Злые розыгрыши Эстер любила не меньше Хильды Майер, однако вредить предпочитала исподтишка и чужими руками. Остаток дня прошёл, как в тумане. И снова Эстер пригласила меня к себе.
— Ой, слушай, — спросила она, пройдя в комнату. — А кто это был-то? Она сказала тебе?
— Феликс Зальтен, писатель.
— У-у-у… — покачала головой Келлер. — Инга не мелочится. А хотя вкус у неё так себе. Она бы ещё в контуженного влюбилась, вот была бы умора.
— Это тот человек, чьё произведение она нам сегодня читала на уроке, — тяжело вздохнула я, -поэтому его фотография была у неё в портфеле. Она просто хотела нам её показать. Я думаю, что он никакой не её любовник.
— Да ладно, — грубо воскликнула Эстер, — любовник, ясно же! Зачем бы она его с собой таскала. Вот, награда тебе!
Хихикнув, Эстер достала из ящика уже знакомую мне золотую шкатулочку.
В этот раз я вдохнула кокаин более удачно, но, кажется, переусердствовала.
— Э-э-э! Ты только не отдай тут Богу душу! — закричала Эстер.
Эти звуки доносились как будто из дальнего угла комнаты. Я не чувствовала ног, голова у меня кружилась, а сердце, казалось, готово было выскочить из груди. «Только бы не грохнуться в обморок…»
Но вдруг я почувствовала необыкновенную лёгкость мыслей. Я вдруг в один миг получила ответы на все вопросы, которые занимали меня в последнее время. Казалось, что все тайны бытия открыты передо мной. Казалось, что я теперь смогу решить любую проблему. Одноклассницы не дают мне жить? Какая ерунда! Я теперь одним только словом смогу не только успокоить их, но и повести за собой! Они будут ловить каждое моё движение! Я стану лидером, объектом для подражаний, поводом для гордости родителей!
Я обидела Ингу? Какая чепуха! Это просто чепуха, я потом подумаю, что с этим делать. Она же не может не понимать, что такая умная, как я, такая по-настоящему глубокая личность… Да кто она такая! Почему я должна думать о ней?! Все эти, так называемые преподаватели, мелкие людишки, разве они ценят меня? Разве получаю я от них того, что заслуживаю, того уважения, как чрезвычайно умная и глубокая личность, которая может дать ответ на любой вопрос, но не просто какой-то там ответ, который они считают правильным, а такой ответ, который на самом деле правильный, глубинный ответ… Какая интересная, оказывается, штука этот кокаин! Это он помог мне понять свой ум, свою ценность, свою способность проникать в самую глубину предметов и явлений, только почему его действие так быстро заканчивается?.. Теперь я понимаю фразу Эстер: «У меня так много идей!» Теперь и у меня так много идей! Наверняка, побольше, чем у Эстер, только вот нет сил их высказать или записать…
Внезапно мне захотелось спать, я склонила голову на кровать Эстер, но если и спала, то только пару минут.
— Эй, вставай, всё, хватит! — закричала Эстер.
— Так бывает каждый раз, когда ты это вдыхаешь? — поражённо спросила я.
Прошло не более получаса, но для меня как будто промелькнула целая жизнь, полная необыкновенных открытий. К сожалению, я теперь не могла их сформулировать, но отчётливо помнила, что они были. Поэтому теперь чувствовала лёгкую грусть и желание повторить.
— В первый раз у всех сильнее, чем потом, — ответила Эстер, — но и потом тоже неплохо. Ты меня слушайся, и я тебя иногда буду радовать. А теперь спрячем, мать должна прийти скоро с репетиции. Она без кокаина вообще жить не может. Говорит, что он ей помогает хорошо играть. Между нами, играет она так себе. Хоть с кокаином, хоть без него. Но это не важно, главное – правильно выбрать покровителей.
Эстер усмехнулась и подмигнула мне. В тот момент она мне казалась не только совершенно взрослой и чрезвычайно опытной. Она казалась мне всемогущей. Я забыла все прошлые мысли о ней, всё своё слегка презрительное осуждение.
