— Слушайте, мы готовы оплатить лечение Хильды и если…
— Вы меня вообще слушаете?! — спрашивал Бекермайер. — У меня впечатление, что я разговариваю со стеной! Сначала Зигель калечила себя, теперь и до других добралась. Знайте: если вы ничего не измените, то скоро вы будете собирать деньги не на лечение фройляйн Майер, а на пересылку сухарей вашей дочери. Потому, что такими темпами ей прямая дорога в тюрьму! Дай-то Бог мне ошибаться…
Домой мы попали, когда было уже совсем темно. По дороге никто из нас троих не проронил ни слова. Родители были слишком потрясены случившимся, а я слишком устала.
Дома отец с порога так налетел на прислугу, которая всего лишь спросила, подавать ли обед, что я поняла: сегодня мне покоя не будет и дома.
Видимо, в разговоре с начальницей гимназии всплыли все мои прегрешения за последние годы — прогулы, ссоры, драки, плохая успеваемость практически по всем предметам.
— И мало мне всего этого, так ещё и воровство! — гремел голос отца на весь дом, — разве ты в чём-то нуждаешься? Разве я не даю тебе карманных денег? Тебе надо было так опозорить нашу семью!
— Я не брала эти деньги, — попыталась я оправдаться.
— Ты хочешь сказать, что все в гимназии лгут? Все учителя, начальница, а ты говоришь правду? Каким же образом общие деньги оказались в твоих вещах?
Я начала подробно объяснять, как всё было, но потом вдруг остановилась. Я вдруг почувствовала, чтобы я ни сказала, чтобы ни сделала, мне всё равно не поверят. Я неожиданно испытала жгучее отвращение ко всем в мире словам. Слова — только бледные тени реальности, они не отражают ничего, каждый их понимает по-своему, и чаще всего, неправильно.
Вспомнился Зепп из лавки антикварного оружия:
— Тебе, наверное, кажется, что я, как все взрослые, ничего не понимаю.
Да, все взрослые действительно ничего не понимают. Они и не хотят понять. Их единственное желание состоит в том, чтобы никто и ничто не волновало устоявшегося болота их привычного мира. А когда такое волнение начинается, они бросаются истерически обвинять вовсе не того, кто действительно виноват, а того, кто находится ближе.
— Я хочу спать, — сказала я, прервав свой рассказ.
— Она неисправима! — ахнула мать, — мы воспитали чудовище! Тебе что, вообще ни капельки не стыдно? Ты сможешь сейчас спать? Тебя не волнует здоровье несчастной девочки, которую ты поранила? Тебя не волнует то, что завтра скажут сослуживцы твоему отцу? Ведь слухи о том, что ты натворила, наверняка, уже разошлись по городу.
Да, я это знала. Город наш был небольшим. Новостей в нём было не так уж много, а у многих сослуживцев отца дочери учились в гимназии. Наверняка сейчас не в одной семье рассказывают, представляя в лицах, за ужином о моём ужасном поступке.
— Меня предупредили, — жёстко сообщил отец, — ещё одно нарушение дисциплины, и ты будешь отчислена из гимназии с волчьим билетом. Ты знаешь, что это такое?
— Знаю, — устало произнесла я, — это значит, я никогда больше не смогу поступить ни в какую другую гимназию. Не больно-то и хотелось.
— Марш в свою комнату! — не выдержал отец и затопал ногами.
Ночью у меня начался жар. Я провалялась в горячке целую неделю. Доктор, приглашенный на следующий день, не нашел следов простуды и заявил, что болезнь была, скорей всего, следствием потрясения. Не таким уж бессовестным чудовищем была я в свои четырнадцать. Ничего, с Сары я обязательно спрошу. Возможно, её же перво-наперво и «разыграю».
Из дневника Ингрид Лауэр:
«29 сентября 1904 года
Давно мои руки не касались этого дневника. Перед тем, как опять начать писать в него, я перечитала всё написанное ранее. Какая же я была идиотка, когда начинала эту тетрадь! Я вчитываюсь в строчки, написанные три года назад и у меня возникает странное чувство, как будто писала их не я, а какая-то незнакомая мне девочка, лет пятнадцати. Сейчас смешно читать о «трагедии» с портретом, о решении проводить в «своём» классе «особые» уроки, и все свои тогдашние слёзы и переживания я вспоминаю с печальной улыбкой.
