никогда не фотографировалась?
— Вот ещё! — фыркнула Мила, — конечно, когда-то фотографировалась. С папой. Фото висит на стене в рамке. Давай посмотрим альбомы!
Вообще-то самостоятельно трогать альбомы мне не разрешалось. Следовало обратиться к маме или, хотя бы к прислуге, перед тем, как смотреть фотографии, тщательно вымыть руки и подстелить под альбом посудное полотенце. Но при новых порядках, установившихся в нашей семье, я решила пренебречь всеми этими правилами.
Вдвоём с Милой мы стащили огромную книжищу со столика на ковёр перед камином и стали переворачивать тяжёлые листы.
Периодически я считала нужным давать пояснения:
— Это мой дедушка. Он военный, герой. Это моя тётя Сесилия. У неё много кошек. А это я, когда мне был только один год. Хочешь, я покажу тебе другие фотографии, где мне два, три года?
Мила не отвечала. Она расширенными глазами смотрела на ничем, по моему мнению, непримечательную фотографию какого-то мужчины с лихо закрученными усами в старомодном мундире.
— Кто это? — шёпотом спросила она.
— Не знаю, — ответила я равнодушно, — какой-то папин родственник, дядя двоюродный, что ли…
Мила вдруг потеряла всякий интерес к нашим семейным фотографиям. Она не захотела смотреть другие альбомы, и мы положили их обратно на столик.
— Почему ты так уставилась на этого дядьку? Он тебе понравился? — спросила я, — хочешь, я спрошу у папы, кто он?
— Нет, не надо, — пробормотала Мила, смущенно глядя в пол, — я так, просто.
На следующий день она сказала, что ей нужно пойти домой, чтобы забрать некоторые вещи. По-моему, это была глупая ложь, так как все её убогие пожитки уже давно перекочевали в наш дом.
— Естественно, что девочка скучает по отцу, — сказала моя мама.
Может, проследить за ней? Нет, пусть уж лучше хоть день-другой отдохну от её общества. Порой Мила начинала нести какую-то ахинею, и в этот момент я убеждалась, что она недалеко от отца ушла. Только замечает ли сама Мила, сколь странно бывает её поведение?
Из дневника Ингрид Лауэр
«14 октября 1901 года
Я очень устаю от преподавания. Считаю, что этот труд сильно недооценён. Педагог тратит энергии ничуть не меньше, чем рудокоп или пекарь, но об этом принято умалчивать. По-моему, это положение вещей несправедливо.
Девочки милы и приветливы ко мне. Я испробовала новую методу обучения правописанию глаголов, которую разработала под руководством моего незабываемого преподавателя Вейсса ещё на третьем курсе. Метода даёт свои плоды! Это так приятно, когда твои ученицы делают незаурядные успехи благодаря твоему труду!
Немного беспокоит меня только Мила Гранчар. Это очень странная девочка — такое ощущение, что она постоянно невыспавшаяся. Сегодня мне пришлось назвать её три раза по имени, пока она поняла, что я обращаюсь именно к ней. С ней сидит очень умненькая и хорошо развитая Анна Зигель. Надеюсь, что девочки будут заниматься вместе, и Анна поможет Миле, самой ей с программой точно не справиться.
Моя истинная радость — это Симона Кауффельдт. Очень ласковая, общительная и добрая девочка. Она небольшого росточка, поэтому сидит за первой партой, и я в трудные моменты урока всегда ловлю взгляд её ясных умных глаз. Сегодня она встретила меня у входа в гимназию с букетиков осенних астр. Причем, в ней нет никакого заискивания, это желание сделать приятное, идёт от сердца. И не у одной Симоны!
Могу с гордостью сказать, что девочки меня полюбили. Нехорошо хвастаться, но так как я надеюсь, что мой дневник никто не прочтёт, могу признаться самой себе — ученицы ни к одному преподавателю в гимназии не относятся так хорошо, как ко мне. Я всегда знала, что настоящая доброта вызовет ответное движение души.
3 ноября 1901 года
На днях я написала Вальтеру о своих педагогических успехах. Лучше бы мне было воздержаться и этого не делать. Вальтер со всей присущей ему прямотой высказал мне, что он считает мою работу обычной забавой избалованной барышни. Я плакала, прочитав это письмо. Но потом решила, что докажу любимому, что он совсем не прав, и докажу это результатами своей работы. Конечно, сейчас мои девочки ещё слишком маленькие, чтобы разговаривать с ними на серьёзные темы. Но я надеюсь, что это нам ещё предстоит, когда они будут в старших классах. А пока я готовлю к этому их души, развиваю их ум.
К счастью, Мила Гранчар, которая серьёзно меня беспокоила, сейчас квартирует у Анны. Это на пользу обеим девочкам. Мила стала намного аккуратнее одеваться, следить за собой. Она даже сделала такую же причёску, как у Анны — очень короткую стрижку. Умом я понимаю, что это очень практично, что женщины будущих веков, о которых мне рассказывал Вальтер, скорей всего, и будут носить такие причёски, но сама я бы никогда не стала так стричься. Видимо, я ещё не готова к такому шагу, на который решились мои умные маленькие ученицы.