— Можно я к тебе завтра приду? — спросила я.
— Не так часто, — усмехнулась Эстер, — ты придёшь тогда, когда я тебя сама позову.
И она вытолкала меня за двери.
На следующий день травля со стороны одноклассниц усилилась. Не знаю, откуда, в класс проникла новость, что на фотографии никакой не любовник Инги, а просто какой-то известный писатель и журналист из Будапешта. И что выкрала из портфеля фотографию я. И что именно я объявила известного писателя любовником Ингрид.
Конечно же, рассказала об этом Эстер, до моего прихода в класс. Она от сложившейся ситуации получала необыкновенное удовольствие. Выросшая в театральных кругах, она, как опытный режиссёр, заранее расписала все роли, поставила сцену, подала нужные реплики и теперь с удовольствием наблюдала дело рук своих, как из зрительного зала.
Несмотря на вчерашние развлечения с портретом, мои одноклассницы Ингу по-настоящему любили. Забыть собственную жестокость и бессердечность к ней, им помогала новая жестокость ко мне — якобы виновнице всего случившегося.
Едва я вошла в класс, там сразу же воцарилась гнетущая тишина. Отовсюду на меня уставились враждебные взгляды. Потом в спину что-то ударило. Я обернулась и увидела потрёпанный учебник истории, лежащий у моих ног. Пока я смотрела на него в недоумении, в меня полетели со всех сторон книжки, кусочки мела, огромный деревянный треугольник, с помощью которого Жердь чертил фигуры на доске. Мне разбили губу. Пытаясь вытереть руками тонкую струйку крови, я только размазала её по всему подбородку. В кармане передника лежал платок, но я о нём забыла.
— Ууу, вампирша, — кричали отовсюду, — вот тебе за нашу Ингу!
И предметы продолжали лететь мне в голову.
Бросив свои книги в классе, я выбежала в коридор и побежала по нему на улицу, прочь от гимназии. Мне казалось, что разъярённая толпа бежит следом, продолжая выкрикивать оскорбления. Сердце выпрыгивало из груди, я плохо соображала. Реветь я перестала давно – много чести.
Так продолжалось несколько дней. Стоило мне показаться в классе, на меня бросались, как хищники на жертву.
Из дневника Ингрид Лауэр:
«28 октября 1903 года
Всё ужасно. Я пишу и плачу. Как я могла не видеть, что происходит вокруг меня?! Какая я глупая и наивная! Эти девочки… Я вообще не понимала их! Да и кого тут понимать! Это просто испорченные, злые поганки! Как может быть в человеке столько зла в таком возрасте?! А главное — кто. Анна Зигель! Та ученица, которую я всегда защищала от нападок других учителей, та в которой видела огромный потенциал способностей и духовной силы… И ведь действовала она не одна! Я всё больше склоняюсь в мысли, что это был коллективный заговор.
Я ни одного раза не повысила голос на этих детей. Я делилась с ними всем самым дорогим, что есть в моей копилке знаний и чувств. И вот какую я заслужила благодарность! Целый день ходил по классу несчастный портрет. Тот портрет, который Матильда так заботливо выбрала для меня в книжной лавке в Цюрихе и переправила мне с оказией, заплатив из своих, не таких уж и больших, средств, как подарок.
И я хотела провести этот урок, как подарок своим ученицам, с верой в их прекрасное будущее, в котором не будет ни угнетения человека человеком, ни бедности, ни несправедливости. И вот теперь я думаю, а достойны ли эти дети такого будущего? Ведь во всём классе не нашлось ни одного человека, который прекратил бы это безобразие. Даже Симона, которой я так восхищалась, ничего мне не сказала, не пресекла это издевательство.
Я с омерзением представляю, как хихикали они, когда совместно разрисовывали портрет. Мне кажется, что всё то, что произошло вчера — это просто дурной сон. Вот проснусь я завтра, и всё будет по-прежнему. Я счастливая и окрылённая отправляюсь на свой особый урок, в портфеле у меня портрет господина Зальтена, а девочки — это просто девочки, мои любимые ученицы, добрые, пытливые и доверчивые создания, которых я безумно люблю всех без исключения.