Разумеется, мне теперь не придёт в голову из-за каждой глупой шалости моих учениц размышлять о том, правильно ли я выбрала свой жизненный путь. Педагогика моё дело. Оно не лучше и не хуже других. Думаю, что если бы я стала, например, акушеркой, я бы выполняла свои обязанности ничуть не хуже, чем сейчас выполняю обязанности по обучению девочек немецкому языку. Немецкому языку и только. Воспитывать в них какие-то вольнолюбивые идеалы… Я давно оставила эту идею, и сейчас мне стыдно вспоминать о том времени, когда под влиянием Вальтера я мечтала о неосуществимом.
В классе, который я называю «своим», дела обстоят не слишком хорошо. Кроме Милы Гранчар там появилась ещё одна хорватка. Я давно стала замечать, что почему-то представители этой нации оказываются не слишком честными людьми. Я знаю, что девушке, которая признаёт расовое и социальное равенство, не годится так рассуждать, но что я могу поделать, если так оно и есть. Сначала эта грязнуля Мила, теперь эта поганка Сара…
Вместе с Эстер Келлер (та ещё штучка!) и Анной Зигель, которая постоянно трётся возле самых безнадёжных учениц, они образовали просто какую-то банду.
Звучит, конечно, грубо, но эти девчонки совершают очень серьёзные проступки, вплоть до краж. Впрочем, по всей видимости, они были испорчены с самого раннего детства. Педагогика бессильна, если родители не дают своим дочерям понятия о честности и нормальном поведении.
В прежние годы я пыталась найти причину в себе, в своей системе преподавания, пыталась подобрать ключик к каждой детской душе. Пустое это дело! Единственное, что я могу для них сделать, это научить их правилам немецкого правописания. Да и то, что касается хорваток, труд этот неблагодарный и почти бесполезный»
Посещение гимназии стало для меня сродни пытке. За то, что я сделала с Хильдой, меня могли просто избить, но,к тому же, я получила клеймо воровки. С той поры я затаила злость на Гранчар и Манджукич,из-за них опять всех собак спустили на меня. Саре-то хорошо — она осталась чистенькой. И почему это мне «прямая дорога в тюрьму»? Разве я устроила всё это? Чувство несправедливости мучило меня всё сильнее, вызывая приступы удушающей ненависти.
Неудивительно, что зайдя в это утро в класс, я поймала на себе десятки косых взглядов. В этот раз я сознательно взяла с собой шило и, на всякий случай, зажала его в кулаке, чтобы уколоть того, кто полезет ко мне. Когда я распорола Хильде лицо, что-то внутри меня сломалось, уже тогда я чувствовала, что могу взять власть над остальными. Я хочу, я желаю, чтобы ревели другие. С того момента я уже была настоящей волчицей.
Я села, как всегда, рядом с Сарой. Та посмотрела на меня с сочувствием, а Мила тотчас метнулась ко мне. Я хотела высказать обеим хорваткам всё, что о них думаю, но они меня опередили.
— Слушай, Анна, тут тебе хотели повесить позорную табличку, подговаривали Овцу на такой шаг… На нас чуть не накинулись, когда мы стали возражать…
«Позорные таблички» были одним из методов воспитания в нашей гимназии. Их вешали на парту возле места чем-то проштрафившейся ученицы. Активно использовали такие таблички только в первом классе, в начале обучения, и вот, оказывается, вспомнили опять.
— Я вообще пострадала ни за что! — огрызнулась я. — А всё из-за тебя!
— Ну, да, признаю — хлебнула через край. Но я бы могла вообще молчать, но нет же — я твою честь отстаивала! — обиделась Сара.
— Да, — встряла Гранчар. — До моего отца тоже дошли слухи, и он тебя полностью поддержал…
«Боже мой, только вот поддержки от умалишённых мне и не хватало!»
— И на том спасибо, — ответила я, — а что, твой отец, он…
— Да, он порядочный человек! — Мила даже задрала нос и говорила с истинно отцовской надменностью, — после того гадкого случая с портретом, он единственный, кто всё понял и кто поддержал нашу Ингу… Ой!..
