За второй крестьянкой усатый носильщик втащил в вагон тяжёлую швейную машинку. Люди смеялись и громко разговаривали, для них поездка на поезде была событием.
Поезд тронулся. Все мы кое-как разместились на простых деревянных скамьях, а проводник пошёл вдоль вагона, проверяя билеты. Я подумала, а что если спрятать свой билет и сказать, что у меня его нет? Что сделает проводник? Скорей всего, высадит меня на ближайшей станции. А потом меня, как несовершеннолетнюю, вернут обратно к тётке в Грац. Представив, как вытянутся лица моих родственников при таком событии, я усмехнулась про себя и показала проводнику свой билет.
Люди вокруг заводили между собой особые дорожные беседы, женщина с гусями рассказывала, что едет на свадьбу к племяннице, а двое мужчин на соседней скамье начали спорить о земельном налоге. Только ко мне никто не обращался, пытаясь вовлечь в разговор. Возможно, это было потому, что моя одежда несколько отличалась от того, во что были одеты пассажиры третьего класса. Я ехала домой и, глядя в запотевшее окно вагона, думала о том, что там меня не ждёт ничего хорошего. Что вообще в моей жизни ничего хорошего уже не будет.
На одной из станций в вагон вошёл невысокий, скромно одетый молодой человек с небольшим чемоданчиком. Глядя в другую сторону, он прошёл мимо меня и присел на свободное место рядом с тремя простецкого вида парнями, которые сразу же после отправления поезда начали пить пиво и закусывать его варёными яйцами.
Я видела, как через несколько минут он уже начал угощаться пивом, а ещё через какое-то время на их скамье завязалась игра в карты.
Я ничего не понимала в карточных играх, да и сидели они немного поодаль от меня. Поэтому я не могла сказать, кто там выигрывает или проигрывает, и на деньги ли они играют. И тут парень обернулся и рассеянно посмотрел прямо на меня. Эффект этого взгляда был для меня сравним с ударом молнии.
На меня глядели тёмные-тёмные бархатные глаза. От их взгляда у меня по спине поползли мурашки, и время остановилось. У попутчика было правильное, довольно бледное лицо, очень густые волнистые чёрные волосы и тоненькие усики. А потом, поймав мой ошарашенный взгляд, парень улыбнулся мне скромной белозубой улыбкой.
Попутчики продолжали играть в карты, а я продолжала сидеть, как громом поражённая.
Я не думала ни о чём, все мои мысли и желания сошлись к одному — я хотела, чтобы он обернулся ещё раз. Меня настигла та самая пресловутая «любовь с первого взгляда», о которой я раньше иногда читала в книгах и в которую не верила. Я смотрела на него сбоку и повторяла про себя: «Обернись! Обернись, ну пожалуйста!»
Тут я увидела, что из веера карт, которые он держал в своей руке, выпала одна карта прямо ему под ноги. Я уже хотела вскочить, поднять карту, подать ему только для того, чтобы ещё раз посмотреть в эти волшебные бархатные глаза. Мне было всё равно, что он обо мне подумает, я уже приподнялась с жёсткого сиденья, но тут он как бы ненароком поставил на карту ногу. И я каким-то звериным чутьём поняла, что так надо. Карту подавать нельзя.
Деревенские парни, с которыми он играл, стали собираться незадолго до прибытия в Инсбрук. Они выходили на какой-то маленькой станции и по тому, как они смущённо проверяли свои карманы, доставая из них каждую мелкую монетку и складывая всё в кучку, я поняла, что проигрались они вдрызг. Видимо, денег оплатить проигрыш у них не вполне хватало, они улыбались виновато и жали руку своему удачливому попутчику с благодарностью. Наверное, часть долга он им простил. Деревенские недотёпы вышли на станции, а он небрежно смахнул денежную кучку в карман, и, насвистывая, снова обернулся в мою сторону. Я опять поймала бархатный взгляд, и незнакомая ранее теплота разлилась по моему телу. Парень улыбнулся и подмигнул мне весело. Я знала, что эту улыбку я буду помнить всю жизнь. И теперь я не могу сказать, что в моей жизни не было ничего хорошего, кроме нескольких детских воспоминаний и коротких моментов мести, которыми я жила всё последнее время.