Как же трудно разочаровываться… Нет, не в людях. В своих собственных убеждениях, по сути, в себе самой.
Всё было, как во сне. С утра в учительскую зашла Анна Зигель, что меня, конечно, удивило. Потом в коридоре стало плохо Эстер Келлер, я выбежала на её крик, затем вернулась… Перед уроком я очень удивилась, что портрета в моём портфеле нет. А я ведь твёрдо знала, что не вынимала его. В первый момент я готова была подумать что угодно, вплоть до вмешательства божественного провидения, только не то, что было на самом деле — Анна вытащила портрет, когда осталась на несколько минут в учительской одна. Попросту украла. Это страшное слово, это преступление, и, оказывается, мои девочки, те, кого я воспитываю, способны на преступление.
Я вела свой «особый» урок и смотрела на Анну. Но девочка сидела на своём обычном месте с выражением такой искренней невинности, что я начала сомневаться. Но кто тогда взял портрет? Больше некому, только Анна оставалась наедине с моим портфелем.
Урок шёл совсем не так, как я его задумывала. Боюсь, что в некоторые моменты я плохо соображала, что говорю. Все мои мысли были заняты этой загадкой. Почему? Почему они это сделали? Зачем? Ещё удивляло меня состояние здоровья Келлер. Ей действительно стало плохо, она действительно упала в обморок. Я своими глазами видела кровь, которая текла у неё из раны на голове.
Тогда получается, что Анна залезла в мой портфель только по своей инициативе, под влиянием момента, и никакого предварительного заговора учениц не было?
Но даже, если так, то потом Анну поддержали все. Так как ни одна не предупредила меня, что она сделала. А к порче портрета явно приложил руку не один человек.
Это так ужасно, что я даже не хочу до конца разбираться в этой истории.
после всего случившегося ко мне подошёл господин Бекермайер.
— У тебя такое убитое лицо… А ведь тебе ещё уроки вести. Ощущение, как будто тебя публично оплевали. Ничего, скоро тебя «разыграют». Главное, будь подольше добренькой.
Он думает, что моя позиция доброго отношения к ученицам — это маска! Он считает, что я притворяюсь! Неужели все остальные преподаватели тоже считают меня такой же лживой притворой? Как можно жить в таком мире, работать, встречаться по работе с людьми, которые абсолютно тебя не понимают?..
Сегодня я в первый раз не написала вечером письмо Вальтеру. Что я ему буду писать? Если написать правду, я наверняка получу в ответ менторскую отповедь, о том, что я плохо воспитываю учениц, сюсюкаю с ними, считая их маленькими детьми, тогда как с самого начала их надо было воспитывать, как будущих творцов нового справедливого порядка.
Более того, я сегодня в первый раз засомневалась в том, а является ли вообще педагогика моим настоящим призванием? Что если я сделала ошибку? Единственный выбор, который я сделала в своей жизни самостоятельно, оказался ошибочным? Об этом так больно думать, что мне кажется, будто у меня болит не голова, а сами мысли»
Письмо учителя математики господина Бекермайера брату в его поместье под Мюнхеном
«Дорогой Людвиг!
Спешу тебя успокоить, состояние моего здоровья улучшилось. Последние рекомендации доктора Шнитке были кстати.
Беспокоит меня сейчас иное. В гимназии витает дух лёгкого вольнодумства и анархии. Да-да, это при нашей фрау Вельзер. Спросишь, как старуха это допустила? Сам не пойму, но события показывают, что порядок нарушается и нарушается грубо. Вмешиваться не хочу – своих забот достаточно.
Появилась у нас тут одна молодая дурочка. Высшее образование получала в Швейцарии, нахваталась «передовых идей» по воспитанию. Учениц это только разбалтывает, дисциплина портится, некоторые девчонки становятся просто несносными. Главное, что ударяет это всё по ней же самой. На днях битый час рыдала в учительской, повторяя: «Как они могли?» Допускаю, что под словом «они» подразумевались ученицы.