Мила живо прикусила себе язык и опасливо оглянулась, опасаясь, как бы кто не услышал. Но никто из рядом стоящих не обратил внимание на наш разговор. «Волчат» старались избегать.
Вскоре у меня не осталось и следа от обиды на Сару и Милу. В конце концов, они единственные, кто пытался отстоять мою точку зрения, другие были уже готовы повесить на меня все смертные грехи. «Чего это Мила так резко замолкла?» — думала я, однако снова совать нос в чужие дела не решалась.
— Запомни, — шепнула мне Сара. — Если попытаются тронуть, будут иметь дело со мной. И гренадерша им не поможет.
Произнеся равнодушное «спасибо», я стала готовиться к уроку.
Последние два дня меня не задевали и не били. Просто дружно игнорировали, сочтя, видимо, что я слишком опасна, чтобы ко мне вот так просто лезть. У меня теперь с собой было шило, и я старалась держать его рядом с собой.
Как ни странно, я после ранения Хильды, не успокоилась. То мгновение триумфа над одноклассницами, взятие власти над их жалкими судьбами, я вспоминала как одно из самых ярких мгновений в своей жизни. Слишком уж много я от них натерпелась, чтобы просто так оставить в покое. Их кровь и слёзы, беззащитность передо мной, вот, о чём я мечтала! «На днях схожу к Зеппу», — думала я. Журналы об оружии лежали у него в подсобке, добраться до них будет не так просто. С другой стороны, у меня под рукой есть инженер — Филипп Гранчар запросто разберётся, что куда привинтить, чтобы оружие вновь стреляло.
— Девчонки, а давайте сходим кое-куда! — живо предложила Сара по окончанию уроков, — мне просто надо, чтоб вы оценили.
К моему удивлению, с нами пошла и Симона. Сара привела нас в лавку Зеппа, любителя старины. Как только мы вошли, лавочник, не отрываясь от газеты, произнёс:
— А-а, снова ты. Не бойся, никто твоё ожерелье не унёс.
— А как вы узнали, что это была я? — усмехнулась хорватка. — Вы ведь даже не посмотрели в мою сторону.
Зепп косо усмехнулся и, опустив газету, ответил:
— Да от тебя же духами прёт, как от той шлюхи из Вены. Жаловалась мне весь вечер, что с ней легавый задаром переспал, а потом припугнул своим удостоверением, и мало того, вышибалу потом арестовал. А она, не будь дурна, документик у него стянула. А вернула только потом. За выкуп, разумеется. Пример того, что скупой платит дважды.
Сара была оскорблена таким сравнением, однако виду не подала. Примерив ожерелье, она покрасовалась перед нами.
— Мне идёт? — спрашивала она с придыханием.
— Идёт, идёт! — закивали мы.
Мы вышли из лавки, и Сара начала распинаться о том, как ей понравилось украшение, а лавочник задрал цену до небес, хотя сам почти бесплатно получил такую красивую вещь. Теперь она скопила денег, и ей не хватает пяти крон.
— Симона, не одолжишь, а? — хорватка умоляюще посмотрела на неё.
— Ну… Если только отец поделится…
— Давай попробуем! — чуть ли не подскочила Сара.
Предложение мы приняли единогласно и пошли за Симоной в кофейню её отца. По дороге Симона рассказала нам о том, как её папа стал владельцем кафе. Он начинал, как повар в ресторане некого Эрвина Рихтера, и позже стал выкупать у ресторатора акции. Постепенно он смог стать полноценным совладельцем, а когда Рихтер заболел на старости лет, решил для облегчения задачи выдать свою сестру Эмму замуж за ресторатора, чтобы после его смерти (благо Эрвин Рихтер был бездетен) унаследовать прибыльное дело.
Конечно, Рудольф рисковал, однако всё сложилось удачно. Как — не знал никто, да и сами новые владельцы ресторана молчали об этом.
— Лишь бы тётя Эмма не была на кассе, — шепнула Симона. — У неё и геллера не допросишься.
Мы очутились у давно знакомого кафе. Эстер сказала, что пойдёт за чашкой горячего шоколада, а я решила не дразнить свой желудок — карманных денег я была лишена, и это было наказанием мне за якобы кражу копилки.