По прибытии в Инсбрук, он быстро протиснулся к выходу из вагона мимо узлов и сундуков, улыбнувшись мне ещё раз. Последняя улыбка была слишком щедрым неожиданным подарком. Я сидела, не шевелясь, пока вокруг меня попутчики собирали вещи, и грелась отраженным светом этой улыбки. Из вагона я вышла последняя, подобрав по дороге оставленную им на полу игральную карту. Это была червовая девятка. Маленький грязный и потёртый кусочек картона. Спустя годы, уже в тюрьме, я познакомилась с цыганкой, которая от скуки принялась учить меня гадать на картах. От неё я узнала, что червовая девятка означает любовь. Такая вот насмешка судьбы.
Много дней подряд после этой случайной встречи в вагоне я носила с собой червовую девятку в кармане передника. Вечером я её доставала, целовала перед сном и прятала под подушку. Это кажется странным, но при взгляде на эту карту, передо мной очень чётко и ярко вставало лицо моего случайного попутчика так, как будто бы я держала в руках его настоящий портрет. Иногда в особенно тяжёлые минуты я доставала карту и вспоминала бархатные глаза и весёлую белозубую улыбку. Карта давала мне силы жить и мстить своим обидчицам.
Но спустя несколько месяцев случилась катастрофа. Я пришла домой, сняла школьный передник и пошла в столовую обедать, оставив карту в кармане. Прислуга собирала вещи в стирку и забрала мой талисман вместе с грязным передником.
С того дня образ незнакомца из поезда стал как-то тускнеть, и я иногда задумывалась, а был ли он на самом деле, не приснилось ли мне всё это…
И только один раз я испытала нечто подобное, спустя два года после встречи в вагоне.
Я по обыкновению зашла после школы в лавку Зеппа. Хозяина за прилавком не было, и он не вышел, как выходил всегда, услышав звяканье колокольчика над дверью.
Я стояла, лениво рассматривая старинные вещицы, большинство из которых были давным-давно мне знакомы. У Зеппа редко бывали покупатели. Лавка не пользовалась особой популярностью, и уже лет в тринадцать, я начала задавать себе вопрос, а на что он собственно живёт? Ведь от магазинчика явно нет никакого дохода.
В глубине помещения за пыльной портьерой спорили.
— Я не хочу в это ввязываться, может и не получиться так удачно, как в своё время с Лейзерманами, узнала я голос хозяина лавки.
А второй голос — низкий, мягкий, но настойчивый проговорил со смешком:
— Да чего тебе ломаться, ты ведь всегда в стороне, не трусь, старина!
До чего знакомый акцент! Он шепелявит, смягчает звуки, сразу ясно, что он не немец, а, скорее всего, мадьяр.
— Золтан, я не хочу! Дело слишком рисковое. Это для тебя в каторге нет ничего особенного, а я туда не тороплюсь!
— Да, — хохотнул собеседник, — советую иногда вспомнить, что для меня в каторге нет ничего особенного. Так что не будем спорить, дорогой. Ты исправно получаешь денежки за очень небольшие услуги, куда лучше? Зачем тебе ссориться со мной? Будем дружить, как и раньше, да? Лучше соглашайся, иначе вместо меня с тобой будет разговаривать совсем другой человек, не любящий торг и пустую болтовню.
И не дожидаясь ответа, собеседник Зеппа раздвинул портьеру и вышел в торговое помещение. Увидев меня, он удивился и сказал хозяину:
— Ты что не запер дверь? Ну и раззява же ты, дружище…
А затем он улыбнулся мне белозубой улыбкой и подмигнул.