Спросишь, почему я не поставлю на место юную коллегу? Отвечу – мне это не нужно. Это не моё дело. Хотя сделать мне это было бы нетрудно – она моя бывшая ученица, и до сих пор, кажется, боится меня до дрожи. Это забавно. Каждый должен сделать необходимые для себя выводы самостоятельно. Нельзя таких всю жизнь опекать и водить за ручку.
Не забавно то, что в определённом возрасте детям, как мальчикам, так и девочкам, нужна дисциплина и твёрдость. А не слюнявые разговоры о справедливости. Я не удивлюсь, если в классе, где эта глупышка преподаёт немецкий язык, появится со временем своя бомбистка.
Преподавание – мужское дело. Барышням нечего делать в педагогике. Это моё твёрдое убеждение.
Впрочем, я, наверное, утомил тебя своими рассуждениями о наших школьных делах. Что тебе до них, мой богатый брат? Шучу-шучу, не стоит обижаться.
Жду тебя в гости на Рождество. Думаю, что мы славно проведём время в наших привычных спорах о Шиллере.
Будь здоров и счастлив. Не надоедай матушке жалобами на Эльзу, она мне пересказывает их в письмах. Так не лучше ли писать напрямую?
Твой старший брат-неудачник»
Ответ Людвига Бекермайера своему брату – учителю математики
«Дорогой Гельмут!
Не стоит так иронизировать. Не моя в том вина, что наш полоумный дядюшка оставил поместье по завещанию мне, а не тебе. Видимо, он решил, что ты, имея в руках твёрдый заработок, не пропадёшь. Другое дело я – младший в семье, лоботряс и гуляка.
Я и не думаю жаловаться матушке на Эльзу. Я нем как рыба, что касается своей семейной жизни. Но наша мать не слепая, она всё видит сама.
Относительно твоих учительских забот. Вспомни, дорогой брат, каким был ты в шестом, а особенно в седьмом классе гимназии. Помнишь седой парик учителя истории, который вы с одноклассниками нахлобучили на голову скелета в кабинете биологии? Помнишь, мой милый, как плакала наша мать, когда тебя доставили после пирушки в полубессознательном состоянии? А ведь тебе тогда не было и шестнадцати.
Где тогда было твоё понимание дисциплины и порядка? И твои учителя смогли найти в себе силы и доброжелательность для того, чтобы оставить тебя после этих твоих «подвигов» в гимназии, вместо того, чтобы исключить, как ты того и заслуживал.
Так что не будь занудой, Гельмут! Я с радостью приеду к тебе на Рождество, после того, как посещу нашу матушку. Если бы ты знал, как я скучаю по твоим проповедям и по нашим спорам о Шиллере!
Постарайся беречь своё здоровье и, ради Бога, выполняй все рекомендации доктора Шнитке»
Письмо господина Бекермайера брату Людвигу
«Дорогой Людвиг!
Ты не понял сути моих опасений по поводу того, что происходит в нашей гимназии. Впрочем, такое случалось и раньше. Если судить поверхностно, то может показаться, что я старый брюзга, сетую на непослушание. Между тем всё совсем не так.
Ты вспоминаешь мои выходки в наши школьные годы. Я прекрасно помню их, стыжусь их, жалею тех людей, которые были тогда моими учителями. Но заметь: во всех этих выходках не было ни капли подлости. Ни намека на желание разрушить окружающий порядок. Только молодая глупость, больше ничего.
Боюсь, что события, которые происходят у нас, несколько другого рода. Но возможно, ты прав. Я окончательно стал занудой! Профессия обязывает.
Очень жду твоего приезда!
Твой брат Гельмут»
Однажды я с трудом вырвалась от одноклассниц, набросившихся на меня толпой. Вырвавшись, я бросилась бежать. Я стремглав влетела в первую попавшуюся дверь, и на некоторое время остановилась, как вкопанная. Это была лавка того чудаковатого любителя старины, которого все просто звали по имени — Зепп.