Было обидно— это ещё слабо сказано, пропасть между мной и родителями лишь увеличивалась. Я надеялась, что хоть словам математика они вняли, но не тут-то было… Их позиция не изменилась: я сама виновата, что мне нет житья, что всё я выдумываю и вообще, мне пора избавляться от воззрения, что все кругом плохие, а я одна хорошая. Доверия уже не было никакого.
— Ну, что вы у входа толпитесь? — спросила Симона, открывая дверь. — Проходите, чего мёрзнете?
И мы зашли.
В этот час здесь было лишь два посетителя. На кассе стояла женщина лет тридцати, а рядом с ней — сам Рудольф Кауффельдт. В середине зала служанка мыла пол, елозя огромной мокрой тряпкой вдоль стойки.
— Пап, привет! — беззаботно крикнула Симона, и Рудольф в ответ улыбнулся во всю ширину своего рта. Это был приземистый плотный мужчина, примерно одного со мной роста. Как и полагается владельцу ресторана, он одет респектабельно: в отглаженный костюмчик. Лицо его неподвижно, губы плотно сжаты, он напоминал мне какого-нибудь чиновника с карикатуры в газете. Рудольф казался мне будто бы восковым — выхолощен до предела — даже волосы у него буквально прилизаны на косой пробор.
— Вас я помню, да, — приветливо кивнул он нам, — вот вы, фройляйн, что-то перестали к нам ходить, — посмотрел он на меня.
— Ну… Мне не на что, — вздохнула я.
— А… Это вас из-за того случая наказали, да?
— Не сыпьте мне соль на рану, — буркнула я, — я вообще ни за что пострадала!
Лукавила я — копилку-то я не брала, а вот лицо Хильде распорола.
— Ну, бывает, что поделать. Я там не был, не мне судить… Так, Симона, что за дело у тебя?
— Папа, — вдохнула Симона, — мне нужно пять крон.
— Пять? — поморщился Рудольф, — может, трёх хватит, а?
— Пять, папа.
— А зачем тебе?
— Ну… Мало ли, какие расходы могут возникнуть… Просто нужно.
Они ещё минуты две торговались, и тогда, наконец, Кауффельдт поддался уговорам дочери и сказал кассирше отсчитать ровно пять крон.
— Вот ведь скупердяй! — шепнула Симона, подойдя ко мне поближе. — Сидит на них, как собака на сене!
Пока кассирша считала мелочь, из подсобки доносился монотонный голос фрау Рихтер. Она считала скатерти, салфетки и прочий ресторанный инвентарь. Если она сейчас выйдет, то закатит скандал, почему Рудольф такой расточительный. По счастью, кассирша успела отсчитать нужную сумму и, поговорив с ресторатором, куда-то побежала.
— Эмма, можешь на кассе подежурить? — спросил Кауффельдт.
— Не сбивай меня со счёта, — донеслось из подсобки, — и с какой радости мне там стоять? Куда кассирша ушла?
— На вокзал — родственников встретить, — пояснил Рудольф, — давай-ка, Эмма, поторопись.
— Не подгоняй меня!
Симона весело крутанулась на каблуке, обернувшись к нам, и тут же с грохотом упала на пол.
— Господи, ты, Боже мой! — выругался Рудольф, бросаясь к дочери,— осторожней надо быть — пол только что вымыли!
Он помог Симоне встать и участливо спросил, не болит ли что.
— Нога, — простонала Симона, — кажется, подвернула.
— Ой, такая ли беда, — проворчал Рудольф, — в кого ты такая неженка? Не сломала ничего, и на том спасибо.
— Домой дойдёшь? — вмешалась в разговор Сара
Говорила она томным, бархатным голосом. Её акцент в такие минуты звучал даже красиво. Она мастерски прикидывалась милой и заботливой, и как ни странно, эти уловки срабатывали! Сара — настоящий дьяволёнок с природным даром убеждения. Симона в ответ молча кивнула и поковыляла к столику, за которым сидела Эстер.