Я вздрогнула. Я знала эту улыбку. Это была улыбка моего попутчика. Хотя человек был, несомненно, другой. Этот был гораздо более высокий и широкоплечий, да и вёл он себя гораздо более раскованно, даже нагло. От него как будто шла волна удали и озорства, смешанного с опасностью, а тот, из вагона, был скромным, мягким и просто весёлым, может быть потому, что просто выиграл в карты. Но улыбки были одинаковые. Я невольно попятилась назад, чувствуя, что он вот-вот набросится на меня, решив, что я увидела то, чего видеть была не должна. Но не случилось.
Я выскользнула за дверь лавки и до конца дня ходила, как больная, не слыша слов окружающих, и не замечая ничего вокруг.
Тётя исполнила своё обещание. Однако её визит всё равно стал для меня неожиданностью. Между моментом моего отъезда и визитом тёти прошло не меньше полутора недель.
— Здравствуй, Анна, — поздоровалась она, кивнув мне. — Значит так, сейчас ты расскажешь мне и своим родителям всё, о чём мы с тобой говорили тогда.
Я вмиг покрылась испариной. Мои руки задрожали, сама я то краснела, то бледнела. Но выхода нет — придётся. Я в бессилии опустилась на кресло и с мрачным видом, безэмоционально, как попугай, пересказала весь наш разговор. Упомянула даже о том, что мне «прямая дорога в тюрьму», то ли по инерции, то ли чтобы напомнить родителям о том, что со мной творится. Тётя сидела с каменным лицом, а мама стала похожей на призрак. Странно, но я всё ещё надеялась на восстановление доверия.
Разговор подействовал на родителей, как ушат ледяной воды. Кажется, они наконец-то вспомнили, что мне тоже нужно внимание. Я невольно поймала себя на мысли, что мои родители сейчас ведут себя, как Филипп Гранчар в дни просветления. Но не в том я была положении, чтобы привередничать.
Но что сделали мои родители после отъезда тётушки? Они просто усилили за мной контроль! В первые дни после тягостного разговора мать ходила за мной по пятам и даже провожала в гимназию, что раньше не делала вообще никогда, даже когда я была в первом классе. Кроме того, однажды она, никого не предупредив, затеяла генеральную уборку. В моей комнате она особенно скрупулёзно изучала содержимое шкафа и ночного столика, проверяла мои вещи. Смутные догадки о том, что она ищет, пришли ко мне очень скоро — тётя решила подстраховаться и осторожно намекнула, что у неё есть подозрения, будто я подсела на какое-то вещество (как бы не опиум!). Эти гусыни выдали меня с головой, хорошо, что кокаин закончился, и мама не нашла ничего подозрительного, однако потом долго буравила меня своим пристальным взглядом.
Кроме того, она начала проверять мои домашние задания.
Я с удивлением поняла, что она не имеет и половины тех знаний, которые требовались от нас в четвёртом классе гимназии.
Я часто часами сидела над тетрадями, думая о своём, затем что-то писала за пять минут, совершенно не относящееся к заданию, а затем с демонстративным возмущением показывала матери тетрадь. Она умно кивала, да, мол, вижу, ты сделала задание, теперь можешь почитать или помочь на кухне. Прогулок я была лишена.
На следующий день мать с удивлением узнавала, что за домашнее задание я получила неудовлетворительную оценку.
— Но я же видела, она занималась, — с тревогой шептала она вечером отцу, — я видела, она сидела над учебником, часа три!
— Безобразие! — возмущался отец, — я очень жалею, что мы в своё время определили Анну в эту гимназию! Там даже не могут правильно объяснить материал на уроке, только и знают, что задавать непосильные задания! Не мудрено, что и с дисциплиной у них так всё плохо, над девочками там нет никакого контроля!
— Но не забирать же её оттуда сейчас, — вздыхала мать, у нас в городе больше нет достойного заведения для девочки, а оплату пансиона в Граце мы не потянем. Амалия наотрез отказалась принять Анну в своём доме, если мы переведём её в тамошнюю гимназию.
— Да, не ожидал я этого от твоей сестры, — возмущался отец, — а ведь мне казалось, что она очень любит Анну и озабочена её судьбой.