— Ой, слушай, — спросила она, пройдя в комнату. — А кто это был-то? Она сказала тебе?
— Феликс Зальтен, писатель.
— У-у-у… — покачала головой Келлер. — Инга не мелочится. А хотя вкус у неё так себе. Она бы ещё в контуженного влюбилась, вот была бы умора.
— Это тот человек, чьё произведение она нам сегодня читала на уроке, — тяжело вздохнула я, -поэтому его фотография была у неё в портфеле. Она просто хотела нам её показать. Я думаю, что он никакой не её любовник.
— Да ладно, — грубо воскликнула Эстер, — любовник, ясно же! Зачем бы она его с собой таскала. Вот, награда тебе!
Хихикнув, Эстер достала из ящика уже знакомую мне золотую шкатулочку.
В этот раз я вдохнула кокаин более удачно, но, кажется, переусердствовала.
— Э-э-э! Ты только не отдай тут Богу душу! — закричала Эстер.
Эти звуки доносились как будто из дальнего угла комнаты. Я не чувствовала ног, голова у меня кружилась, а сердце, казалось, готово было выскочить из груди. «Только бы не грохнуться в обморок…»
Но вдруг я почувствовала необыкновенную лёгкость мыслей. Я вдруг в один миг получила ответы на все вопросы, которые занимали меня в последнее время. Казалось, что все тайны бытия открыты передо мной. Казалось, что я теперь смогу решить любую проблему. Одноклассницы не дают мне жить? Какая ерунда! Я теперь одним только словом смогу не только успокоить их, но и повести за собой! Они будут ловить каждое моё движение! Я стану лидером, объектом для подражаний, поводом для гордости родителей!
Я обидела Ингу? Какая чепуха! Это просто чепуха, я потом подумаю, что с этим делать. Она же не может не понимать, что такая умная, как я, такая по-настоящему глубокая личность… Да кто она такая! Почему я должна думать о ней?! Все эти, так называемые преподаватели, мелкие людишки, разве они ценят меня? Разве получаю я от них того, что заслуживаю, того уважения, как чрезвычайно умная и глубокая личность, которая может дать ответ на любой вопрос, но не просто какой-то там ответ, который они считают правильным, а такой ответ, который на самом деле правильный, глубинный ответ… Какая интересная, оказывается, штука этот кокаин! Это он помог мне понять свой ум, свою ценность, свою способность проникать в самую глубину предметов и явлений, только почему его действие так быстро заканчивается?.. Теперь я понимаю фразу Эстер: «У меня так много идей!» Теперь и у меня так много идей! Наверняка, побольше, чем у Эстер, только вот нет сил их высказать или записать…
Внезапно мне захотелось спать, я склонила голову на кровать Эстер, но если и спала, то только пару минут.
— Эй, вставай, всё, хватит! — закричала Эстер.
— Так бывает каждый раз, когда ты это вдыхаешь? — поражённо спросила я.
Прошло не более получаса, но для меня как будто промелькнула целая жизнь, полная необыкновенных открытий. К сожалению, я теперь не могла их сформулировать, но отчётливо помнила, что они были. Поэтому теперь чувствовала лёгкую грусть и желание повторить.
— В первый раз у всех сильнее, чем потом, — ответила Эстер, — но и потом тоже неплохо. Ты меня слушайся, и я тебя иногда буду радовать. А теперь спрячем, мать должна прийти скоро с репетиции. Она без кокаина вообще жить не может. Говорит, что он ей помогает хорошо играть. Между нами, играет она так себе. Хоть с кокаином, хоть без него. Но это не важно, главное – правильно выбрать покровителей.
Эстер усмехнулась и подмигнула мне. В тот момент она мне казалась не только совершенно взрослой и чрезвычайно опытной. Она казалась мне всемогущей. Я забыла все прошлые мысли о ней, всё своё слегка презрительное осуждение.
— Можно я к тебе завтра приду? — спросила я.