Хорватка выглядела беззаботной и весёлой. Когда мы покинули ресторан, всю дорогу она охотно разговаривала с нами, шутила, а как только мы дошли до дома Эстер, она внезапно воскликнула:
— Вы меня вообще слушаете?! — спрашивал Бекермайер. — У меня впечатление, что я разговариваю со стеной! Сначала Зигель калечила себя, теперь и до других добралась. Знайте: если вы ничего не измените, то скоро вы будете собирать деньги не на лечение фройляйн Майер, а на пересылку сухарей вашей дочери. Потому, что такими темпами ей прямая дорога в тюрьму! Дай-то Бог мне ошибаться…
Домой мы попали, когда было уже совсем темно. По дороге никто из нас троих не проронил ни слова. Родители были слишком потрясены случившимся, а я слишком устала.
Дома отец с порога так налетел на прислугу, которая всего лишь спросила, подавать ли обед, что я поняла: сегодня мне покоя не будет и дома.
Видимо, в разговоре с начальницей гимназии всплыли все мои прегрешения за последние годы — прогулы, ссоры, драки, плохая успеваемость практически по всем предметам.
— И мало мне всего этого, так ещё и воровство! — гремел голос отца на весь дом, — разве ты в чём-то нуждаешься? Разве я не даю тебе карманных денег? Тебе надо было так опозорить нашу семью!
— Я не брала эти деньги, — попыталась я оправдаться.
— Ты хочешь сказать, что все в гимназии лгут? Все учителя, начальница, а ты говоришь правду? Каким же образом общие деньги оказались в твоих вещах?
Я начала подробно объяснять, как всё было, но потом вдруг остановилась. Я вдруг почувствовала, чтобы я ни сказала, чтобы ни сделала, мне всё равно не поверят. Я неожиданно испытала жгучее отвращение ко всем в мире словам. Слова — только бледные тени реальности, они не отражают ничего, каждый их понимает по-своему, и чаще всего, неправильно.
Вспомнился Зепп из лавки антикварного оружия:
— Тебе, наверное, кажется, что я, как все взрослые, ничего не понимаю.
Да, все взрослые действительно ничего не понимают. Они и не хотят понять. Их единственное желание состоит в том, чтобы никто и ничто не волновало устоявшегося болота их привычного мира. А когда такое волнение начинается, они бросаются истерически обвинять вовсе не того, кто действительно виноват, а того, кто находится ближе.
— Я хочу спать, — сказала я, прервав свой рассказ.
— Она неисправима! — ахнула мать, — мы воспитали чудовище! Тебе что, вообще ни капельки не стыдно? Ты сможешь сейчас спать? Тебя не волнует здоровье несчастной девочки, которую ты поранила? Тебя не волнует то, что завтра скажут сослуживцы твоему отцу? Ведь слухи о том, что ты натворила, наверняка, уже разошлись по городу.
Да, я это знала. Город наш был небольшим. Новостей в нём было не так уж много, а у многих сослуживцев отца дочери учились в гимназии. Наверняка сейчас не в одной семье рассказывают, представляя в лицах, за ужином о моём ужасном поступке.
— Меня предупредили, — жёстко сообщил отец, — ещё одно нарушение дисциплины, и ты будешь отчислена из гимназии с волчьим билетом. Ты знаешь, что это такое?
— Знаю, — устало произнесла я, — это значит, я никогда больше не смогу поступить ни в какую другую гимназию. Не больно-то и хотелось.
— Марш в свою комнату! — не выдержал отец и затопал ногами.
Ночью у меня начался жар. Я провалялась в горячке целую неделю. Доктор, приглашенный на следующий день, не нашел следов простуды и заявил, что болезнь была, скорей всего, следствием потрясения. Не таким уж бессовестным чудовищем была я в свои четырнадцать. Ничего, с Сары я обязательно спрошу. Возможно, её же перво-наперво и «разыграю».
Из дневника Ингрид Лауэр:
«29 сентября 1904 года
Давно мои руки не касались этого дневника. Перед тем, как опять начать писать в него, я перечитала всё написанное ранее. Какая же я была идиотка, когда начинала эту тетрадь! Я вчитываюсь в строчки, написанные три года назад и у меня возникает странное чувство, как будто писала их не я, а какая-то незнакомая мне девочка, лет пятнадцати. Сейчас смешно читать о «трагедии» с портретом, о решении проводить в «своём» классе «особые» уроки, и все свои тогдашние слёзы и переживания я вспоминаю с печальной улыбкой.