— Когда-то любила, – вздыхала мать, – легко любить маленького ангелочка, а когда девчонка вырастает, и начинаются проблемы, тут родственная любовь пропадает. А учить нас она очень любит. Смотрела бы лучше за своими дочками. Тильда скоро перестанет пролезать в двери. Как замуж вышла, её ещё больше разнесло. Такая толщина в таком возрасте — это же неприлично!
Новое положение вещей, с постоянными провожаниями меня до дверей гимназии и проверкой моих уроков матерью было неудобным. Оно отрывало её от привычных дел, которыми она занималась годами. Поэтому, спустя месяца два, всё вернулось на круги своя. Родители стали ещё строже и подозрительнее, но что на самом деле творилось в моей душе, им, по сути, не было интересно.
Из дневника Ингрид Лауэр:
1 января 1905 года (вечер)
Сейчас видела нечто странное. Я шла вдоль улицы, приближаясь к антикварной лавке Зеппа. На улице лёгкая метель, прохожих нет вообще, зато во всех окнах огни. Вдруг я увидела, как из бокового переулка к окну лавки подбежал человек до бровей закутанный тёмным шарфом с каким-то большим неопрятным узлом в руке и стал торопливо стучать в окно, выкрикивая нечленораздельные звуки. Из этого я заключила, что человек этот пьян.
Я хотела повернуть обратно, не желая встречаться с пьяницей, попутно размышляя, не стоит ли обратиться к квартальному, чтобы не допустить преступление. Но в это время, к моему удивлению, из дверей лавки выбежал сам её хозяин в одном сюртуке, без шапки.
Он схватил под руку странного посетителя и потащил его внутрь помещения, быстро жестикулируя и что-то ему говоря. Я заметила, что гость твёрдо держится на ногах, и моё заключение о том, что он нетрезв, возможно, ошибочно.
Однако его явное нежелание показывать своё лицо и поспешность, с которой он прошёл в дом, вызывают вопросы. И вот как мне не думать о подозрительности этого человека! Зачем к нему ходит моя ученица Анна Зигель, что может быть общего у господина Зеппа с девочкой 12 лет?
2 января 1905 года
Год начинается неожиданно. Во-первых, мне сегодня принесли опоздавшее из-за праздников письмо Вальтера. Вальтер едет в Россию. Это так удивительно и необычно, что я сначала подумала, не розыгрыш ли это письмо. Что делать болезненному утончённому Вальтеру в этой дикой холодной стране? По письму ничего понять невозможно, одни намёки и недосказанности. Он предлагал мне вчера подойти к приходу поезда из Швейцарии на вокзал, встретиться и обо всём поговорить. Но письмо принесли только сегодня! Вчера, когда я в одиночестве бродила по улицам, он ждал меня на вокзале! И у меня ведь было ощущение беспокойства! Я чувствовала, что мне необходимо выйти из дома, но почему я направилась не на вокзал, а совсем в другую сторону! Что толку корить теперь себя за это… Вальтер сейчас, наверное, подъезжает к Вене. Что заставило его отправиться в этот далёкое и дорогостоящее путешествие? И ведь, наверное, он едет третьим классом, а это мало того, что очень неудобно, так ещё и небезопасно для его здоровья! Но что ж теперь поделать… При всём желании я не могу догнать поезд.
Вторая новость городская. Вчера ограбили дом богатого еврея-ростовщика Лейзермана. Лейзерманы всей семьёй, включая старую мать семидесяти шести лет, отправились в Вену, навестить родственников. Дом и контора были настолько хорошо заперты, что проникнуть в них можно было, только устроив подрыв. Однако злоумышленники не только смогли открыть хитроумные замки на многочисленных дверях и воротах, но и сделали это так виртуозно, что ближайшие соседи не услышали ни звука! Сегодня весь город с упоением обсуждает эту новость, наверняка она будет на первых полосах газет. Я почти уверена, что господин Зепп и его таинственный посетитель связаны со вчерашним ограблением, но идти куда-то об этом заявлять, у меня нет ни малейшего желания. С утра у меня болит голова, и я чувствую огромную необъяснимую усталость.