— Не так часто, — усмехнулась Эстер, — ты придёшь тогда, когда я тебя сама позову.
И она вытолкала меня за двери.
На следующий день травля со стороны одноклассниц усилилась. Не знаю, откуда, в класс проникла новость, что на фотографии никакой не любовник Инги, а просто какой-то известный писатель и журналист из Будапешта. И что выкрала из портфеля фотографию я. И что именно я объявила известного писателя любовником Ингрид.
Конечно же, рассказала об этом Эстер, до моего прихода в класс. Она от сложившейся ситуации получала необыкновенное удовольствие. Выросшая в театральных кругах, она, как опытный режиссёр, заранее расписала все роли, поставила сцену, подала нужные реплики и теперь с удовольствием наблюдала дело рук своих, как из зрительного зала.
Несмотря на вчерашние развлечения с портретом, мои одноклассницы Ингу по-настоящему любили. Забыть собственную жестокость и бессердечность к ней, им помогала новая жестокость ко мне — якобы виновнице всего случившегося.
Едва я вошла в класс, там сразу же воцарилась гнетущая тишина. Отовсюду на меня уставились враждебные взгляды. Потом в спину что-то ударило. Я обернулась и увидела потрёпанный учебник истории, лежащий у моих ног. Пока я смотрела на него в недоумении, в меня полетели со всех сторон книжки, кусочки мела, огромный деревянный треугольник, с помощью которого Жердь чертил фигуры на доске. Мне разбили губу. Пытаясь вытереть руками тонкую струйку крови, я только размазала её по всему подбородку. В кармане передника лежал платок, но я о нём забыла.
— Ууу, вампирша, — кричали отовсюду, — вот тебе за нашу Ингу!
И предметы продолжали лететь мне в голову.
Бросив свои книги в классе, я выбежала в коридор и побежала по нему на улицу, прочь от гимназии. Мне казалось, что разъярённая толпа бежит следом, продолжая выкрикивать оскорбления. Сердце выпрыгивало из груди, я плохо соображала. Реветь я перестала давно – много чести.
Так продолжалось несколько дней. Стоило мне показаться в классе, на меня бросались, как хищники на жертву.
Из дневника Ингрид Лауэр:
«28 октября 1903 года
Всё ужасно. Я пишу и плачу. Как я могла не видеть, что происходит вокруг меня?! Какая я глупая и наивная! Эти девочки… Я вообще не понимала их! Да и кого тут понимать! Это просто испорченные, злые поганки! Как может быть в человеке столько зла в таком возрасте?! А главное — кто. Анна Зигель! Та ученица, которую я всегда защищала от нападок других учителей, та в которой видела огромный потенциал способностей и духовной силы… И ведь действовала она не одна! Я всё больше склоняюсь в мысли, что это был коллективный заговор.
Я ни одного раза не повысила голос на этих детей. Я делилась с ними всем самым дорогим, что есть в моей копилке знаний и чувств. И вот какую я заслужила благодарность! Целый день ходил по классу несчастный портрет. Тот портрет, который Матильда так заботливо выбрала для меня в книжной лавке в Цюрихе и переправила мне с оказией, заплатив из своих, не таких уж и больших, средств, как подарок.
И я хотела провести этот урок, как подарок своим ученицам, с верой в их прекрасное будущее, в котором не будет ни угнетения человека человеком, ни бедности, ни несправедливости. И вот теперь я думаю, а достойны ли эти дети такого будущего? Ведь во всём классе не нашлось ни одного человека, который прекратил бы это безобразие. Даже Симона, которой я так восхищалась, ничего мне не сказала, не пресекла это издевательство.
Я с омерзением представляю, как хихикали они, когда совместно разрисовывали портрет. Мне кажется, что всё то, что произошло вчера — это просто дурной сон. Вот проснусь я завтра, и всё будет по-прежнему. Я счастливая и окрылённая отправляюсь на свой особый урок, в портфеле у меня портрет господина Зальтена, а девочки — это просто девочки, мои любимые ученицы, добрые, пытливые и доверчивые создания, которых я безумно люблю всех без исключения.