Разумеется, мне теперь не придёт в голову из-за каждой глупой шалости моих учениц размышлять о том, правильно ли я выбрала свой жизненный путь. Педагогика моё дело. Оно не лучше и не хуже других. Думаю, что если бы я стала, например, акушеркой, я бы выполняла свои обязанности ничуть не хуже, чем сейчас выполняю обязанности по обучению девочек немецкому языку. Немецкому языку и только. Воспитывать в них какие-то вольнолюбивые идеалы… Я давно оставила эту идею, и сейчас мне стыдно вспоминать о том времени, когда под влиянием Вальтера я мечтала о неосуществимом.
В классе, который я называю «своим», дела обстоят не слишком хорошо. Кроме Милы Гранчар там появилась ещё одна хорватка. Я давно стала замечать, что почему-то представители этой нации оказываются не слишком честными людьми. Я знаю, что девушке, которая признаёт расовое и социальное равенство, не годится так рассуждать, но что я могу поделать, если так оно и есть. Сначала эта грязнуля Мила, теперь эта поганка Сара…
Вместе с Эстер Келлер (та ещё штучка!) и Анной Зигель, которая постоянно трётся возле самых безнадёжных учениц, они образовали просто какую-то банду.
Звучит, конечно, грубо, но эти девчонки совершают очень серьёзные проступки, вплоть до краж. Впрочем, по всей видимости, они были испорчены с самого раннего детства. Педагогика бессильна, если родители не дают своим дочерям понятия о честности и нормальном поведении.
В прежние годы я пыталась найти причину в себе, в своей системе преподавания, пыталась подобрать ключик к каждой детской душе. Пустое это дело! Единственное, что я могу для них сделать, это научить их правилам немецкого правописания. Да и то, что касается хорваток, труд этот неблагодарный и почти бесполезный»
Глава 17. Новая кража
Посещение гимназии стало для меня сродни пытке. За то, что я сделала с Хильдой, меня могли просто избить, но,к тому же, я получила клеймо воровки. С той поры я затаила злость на Гранчар и Манджукич,из-за них опять всех собак спустили на меня. Саре-то хорошо — она осталась чистенькой. И почему это мне «прямая дорога в тюрьму»? Разве я устроила всё это? Чувство несправедливости мучило меня всё сильнее, вызывая приступы удушающей ненависти.
Неудивительно, что зайдя в это утро в класс, я поймала на себе десятки косых взглядов. В этот раз я сознательно взяла с собой шило и, на всякий случай, зажала его в кулаке, чтобы уколоть того, кто полезет ко мне. Когда я распорола Хильде лицо, что-то внутри меня сломалось, уже тогда я чувствовала, что могу взять власть над остальными. Я хочу, я желаю, чтобы ревели другие. С того момента я уже была настоящей волчицей.
Я села, как всегда, рядом с Сарой. Та посмотрела на меня с сочувствием, а Мила тотчас метнулась ко мне. Я хотела высказать обеим хорваткам всё, что о них думаю, но они меня опередили.
— Слушай, Анна, тут тебе хотели повесить позорную табличку, подговаривали Овцу на такой шаг… На нас чуть не накинулись, когда мы стали возражать…
«Позорные таблички» были одним из методов воспитания в нашей гимназии. Их вешали на парту возле места чем-то проштрафившейся ученицы. Активно использовали такие таблички только в первом классе, в начале обучения, и вот, оказывается, вспомнили опять.
— Я вообще пострадала ни за что! — огрызнулась я. — А всё из-за тебя!
— Ну, да, признаю — хлебнула через край. Но я бы могла вообще молчать, но нет же — я твою честь отстаивала! — обиделась Сара.
— Да, — встряла Гранчар. — До моего отца тоже дошли слухи, и он тебя полностью поддержал…
«Боже мой, только вот поддержки от умалишённых мне и не хватало!»
— И на том спасибо, — ответила я, — а что, твой отец, он…
— Да, он порядочный человек! — Мила даже задрала нос и говорила с истинно отцовской надменностью, — после того гадкого случая с портретом, он единственный, кто всё понял и кто поддержал нашу Ингу… Ой!..