С математикой, которая никак не давалась Миле, у неё тоже стало лучше. К счастью, коллега Бекермайер, разрешил ей переделать некоторые работы, что я, честно говоря, от него не ожидала. Вообще он личность неоднозначная, например, я недавно, с удивлением, заметила, что он пользуется огромным уважением среди учениц выпускного класса. Тогда как малыши его не любят и боятся.
Возможно всё дело в его болезни — бедняга страдает вот уже несколько лет чахоткой, и хоть в последнее время ему стала, по словам других учителей, лучше, болезнь всё-таки иногда проявляет себя, делая его манеры несносными
16 декабря 1901 года
Родители зовут меня на Рождество. Я разрываюсь между чувством долга и любовью. Эти совсем не простые для меня месяцы я мечтала увидеть Вальтера. Но с родителями я не виделась почти два года…
Даже не знаю, что мне делать. Для атеистки не годится в принципе отмечать Рождество, но ведь родители — это родители…
Подумаю ещё несколько дней, пока никому ничего не обещаю, но так сладко чувствовать, что я могу теперь сама принимать решение и ехать туда, куда хочу сама, на свои деньги, заработанные честным трудом.
Кстати о деньгах. Если я всё-таки поддамся на уговоры мамы, то Вальтеру нужно будет выслать денег на нужды его кружка, ведь в последние полгода ому почти не удавалось найти работу из-за проблем с полицией.
18 декабря 1901 года
Мои девочки все успешно написали контрольную работу. Это прекрасный подарок для меня перед каникулами. Даже в тетради Милы Гранчар я нашла гораздо меньше ошибок, чем раньше, и, расчувствовавшись, поставила ей «хорошо». Боюсь, что это была единственная отметка «хорошо» у этой ученицы. Однако её прогресс в учёбе заметили все учителя, и я думаю, что и моя заслуга есть в том, что Мила выправляется и догоняет класс. Что касается её соседки по парте Анны… Несколько раз мне показалось, что эту девочку не любят одноклассницы. Хотя я абсолютно не понимаю, за что её можно не любить. Анна — девочка несомненно умная, смелая, в меру гордая, она всегда аккуратно, добротно одета. Родители её, насколько я могу судить, принадлежат к среднему классу, её мать часто работает в различных благотворительных комитетах, что тоже вызывает уважение.
Когда Анна обрезала волосы, мне показалось это странным. Если бы волосы были жидкими, я бы это поняла, но Анна была обладательницей густых каштановых кудрей, с которыми вряд ли девочка расстанется по своей воле. Не дай бог, она это сделала на спор! Я бы не хотела допускать такие уродливые формы общения в нашей гимназии. Кажется, коллега Бекермайер что-то знал по этому поводу, но он никогда ничего не говорит относительно учениц, если его не спрашивать, а спрашивать мне неудобно.
Надо будет после праздников уделить более пристальное внимание этой девочке, у неё хорошие задатки и способности, их просто нужно направить в верное русло»
Глава 13. Неожиданное открытие
В этот вечер мать вышла из спальни, надела уютное домашнее платье и сидела во главе стола, разливая кофе. Отец тоже был дома, и вид у него был вполне довольный.
Когда жаркий шепоток Милы не звучал у меня над ухом, я могла смотреть на их отношения без всякого предубеждения. Сейчас, в тихий семейный вечер, не было похоже, что они находятся в длительной ссоре и собираются разъехаться. Скорее наоборот. В глазах отца читалась несомненная любовь к моей матери. Она тоже отвечала ему ласковым лучистым взглядом.
И вдруг отец, даже не отводя глаз от лица матери, спросил у меня:
— Как ты собираешься провести рождественские каникулы? Не хочешь ли съездить в Грац к тёте и дяде?
Я не буду дома на Рождество? Рождество было моим самым любимым праздником. Я так ждала его! Все прежние годы мы отмечали Рождество дома, и проводили его очень весело.
Приготовления начинались недели за четыре до праздника. По всему дому затевалась генеральная уборка. Мама спозаранку птичкой летала по комнатам, указывая прислуге, что делать, и сама тут же начинала всё переделывать. Проветривались шкафы, стирались тяжёлые портьеры из гостиной, тщательно начищались зубным порошком серебряные столовые приборы, дверные ручки и каминные решётки. На лестницу выставляли из комнат большие горшки с фикусами и рододендронами. Здесь листья их мыли тёплой водой с мылом.