Как же трудно разочаровываться… Нет, не в людях. В своих собственных убеждениях, по сути, в себе самой.
Всё было, как во сне. С утра в учительскую зашла Анна Зигель, что меня, конечно, удивило. Потом в коридоре стало плохо Эстер Келлер, я выбежала на её крик, затем вернулась… Перед уроком я очень удивилась, что портрета в моём портфеле нет. А я ведь твёрдо знала, что не вынимала его. В первый момент я готова была подумать что угодно, вплоть до вмешательства божественного провидения, только не то, что было на самом деле — Анна вытащила портрет, когда осталась на несколько минут в учительской одна. Попросту украла. Это страшное слово, это преступление, и, оказывается, мои девочки, те, кого я воспитываю, способны на преступление.
Я вела свой «особый» урок и смотрела на Анну. Но девочка сидела на своём обычном месте с выражением такой искренней невинности, что я начала сомневаться. Но кто тогда взял портрет? Больше некому, только Анна оставалась наедине с моим портфелем.
Урок шёл совсем не так, как я его задумывала. Боюсь, что в некоторые моменты я плохо соображала, что говорю. Все мои мысли были заняты этой загадкой. Почему? Почему они это сделали? Зачем? Ещё удивляло меня состояние здоровья Келлер. Ей действительно стало плохо, она действительно упала в обморок. Я своими глазами видела кровь, которая текла у неё из раны на голове.
Тогда получается, что Анна залезла в мой портфель только по своей инициативе, под влиянием момента, и никакого предварительного заговора учениц не было?
Но даже, если так, то потом Анну поддержали все. Так как ни одна не предупредила меня, что она сделала. А к порче портрета явно приложил руку не один человек.
Это так ужасно, что я даже не хочу до конца разбираться в этой истории.
после всего случившегося ко мне подошёл господин Бекермайер.
— У тебя такое убитое лицо… А ведь тебе ещё уроки вести. Ощущение, как будто тебя публично оплевали. Ничего, скоро тебя «разыграют». Главное, будь подольше добренькой.
Он думает, что моя позиция доброго отношения к ученицам — это маска! Он считает, что я притворяюсь! Неужели все остальные преподаватели тоже считают меня такой же лживой притворой? Как можно жить в таком мире, работать, встречаться по работе с людьми, которые абсолютно тебя не понимают?..
Сегодня я в первый раз не написала вечером письмо Вальтеру. Что я ему буду писать? Если написать правду, я наверняка получу в ответ менторскую отповедь, о том, что я плохо воспитываю учениц, сюсюкаю с ними, считая их маленькими детьми, тогда как с самого начала их надо было воспитывать, как будущих творцов нового справедливого порядка.
Более того, я сегодня в первый раз засомневалась в том, а является ли вообще педагогика моим настоящим призванием? Что если я сделала ошибку? Единственный выбор, который я сделала в своей жизни самостоятельно, оказался ошибочным? Об этом так больно думать, что мне кажется, будто у меня болит не голова, а сами мысли»
Письмо учителя математики господина Бекермайера брату в его поместье под Мюнхеном
«Дорогой Людвиг!
Спешу тебя успокоить, состояние моего здоровья улучшилось. Последние рекомендации доктора Шнитке были кстати.
Беспокоит меня сейчас иное. В гимназии витает дух лёгкого вольнодумства и анархии. Да-да, это при нашей фрау Вельзер. Спросишь, как старуха это допустила? Сам не пойму, но события показывают, что порядок нарушается и нарушается грубо. Вмешиваться не хочу – своих забот достаточно.
Появилась у нас тут одна молодая дурочка. Высшее образование получала в Швейцарии, нахваталась «передовых идей» по воспитанию. Учениц это только разбалтывает, дисциплина портится, некоторые девчонки становятся просто несносными. Главное, что ударяет это всё по ней же самой. На днях битый час рыдала в учительской, повторяя: «Как они могли?» Допускаю, что под словом «они» подразумевались ученицы.