Мила живо прикусила себе язык и опасливо оглянулась, опасаясь, как бы кто не услышал. Но никто из рядом стоящих не обратил внимание на наш разговор. «Волчат» старались избегать.
Вскоре у меня не осталось и следа от обиды на Сару и Милу. В конце концов, они единственные, кто пытался отстоять мою точку зрения, другие были уже готовы повесить на меня все смертные грехи. «Чего это Мила так резко замолкла?» — думала я, однако снова совать нос в чужие дела не решалась.
— Запомни, — шепнула мне Сара. — Если попытаются тронуть, будут иметь дело со мной. И гренадерша им не поможет.
Произнеся равнодушное «спасибо», я стала готовиться к уроку.
Последние два дня меня не задевали и не били. Просто дружно игнорировали, сочтя, видимо, что я слишком опасна, чтобы ко мне вот так просто лезть. У меня теперь с собой было шило, и я старалась держать его рядом с собой.
Как ни странно, я после ранения Хильды, не успокоилась. То мгновение триумфа над одноклассницами, взятие власти над их жалкими судьбами, я вспоминала как одно из самых ярких мгновений в своей жизни. Слишком уж много я от них натерпелась, чтобы просто так оставить в покое. Их кровь и слёзы, беззащитность передо мной, вот, о чём я мечтала! «На днях схожу к Зеппу», — думала я. Журналы об оружии лежали у него в подсобке, добраться до них будет не так просто. С другой стороны, у меня под рукой есть инженер — Филипп Гранчар запросто разберётся, что куда привинтить, чтобы оружие вновь стреляло.
— Девчонки, а давайте сходим кое-куда! — живо предложила Сара по окончанию уроков, — мне просто надо, чтоб вы оценили.
К моему удивлению, с нами пошла и Симона. Сара привела нас в лавку Зеппа, любителя старины. Как только мы вошли, лавочник, не отрываясь от газеты, произнёс:
— А-а, снова ты. Не бойся, никто твоё ожерелье не унёс.
— А как вы узнали, что это была я? — усмехнулась хорватка. — Вы ведь даже не посмотрели в мою сторону.
Зепп косо усмехнулся и, опустив газету, ответил:
— Да от тебя же духами прёт, как от той шлюхи из Вены. Жаловалась мне весь вечер, что с ней легавый задаром переспал, а потом припугнул своим удостоверением, и мало того, вышибалу потом арестовал. А она, не будь дурна, документик у него стянула. А вернула только потом. За выкуп, разумеется. Пример того, что скупой платит дважды.
Сара была оскорблена таким сравнением, однако виду не подала. Примерив ожерелье, она покрасовалась перед нами.
— Мне идёт? — спрашивала она с придыханием.
— Идёт, идёт! — закивали мы.
Мы вышли из лавки, и Сара начала распинаться о том, как ей понравилось украшение, а лавочник задрал цену до небес, хотя сам почти бесплатно получил такую красивую вещь. Теперь она скопила денег, и ей не хватает пяти крон.
— Симона, не одолжишь, а? — хорватка умоляюще посмотрела на неё.
— Ну… Если только отец поделится…
— Давай попробуем! — чуть ли не подскочила Сара.
Предложение мы приняли единогласно и пошли за Симоной в кофейню её отца. По дороге Симона рассказала нам о том, как её папа стал владельцем кафе. Он начинал, как повар в ресторане некого Эрвина Рихтера, и позже стал выкупать у ресторатора акции. Постепенно он смог стать полноценным совладельцем, а когда Рихтер заболел на старости лет, решил для облегчения задачи выдать свою сестру Эмму замуж за ресторатора, чтобы после его смерти (благо Эрвин Рихтер был бездетен) унаследовать прибыльное дело.
Конечно, Рудольф рисковал, однако всё сложилось удачно. Как — не знал никто, да и сами новые владельцы ресторана молчали об этом.
— Лишь бы тётя Эмма не была на кассе, — шепнула Симона. — У неё и геллера не допросишься.
Мы очутились у давно знакомого кафе. Эстер сказала, что пойдёт за чашкой горячего шоколада, а я решила не дразнить свой желудок — карманных денег я была лишена, и это было наказанием мне за якобы кражу копилки.