Дней за пять до праздника по комнатам начинал витать вкусный запах праздничной готовки. А накануне Рождества в дом втаскивали большую разлапистую ель. Рождественские подарки тщательно прятали до поры. Я тоже в прежние годы готовила свой подарок родителям. Последний раз это была криво связанная крючком салфетка под настольную лампу. А родители мне на Рождество дарили всегда самые лучшие книжки и игрушки. Рождественская месса, гости, пение, катание на коньках по замёрзшей речке, удивительные прогулки под ночным небом родного города… Неужели в этом году этого всего не будет?
А ведь правда! До Рождества осталось всего ничего, а приготовления ещё не начались. Что происходит в нашем доме?
— Мы с мамой решили, — продолжал отец, держа маму за руку, — что ты отлично проведёшь праздники в компании двоюродных сестёр в Граце у тётушки. Там тебе будет повеселее, чем здесь с нами и этой странной девочкой, которая у нас квартирует. Ты ведь хочешь увидеть Тильду и Грету?
— Хочу, — пробормотала я.
— Вот и славно! — обрадовался отец, — решено: в пятницу после уроков я отвезу тебя на станцию и посажу в вагон. А тётя тебя там встретит. Мама писала ей, она в восторге.
Вот так. Мама писала ей, даже не сказав ничего мне. Как будто я несмышлёный младенец или вообще какая-то домашняя собачка. «Не могли бы вы взять к себе нашу собачку на передержку, а то она нам тут на праздники будет мешать»! Я смотрела на родителей, как на предателей, но они, похоже, этого не замечали. Тётя в восторге! Конечно, тётя Амалия всегда в восторге. Глупая толстая сюсюкающая женщина. Всегда чему-то рада! А чему может умный человек радоваться в этом мрачном мире? С такими тяжёлыми мыслями я провела несколько часов.
А потом вернулась Мила. И я сразу отвлеклась от раздумий о неприятном известии. Мила вела себя странно. С неё слетела её обычная апатия. Она без конца подмигивала мне, хитро поглядывала через плечо и безмерно мне этим надоела.
— Да в чём дело? — спросила я, наконец.
— Я уж знаю, в чём дело, — хитро посмеивалась Мила, — скоро и ты узнаешь.
— Так скажи, я и узнаю, — предложила я.
— Нееет, — протянула Мила тоненьким голоском, — со временем узнаешь, не сейчас.
Весь следующий учебный день в школе Мила вела себя так, как будто бы у нас с ней существует какой-то общий важный секрет. Меня это очень раздражало. А когда кто-то из девочек по привычке назвал меня «лысая», Мила закричала, размахивая маленькими смешными кулачками:
— Не смейте её так называть, слышите! Никто не смеет её так называть!
Одноклассницы только расхохотались. Дальнейшее развитие событий предотвратил приход учителя.
Новое поведение Милы мне нравилось ещё меньше, чем старое. Поэтому я была даже рада, что на Рождество уезжаю в Грац. Мила должна была на время праздников вернуться к себе домой.
Когда отец провожал меня на станции, я была почти довольна. Вместе со мной ехали чемоданы, коробки и свёртки, в которые были упакованы, кроме моих вещей, многочисленные подарки для родни. Мама перед поездкой очень строго поговорила со мной на тему воровства в поездах. Поэтому всю недолгую дорогу я не спускала глаз с моей поклажи и очень боялась, что что-то пропадёт. Я ехала одна на поезде, первый раз в жизни.
При виде меня лицо тёти Амалии, которая встретила меня прямо у вагона, сначала по обыкновению довольное и радостное, вытянулось:
— Что с тобой, детка, — сочувствующе спросила она, — ты болеешь? Мама не писала мне о твоей болезни.
— Нет, всё в порядке, тётя, я здорова.
— Но ты так изменилась! Что это за стрижка? В вашей гимназии девочек заставляют так стричь волосы? Очень неразумно! Ты похудела, побледнела… Тебя обижают в классе?
С первого взгляда тётка поняла то, чего не замечали мои родители долгие месяцы. И я, забыв про свой багаж, который, по словам мамы, могли украсть в любую минуту, уткнулась носом в пухлую тёткину грудь, покрытую бархатной шубкой, и разревелась.
— Деточка, что с тобой? Тебя кто-то обидел в поезде? — растеряно бормотала тётка, одной рукой обнимая меня, а другой роясь в своей безразмерной сумке. Она вытащила маленький, остро пахнущий, расписной флакончик и сунула мне под нос.
— Нет, тётя, — всхлипнула я, — я просто очень рада тебя видеть.
— Я тоже очень рада тебя видеть, моя дорогая, — просияла тётушка, — промокая тут же повлажневшие глаза крохотным батистовым платочком, — но зачем же так плакать? Надо поговорить с Катриной о твоих нервах.
Рождество в Граце прошло чудесно. Пожалуй, это было последнее по-настоящему радостное воспоминание в моей жизни. Было бы ещё лучше, если бы тётя Амалия не старалась постоянно меня «подкормить». Моя вытянувшаяся фигурка приводила тётку в негодование.
Сначала полагалось съесть домашний обед не менее, чем из семи-восьми блюд.