Спросишь, почему я не поставлю на место юную коллегу? Отвечу – мне это не нужно. Это не моё дело. Хотя сделать мне это было бы нетрудно – она моя бывшая ученица, и до сих пор, кажется, боится меня до дрожи. Это забавно. Каждый должен сделать необходимые для себя выводы самостоятельно. Нельзя таких всю жизнь опекать и водить за ручку.
Не забавно то, что в определённом возрасте детям, как мальчикам, так и девочкам, нужна дисциплина и твёрдость. А не слюнявые разговоры о справедливости. Я не удивлюсь, если в классе, где эта глупышка преподаёт немецкий язык, появится со временем своя бомбистка.
Преподавание – мужское дело. Барышням нечего делать в педагогике. Это моё твёрдое убеждение.
Впрочем, я, наверное, утомил тебя своими рассуждениями о наших школьных делах. Что тебе до них, мой богатый брат? Шучу-шучу, не стоит обижаться.
Жду тебя в гости на Рождество. Думаю, что мы славно проведём время в наших привычных спорах о Шиллере.
Будь здоров и счастлив. Не надоедай матушке жалобами на Эльзу, она мне пересказывает их в письмах. Так не лучше ли писать напрямую?
Твой старший брат-неудачник»
Ответ Людвига Бекермайера своему брату – учителю математики
«Дорогой Гельмут!
Не стоит так иронизировать. Не моя в том вина, что наш полоумный дядюшка оставил поместье по завещанию мне, а не тебе. Видимо, он решил, что ты, имея в руках твёрдый заработок, не пропадёшь. Другое дело я – младший в семье, лоботряс и гуляка.
Я и не думаю жаловаться матушке на Эльзу. Я нем как рыба, что касается своей семейной жизни. Но наша мать не слепая, она всё видит сама.
Относительно твоих учительских забот. Вспомни, дорогой брат, каким был ты в шестом, а особенно в седьмом классе гимназии. Помнишь седой парик учителя истории, который вы с одноклассниками нахлобучили на голову скелета в кабинете биологии? Помнишь, мой милый, как плакала наша мать, когда тебя доставили после пирушки в полубессознательном состоянии? А ведь тебе тогда не было и шестнадцати.
Где тогда было твоё понимание дисциплины и порядка? И твои учителя смогли найти в себе силы и доброжелательность для того, чтобы оставить тебя после этих твоих «подвигов» в гимназии, вместо того, чтобы исключить, как ты того и заслуживал.
Так что не будь занудой, Гельмут! Я с радостью приеду к тебе на Рождество, после того, как посещу нашу матушку. Если бы ты знал, как я скучаю по твоим проповедям и по нашим спорам о Шиллере!
Постарайся беречь своё здоровье и, ради Бога, выполняй все рекомендации доктора Шнитке»
Письмо господина Бекермайера брату Людвигу
«Дорогой Людвиг!
Ты не понял сути моих опасений по поводу того, что происходит в нашей гимназии. Впрочем, такое случалось и раньше. Если судить поверхностно, то может показаться, что я старый брюзга, сетую на непослушание. Между тем всё совсем не так.
Ты вспоминаешь мои выходки в наши школьные годы. Я прекрасно помню их, стыжусь их, жалею тех людей, которые были тогда моими учителями. Но заметь: во всех этих выходках не было ни капли подлости. Ни намека на желание разрушить окружающий порядок. Только молодая глупость, больше ничего.
Боюсь, что события, которые происходят у нас, несколько другого рода. Но возможно, ты прав. Я окончательно стал занудой! Профессия обязывает.
Очень жду твоего приезда!
Твой брат Гельмут»
Однажды я с трудом вырвалась от одноклассниц, набросившихся на меня толпой. Вырвавшись, я бросилась бежать. Я стремглав влетела в первую попавшуюся дверь, и на некоторое время остановилась, как вкопанная. Это была лавка того чудаковатого любителя старины, которого все просто звали по имени — Зепп.