Поезд тронулся. Все мы кое-как разместились на простых деревянных скамьях, а проводник пошёл вдоль вагона, проверяя билеты. Я подумала, а что если спрятать свой билет и сказать, что у меня его нет? Что сделает проводник? Скорей всего, высадит меня на ближайшей станции. А потом меня, как несовершеннолетнюю, вернут обратно к тётке в Грац. Представив, как вытянутся лица моих родственников при таком событии, я усмехнулась про себя и показала проводнику свой билет.
Люди вокруг заводили между собой особые дорожные беседы, женщина с гусями рассказывала, что едет на свадьбу к племяннице, а двое мужчин на соседней скамье начали спорить о земельном налоге. Только ко мне никто не обращался, пытаясь вовлечь в разговор. Возможно, это было потому, что моя одежда несколько отличалась от того, во что были одеты пассажиры третьего класса. Я ехала домой и, глядя в запотевшее окно вагона, думала о том, что там меня не ждёт ничего хорошего. Что вообще в моей жизни ничего хорошего уже не будет.
На одной из станций в вагон вошёл невысокий, скромно одетый молодой человек с небольшим чемоданчиком. Глядя в другую сторону, он прошёл мимо меня и присел на свободное место рядом с тремя простецкого вида парнями, которые сразу же после отправления поезда начали пить пиво и закусывать его варёными яйцами.
Я видела, как через несколько минут он уже начал угощаться пивом, а ещё через какое-то время на их скамье завязалась игра в карты.
Я ничего не понимала в карточных играх, да и сидели они немного поодаль от меня. Поэтому я не могла сказать, кто там выигрывает или проигрывает, и на деньги ли они играют. И тут парень обернулся и рассеянно посмотрел прямо на меня. Эффект этого взгляда был для меня сравним с ударом молнии.
На меня глядели тёмные-тёмные бархатные глаза. От их взгляда у меня по спине поползли мурашки, и время остановилось. У попутчика было правильное, довольно бледное лицо, очень густые волнистые чёрные волосы и тоненькие усики. А потом, поймав мой ошарашенный взгляд, парень улыбнулся мне скромной белозубой улыбкой.
Попутчики продолжали играть в карты, а я продолжала сидеть, как громом поражённая.
Я не думала ни о чём, все мои мысли и желания сошлись к одному — я хотела, чтобы он обернулся ещё раз. Меня настигла та самая пресловутая «любовь с первого взгляда», о которой я раньше иногда читала в книгах и в которую не верила. Я смотрела на него сбоку и повторяла про себя: «Обернись! Обернись, ну пожалуйста!»
Тут я увидела, что из веера карт, которые он держал в своей руке, выпала одна карта прямо ему под ноги. Я уже хотела вскочить, поднять карту, подать ему только для того, чтобы ещё раз посмотреть в эти волшебные бархатные глаза. Мне было всё равно, что он обо мне подумает, я уже приподнялась с жёсткого сиденья, но тут он как бы ненароком поставил на карту ногу. И я каким-то звериным чутьём поняла, что так надо. Карту подавать нельзя.
Деревенские парни, с которыми он играл, стали собираться незадолго до прибытия в Инсбрук. Они выходили на какой-то маленькой станции и по тому, как они смущённо проверяли свои карманы, доставая из них каждую мелкую монетку и складывая всё в кучку, я поняла, что проигрались они вдрызг. Видимо, денег оплатить проигрыш у них не вполне хватало, они улыбались виновато и жали руку своему удачливому попутчику с благодарностью. Наверное, часть долга он им простил. Деревенские недотёпы вышли на станции, а он небрежно смахнул денежную кучку в карман, и, насвистывая, снова обернулся в мою сторону. Я опять поймала бархатный взгляд, и незнакомая ранее теплота разлилась по моему телу. Парень улыбнулся и подмигнул мне весело. Я знала, что эту улыбку я буду помнить всю жизнь. И теперь я не могу сказать, что в моей жизни не было ничего хорошего, кроме нескольких детских воспоминаний и коротких моментов мести, которыми я жила всё последнее время.
По прибытии в Инсбрук, он быстро протиснулся к выходу из вагона мимо узлов и сундуков, улыбнувшись мне ещё раз. Последняя улыбка была слишком щедрым неожиданным подарком. Я сидела, не шевелясь, пока вокруг меня попутчики собирали вещи, и грелась отраженным светом этой улыбки. Из вагона я вышла последняя, подобрав по дороге оставленную им на полу игральную карту. Это была червовая девятка. Маленький грязный и потёртый кусочек картона. Спустя годы, уже в тюрьме, я познакомилась с цыганкой, которая от скуки принялась учить меня гадать на картах. От неё я узнала, что червовая девятка означает любовь. Такая вот насмешка судьбы.
Много дней подряд после этой случайной встречи в вагоне я носила с собой червовую девятку в кармане передника. Вечером я её доставала, целовала перед сном и прятала под подушку. Это кажется странным, но при взгляде на эту карту, передо мной очень чётко и ярко вставало лицо моего случайного попутчика так, как будто бы я держала в руках его настоящий портрет. Иногда в особенно тяжёлые минуты я доставала карту и вспоминала бархатные глаза и весёлую белозубую улыбку. Карта давала мне силы жить и мстить своим обидчицам.
Но спустя несколько месяцев случилась катастрофа. Я пришла домой, сняла школьный передник и пошла в столовую обедать, оставив карту в кармане. Прислуга собирала вещи в стирку и забрала мой талисман вместе с грязным передником.
С того дня образ незнакомца из поезда стал как-то тускнеть, и я иногда задумывалась, а был ли он на самом деле, не приснилось ли мне всё это…
И только один раз я испытала нечто подобное, спустя два года после встречи в вагоне.
Я по обыкновению зашла после школы в лавку Зеппа. Хозяина за прилавком не было, и он не вышел, как выходил всегда, услышав звяканье колокольчика над дверью.
Я стояла, лениво рассматривая старинные вещицы, большинство из которых были давным-давно мне знакомы. У Зеппа редко бывали покупатели. Лавка не пользовалась особой популярностью, и уже лет в тринадцать, я начала задавать себе вопрос, а на что он собственно живёт? Ведь от магазинчика явно нет никакого дохода.
В глубине помещения за пыльной портьерой спорили.
— Я не хочу в это ввязываться, может и не получиться так удачно, как в своё время с Лейзерманами, узнала я голос хозяина лавки.
А второй голос — низкий, мягкий, но настойчивый проговорил со смешком:
— Да чего тебе ломаться, ты ведь всегда в стороне, не трусь, старина!
До чего знакомый акцент! Он шепелявит, смягчает звуки, сразу ясно, что он не немец, а, скорее всего, мадьяр.
— Золтан, я не хочу! Дело слишком рисковое. Это для тебя в каторге нет ничего особенного, а я туда не тороплюсь!
— Да, — хохотнул собеседник, — советую иногда вспомнить, что для меня в каторге нет ничего особенного. Так что не будем спорить, дорогой. Ты исправно получаешь денежки за очень небольшие услуги, куда лучше? Зачем тебе ссориться со мной? Будем дружить, как и раньше, да? Лучше соглашайся, иначе вместо меня с тобой будет разговаривать совсем другой человек, не любящий торг и пустую болтовню.
И не дожидаясь ответа, собеседник Зеппа раздвинул портьеру и вышел в торговое помещение. Увидев меня, он удивился и сказал хозяину:
— Ты что не запер дверь? Ну и раззява же ты, дружище…
А затем он улыбнулся мне белозубой улыбкой и подмигнул.
Я вздрогнула. Я знала эту улыбку. Это была улыбка моего попутчика. Хотя человек был, несомненно, другой. Этот был гораздо более высокий и широкоплечий, да и вёл он себя гораздо более раскованно, даже нагло. От него как будто шла волна удали и озорства, смешанного с опасностью, а тот, из вагона, был скромным, мягким и просто весёлым, может быть потому, что просто выиграл в карты. Но улыбки были одинаковые. Я невольно попятилась назад, чувствуя, что он вот-вот набросится на меня, решив, что я увидела то, чего видеть была не должна. Но не случилось.
Я выскользнула за дверь лавки и до конца дня ходила, как больная, не слыша слов окружающих, и не замечая ничего вокруг.
Тётя исполнила своё обещание. Однако её визит всё равно стал для меня неожиданностью. Между моментом моего отъезда и визитом тёти прошло не меньше полутора недель.
— Здравствуй, Анна, — поздоровалась она, кивнув мне. — Значит так, сейчас ты расскажешь мне и своим родителям всё, о чём мы с тобой говорили тогда.
Я вмиг покрылась испариной. Мои руки задрожали, сама я то краснела, то бледнела. Но выхода нет — придётся. Я в бессилии опустилась на кресло и с мрачным видом, безэмоционально, как попугай, пересказала весь наш разговор. Упомянула даже о том, что мне «прямая дорога в тюрьму», то ли по инерции, то ли чтобы напомнить родителям о том, что со мной творится. Тётя сидела с каменным лицом, а мама стала похожей на призрак. Странно, но я всё ещё надеялась на восстановление доверия.
Разговор подействовал на родителей, как ушат ледяной воды. Кажется, они наконец-то вспомнили, что мне тоже нужно внимание. Я невольно поймала себя на мысли, что мои родители сейчас ведут себя, как Филипп Гранчар в дни просветления. Но не в том я была положении, чтобы привередничать.
Но что сделали мои родители после отъезда тётушки? Они просто усилили за мной контроль! В первые дни после тягостного разговора мать ходила за мной по пятам и даже провожала в гимназию, что раньше не делала вообще никогда, даже когда я была в первом классе. Кроме того, однажды она, никого не предупредив, затеяла генеральную уборку. В моей комнате она особенно скрупулёзно изучала содержимое шкафа и ночного столика, проверяла мои вещи. Смутные догадки о том, что она ищет, пришли ко мне очень скоро — тётя решила подстраховаться и осторожно намекнула, что у неё есть подозрения, будто я подсела на какое-то вещество (как бы не опиум!). Эти гусыни выдали меня с головой, хорошо, что кокаин закончился, и мама не нашла ничего подозрительного, однако потом долго буравила меня своим пристальным взглядом.
Кроме того, она начала проверять мои домашние задания.
Я с удивлением поняла, что она не имеет и половины тех знаний, которые требовались от нас в четвёртом классе гимназии.
Я часто часами сидела над тетрадями, думая о своём, затем что-то писала за пять минут, совершенно не относящееся к заданию, а затем с демонстративным возмущением показывала матери тетрадь. Она умно кивала, да, мол, вижу, ты сделала задание, теперь можешь почитать или помочь на кухне. Прогулок я была лишена.
На следующий день мать с удивлением узнавала, что за домашнее задание я получила неудовлетворительную оценку.
— Но я же видела, она занималась, — с тревогой шептала она вечером отцу, — я видела, она сидела над учебником, часа три!
— Безобразие! — возмущался отец, — я очень жалею, что мы в своё время определили Анну в эту гимназию! Там даже не могут правильно объяснить материал на уроке, только и знают, что задавать непосильные задания! Не мудрено, что и с дисциплиной у них так всё плохо, над девочками там нет никакого контроля!
— Но не забирать же её оттуда сейчас, — вздыхала мать, у нас в городе больше нет достойного заведения для девочки, а оплату пансиона в Граце мы не потянем. Амалия наотрез отказалась принять Анну в своём доме, если мы переведём её в тамошнюю гимназию.
— Да, не ожидал я этого от твоей сестры, — возмущался отец, — а ведь мне казалось, что она очень любит Анну и озабочена её судьбой.
— Когда-то любила, – вздыхала мать, – легко любить маленького ангелочка, а когда девчонка вырастает, и начинаются проблемы, тут родственная любовь пропадает. А учить нас она очень любит. Смотрела бы лучше за своими дочками. Тильда скоро перестанет пролезать в двери. Как замуж вышла, её ещё больше разнесло. Такая толщина в таком возрасте — это же неприлично!
Новое положение вещей, с постоянными провожаниями меня до дверей гимназии и проверкой моих уроков матерью было неудобным. Оно отрывало её от привычных дел, которыми она занималась годами. Поэтому, спустя месяца два, всё вернулось на круги своя. Родители стали ещё строже и подозрительнее, но что на самом деле творилось в моей душе, им, по сути, не было интересно.
Из дневника Ингрид Лауэр:
1 января 1905 года (вечер)
Сейчас видела нечто странное. Я шла вдоль улицы, приближаясь к антикварной лавке Зеппа. На улице лёгкая метель, прохожих нет вообще, зато во всех окнах огни. Вдруг я увидела, как из бокового переулка к окну лавки подбежал человек до бровей закутанный тёмным шарфом с каким-то большим неопрятным узлом в руке и стал торопливо стучать в окно, выкрикивая нечленораздельные звуки. Из этого я заключила, что человек этот пьян.
Я хотела повернуть обратно, не желая встречаться с пьяницей, попутно размышляя, не стоит ли обратиться к квартальному, чтобы не допустить преступление. Но в это время, к моему удивлению, из дверей лавки выбежал сам её хозяин в одном сюртуке, без шапки.
Он схватил под руку странного посетителя и потащил его внутрь помещения, быстро жестикулируя и что-то ему говоря. Я заметила, что гость твёрдо держится на ногах, и моё заключение о том, что он нетрезв, возможно, ошибочно.
Однако его явное нежелание показывать своё лицо и поспешность, с которой он прошёл в дом, вызывают вопросы. И вот как мне не думать о подозрительности этого человека! Зачем к нему ходит моя ученица Анна Зигель, что может быть общего у господина Зеппа с девочкой 12 лет?
2 января 1905 года
Год начинается неожиданно. Во-первых, мне сегодня принесли опоздавшее из-за праздников письмо Вальтера. Вальтер едет в Россию. Это так удивительно и необычно, что я сначала подумала, не розыгрыш ли это письмо. Что делать болезненному утончённому Вальтеру в этой дикой холодной стране? По письму ничего понять невозможно, одни намёки и недосказанности. Он предлагал мне вчера подойти к приходу поезда из Швейцарии на вокзал, встретиться и обо всём поговорить. Но письмо принесли только сегодня! Вчера, когда я в одиночестве бродила по улицам, он ждал меня на вокзале! И у меня ведь было ощущение беспокойства! Я чувствовала, что мне необходимо выйти из дома, но почему я направилась не на вокзал, а совсем в другую сторону! Что толку корить теперь себя за это… Вальтер сейчас, наверное, подъезжает к Вене. Что заставило его отправиться в этот далёкое и дорогостоящее путешествие? И ведь, наверное, он едет третьим классом, а это мало того, что очень неудобно, так ещё и небезопасно для его здоровья! Но что ж теперь поделать… При всём желании я не могу догнать поезд.
Вторая новость городская. Вчера ограбили дом богатого еврея-ростовщика Лейзермана. Лейзерманы всей семьёй, включая старую мать семидесяти шести лет, отправились в Вену, навестить родственников. Дом и контора были настолько хорошо заперты, что проникнуть в них можно было, только устроив подрыв. Однако злоумышленники не только смогли открыть хитроумные замки на многочисленных дверях и воротах, но и сделали это так виртуозно, что ближайшие соседи не услышали ни звука! Сегодня весь город с упоением обсуждает эту новость, наверняка она будет на первых полосах газет. Я почти уверена, что господин Зепп и его таинственный посетитель связаны со вчерашним ограблением, но идти куда-то об этом заявлять, у меня нет ни малейшего желания. С утра у меня болит голова, и я чувствую огромную необъяснимую усталость.