Было обидно— это ещё слабо сказано, пропасть между мной и родителями лишь увеличивалась. Я надеялась, что хоть словам математика они вняли, но не тут-то было… Их позиция не изменилась: я сама виновата, что мне нет житья, что всё я выдумываю и вообще, мне пора избавляться от воззрения, что все кругом плохие, а я одна хорошая. Доверия уже не было никакого.
— Ну, что вы у входа толпитесь? — спросила Симона, открывая дверь. — Проходите, чего мёрзнете?
И мы зашли.
В этот час здесь было лишь два посетителя. На кассе стояла женщина лет тридцати, а рядом с ней — сам Рудольф Кауффельдт. В середине зала служанка мыла пол, елозя огромной мокрой тряпкой вдоль стойки.
— Пап, привет! — беззаботно крикнула Симона, и Рудольф в ответ улыбнулся во всю ширину своего рта. Это был приземистый плотный мужчина, примерно одного со мной роста. Как и полагается владельцу ресторана, он одет респектабельно: в отглаженный костюмчик. Лицо его неподвижно, губы плотно сжаты, он напоминал мне какого-нибудь чиновника с карикатуры в газете. Рудольф казался мне будто бы восковым — выхолощен до предела — даже волосы у него буквально прилизаны на косой пробор.
— Вас я помню, да, — приветливо кивнул он нам, — вот вы, фройляйн, что-то перестали к нам ходить, — посмотрел он на меня.
— Ну… Мне не на что, — вздохнула я.
— А… Это вас из-за того случая наказали, да?
— Не сыпьте мне соль на рану, — буркнула я, — я вообще ни за что пострадала!
Лукавила я — копилку-то я не брала, а вот лицо Хильде распорола.
— Ну, бывает, что поделать. Я там не был, не мне судить… Так, Симона, что за дело у тебя?
— Папа, — вдохнула Симона, — мне нужно пять крон.
— Пять? — поморщился Рудольф, — может, трёх хватит, а?
— Пять, папа.
— А зачем тебе?
— Ну… Мало ли, какие расходы могут возникнуть… Просто нужно.
Они ещё минуты две торговались, и тогда, наконец, Кауффельдт поддался уговорам дочери и сказал кассирше отсчитать ровно пять крон.
— Вот ведь скупердяй! — шепнула Симона, подойдя ко мне поближе. — Сидит на них, как собака на сене!
Пока кассирша считала мелочь, из подсобки доносился монотонный голос фрау Рихтер. Она считала скатерти, салфетки и прочий ресторанный инвентарь. Если она сейчас выйдет, то закатит скандал, почему Рудольф такой расточительный. По счастью, кассирша успела отсчитать нужную сумму и, поговорив с ресторатором, куда-то побежала.
— Эмма, можешь на кассе подежурить? — спросил Кауффельдт.
— Не сбивай меня со счёта, — донеслось из подсобки, — и с какой радости мне там стоять? Куда кассирша ушла?
— На вокзал — родственников встретить, — пояснил Рудольф, — давай-ка, Эмма, поторопись.
— Не подгоняй меня!
Симона весело крутанулась на каблуке, обернувшись к нам, и тут же с грохотом упала на пол.
— Господи, ты, Боже мой! — выругался Рудольф, бросаясь к дочери,— осторожней надо быть — пол только что вымыли!
Он помог Симоне встать и участливо спросил, не болит ли что.
— Нога, — простонала Симона, — кажется, подвернула.
— Ой, такая ли беда, — проворчал Рудольф, — в кого ты такая неженка? Не сломала ничего, и на том спасибо.
— Домой дойдёшь? — вмешалась в разговор Сара
Говорила она томным, бархатным голосом. Её акцент в такие минуты звучал даже красиво. Она мастерски прикидывалась милой и заботливой, и как ни странно, эти уловки срабатывали! Сара — настоящий дьяволёнок с природным даром убеждения. Симона в ответ молча кивнула и поковыляла к столику, за которым сидела Эстер.
Хорватка выглядела беззаботной и весёлой. Когда мы покинули ресторан, всю дорогу она охотно разговаривала с нами, шутила, а как только мы дошли до дома Эстер, она внезапно воскликнула:
