Зачем идти? Куда идти? Что мне до всех этих людей, до ограблений, пересудов, если единственный человек, который, может быть, вчера надеялся на мою помощь, так её и не дождался. Что он подумал? Вряд ли он понял, что почта задержала его письмо. Скорей всего, решил, что я пошла на окончательный разрыв наших отношений. Это меня мучает безмерно.
6 января 1905 года
Из России доходят скверные вести. Как там мой бедный наивный Вальтер?
А в нашем городе всё по-прежнему. Расследование по делу ограбления Лейзерманов пока ничего не дало. Поначалу подозрение падало на великовозрастного сына соседей, но он смог очень быстро оправдаться тем, что в момент преступления находился в пивной в центре города в присутствии более десятка человек посетителей заведения.
Если бы я заявила то, что мне известно, возможно следствие и сдвинулось бы с мёртвой точки, но я испытываю необъяснимое отвращение вмешиваться в это дело. Пусть всё идёт своим чередом, нужно положиться на волю Божью, как любит говорить моя прислуга. Я очень рада, что семейство Лейзерманов не пострадало. Дом их остался цел, разве что неприлично большие их доходы теперь несколько уменьшатся.
Ученицы после каникул ведут себя из рук вон плохо. Сегодня я задержала возле себя Анну Зигель и напрямую спросила её, с чем связаны её частые посещения антикварной лавки Зеппа. Паршивка, глядя мне прямо в глаза, заявила, что она-де любит смотреть на красивые вещи, и что правилами гимназии это не запрещено. Разумеется, она права, в правилах ни слова нет о том, что девочкам нельзя посещать какие-либо магазины во внеурочное время. Поэтому мне пришлось перевести разговор на её ухудшившуюся успеваемость и на то, что время, потраченное на разглядывание «красивых вещей» гораздо лучше было бы употребить на выполнение домашних заданий, чтобы родители могли полюбоваться на «красивые» отметки.
Я говорила и как будто слушала себя со стороны. Говорила жёстко, язвительно. Осталось ли во мне что-то от прежней Инги? Разве могла бы я раньше таким тоном говорить с ученицей?
Анна, видимо, ещё не простила мне мой недавний визит к её родителям. Наверное, они как-то наказали её после разговора со мной. Я помню, как мать Анны чётко и спокойно сказала: «Она будет наказана». А такие люди обычно слов на ветер не бросают.
Я что-то плохо чувствую себя в последнее время, не простуда ли… Какая-то ломота во всём теле, и, кажется, жар…
10 января 1905 года
В Петербурге беспорядки! Доходят слухи о сотнях убитых. Я места себе не нахожу, всю прошедшую ночь проходила из угла в угол по комнате, как дикий зверь в клетке. Хорошо, что фрау Вальзер на неделю освободила меня от занятий по болезни, и мне не надо было с утра идти в гимназию.
На днях вроде бы поймали преступника, ограбившего дом Лейзерманов. Я ходила на предварительное слушание в суд, несмотря на сильный жар. Могу с уверенностью сказать, что это совсем не тот человек, которого я видела в новогодний вечер у лавки Зеппа. Тот был намного выше ростом и плотнее, а этот какой-то замухрышка, деревенский паренёк, к тому же кажется, умственно отсталый.
Пока в отношении него больше вопросов, чем ответов. Если дело повернёт так, что ему будет грозить длительное заключение, я обещаю самой себе, рассказать все виденное следователю. Но, мне кажется, парню ничего не грозит, так как фактов, подтверждающих его причастность к этому делу совсем немного.
14 января 1905 года
Пишу в вагоне по дороге в Варшаву. Вчера пришла телеграмма от Стефании, моей подруги по учёбе в Цюрихе. Вальтер в Варшаве и он болен. У него нет средств вернуться домой и нет возможности оставаться и далее в Варшаве. Я и сама до сих пор нездорова. Но это даже сослужило мне хорошую службу, так как не понадобилось дополнительно отпрашиваться у фрау Вельзер для этой поездки. Я, конечно, не успею к сроку вернуться на работу, но это не так уж и важно. Главное, увезти Вальтера туда, где ему смогут помочь. Видимо, после разгона рабочих протестов в Петербурге, он решил вернуться в Цюрих и слёг по дороге. Какое счастье, что он жив и не в застенках. Я слышала, что русские тюрьмы ужасны, даже для политических заключённых там нет никаких условий для нормального существования.
У меня почему-то очень болит шея. Даже трудно поворачивать голову. Ничего, главное забрать Вальтера, увезти, вернуться и не потерять своё место в гимназии. Я справлюсь, я сильная, моей силы, если надо, хватит на двоих.
23 января 1905 года
Я дома. Сегодня, сразу по приезде имела очень неприятный разговор с начальницей гимназии, но, мне кажется, беда миновала, она поверила в то, что я ездила в Швейцарию лечиться. Вменялось мне в вину только то, что я не предупредила её о своём отъезде, а не то, что я задержалась более чем на неделю. У меня сейчас настолько измождённый вид, что у фрау Вельзер все её упрёки, видимо, застряли в горле, когда она меня увидела.
Вальтер доставлен домой и оставлен на руках хорошего знающего своё дело врача. Он так меня измучил дорогой, что я даже не хочу пока о нём говорить.
Теперь меня больше беспокоит тот факт, что второе заседание суда по делу ограбления Лейзерманов прошло без меня, и сельский недотёпа, которого объявили преступником, был признан виновным. Для меня это большой удар, ведь получается, что мои показания могли коренным образом повлиять на судьбу человека, избавить его от тюрьмы. Спасая Вальтера, я погубила неизвестного мне парня. Вряд ли он сможет выжить в тюрьме, ведь, как говорят, он один на свете и родных у него нет.
24 января 1905 года
Сегодня думала всю ночь. Я должна пойти к следователю и рассказать о посещении лавки господина Зеппа неизвестным с узлом в новогоднюю ночь. Иначе я всю жизнь буду чувствовать свою вину.
Я поднялась, когда ещё не было 5 часов утра. Попыталась составить план разговора со следователем. Составлять планы важных разговоров меня научили ещё в гимназии, и эта привычка не раз выручала меня в жизни.
Сегодня после окончания занятий попробую выручить деревенского недотёпу. Ведь ясно же, что виноват не он. Фигура Зеппа пугает меня всё больше. Может быть, вследствие болезни и усталости у меня совсем расшатались нервы. Я вздрагиваю от каждого шороха, а голоса девочек на перемене доставляют мне самую настоящую физическую боль.
Анна Зигель пыталась дать мне на проверку какие-то стишки. Боюсь, что отнеслась к ней не очень внимательно, так как мне было совсем не до стихов, кто бы их ни написал, к тому же с некоторых пор меня раздражает само присутствие в гимназии этой ученицы.
24 января 1905 года (поздний вечер)
Это ужасно. Я уже вымылась и переоделась в чистую одежду, но ужасный запах, не столько физический, сколько моральный, преследует меня! Если бы я только могла вообразить, то, что ждало меня в кабинете следователя, я бы ни за что не пошла туда!
Сейчас я думаю, сколько, интересно, абсолютно невинных людей сидит в наших тюрьмах, только потому, что наша правоохранительная система направлена не на выявление настоящих злодеев, а на отлов беспомощных людей, которых некому защитить. Как же прав Вальтер!
Это государство нуждается в полном разрушении. И только тогда на чистой земле мы сможем построить чистые, справедливые отношения!
Но постараюсь описать всё по порядку, хотя меня до сих пор трясёт от возмущения.
Следователь оказался довольно молодым человеком. Я со своей слабой памятью на имена и фамилии имя его тут же забыла, но от меня помнить его и не требовалось. Ко мне отнеслись мало того, что несерьёзно, меня приняли за праздношатающуюся экзальтированную особу, которая от скуки пришла разрушить чёткую и понятную версию следствия!
Как оказалось, никого не интересует, что за человек приходил с узлом в тот роковой вечер в антикварную лавку Зеппа. И подозрительное его поведение тоже никому не интересно.
Весь мой чёткий план разговора сразу был сбит насмешливым вопросом: что вы хотите нам поведать, барышня? Я ненавижу, когда меня называют барышней, хотя, по сути, кто я? конечно, барышня, а о чем тут можно спорить…
То, что какой-то неизвестный человек вечером 1 января постучал в окно магазина Зеппа, следователь объясняет тем, что человек шёл из переулка, и ему было лень обходить вокруг дома! Как будто лезть к окну через сугробы было проще!
А то, что у этого человека в руках был довольно объёмистый узел, следователь считает простым совпадением!
Я постаралась быть максимально спокойной и настойчивой в этом разговоре, хотя и то, и другое далось мне очень тяжело. В конце концов, следователь нехотя объявил мне, что мои показания проверит, и вызовет Зеппа на допрос. Что-то я сомневаюсь, что это будет так, ведь он не вёл при разговоре со мной никаких записей, никакого протокола, к тому же беседовали мы без свидетелей. Думаю, что фразу про допрос Зеппа он произнёс просто, чтобы отвязаться от настойчивой посетительницы.
Что мне делать? Куда идти? А может быть, я не права? Я ничего не знаю о следственной работе. Возможно, я плохо думаю о хорошем человеке, который достойно выполняет свои обязанности. Может быть, он уже сейчас стучит в дверь антикварной лавки и задаёт её хозяину свои вопросы?
К сожалению, я ничего не могу сделать пока. Мне осталось ждать и надеяться на справедливость, как и тому несчастному крестьянскому парню, на которого хотят свалить чужое преступление.
3 февраля 1905 года
Была на суде. Приговор обвинительный. Я не верю больше в справедливость и не верю в людей. Несчастного осудили на пять лет каторги. Хотя большинство публики в зале сомневались в его вине.
Но в нашем «справедливом» государстве суд присяжных в этом случае не полагается. Он рассматривает только преступления против короны, против цензуры и те, по которым предполагается наказание свыше 10 лет. Лишение имущества даже в очень больших размерах, что и произошло в доме еврейской семьи, к таковым преступлениям не относится.
А то, что несчастный дурачок проведёт на каторге 5 лет своей жизни, никому не кажется несправедливым. Публика, расходясь, повозмущалась для вида, а через две минуты все начали обсуждать воскресные планы. Как можно поднять на борьбу против системы такой народ? Нужно ли это народу?
С каждым годом я всё больше сомневаюсь, что что-то можно сделать в принципе. Не лучше ли просто замкнуться в своём маленьком мирке, перестать будоражить умы девочек в гимназии несбыточными мечтами и призывами, родить ребёнка, заняться его воспитанием, переехать к родителям, скрасить их старость, а в конце жизни просто тихо умереть, никому не сделав зла…
Признаюсь, сделать последнее мне сейчас хочется больше всего. Но надо готовиться к урокам. Завтра опять на работу.
8 февраля 1905
Девочки из «моего» класса выросли, и похоже, стали только глупее. Я смотрю на этих вытянувшихся и раздавшихся вширь учениц и думаю: «А ведь такими хорошенькими были тогда! Они мне казались настоящими ангелами». Теперь я понимаю: Гельмут был прав. Этим гусыням бесполезно что-то вдалбливать в голову. Они глупы, они думают только о себе. Хотя наверное, это я дура — связалась с Вальтером, а теперь ещё стараюсь окружить заботой проблемных учениц. Мила ко мне привязалась, чуть ли не за родную мать почитает. Она пока единственная, кому есть какое-то дело до меня»
Говорят, сколько волка ни корми, он всё равно в лес смотрит. Я не знаю, что могло меня побудить на такой серьёзный проступок, который, однако, стал первым звоночком для всей школы. Это случилось в декабре 1907.
Годом ранее я чуть не задушила Хельгу Мильке, но это прошло незамеченным. То ли Хельга не хотела выносить сор из избы, то ли боялась, что я её подкараулю и уколю шилом, но я точно помню, как она с визгом выбегала из учительской. Не иначе, наша фройляйн Лауэр поделилась с математиком своими предположениями, и тот устроил Хельге допрос, но переусердствовал, и гренадерша только замкнулась в себе ещё больше. А может, и Ингрид там была, и они сообща надавили на Хельгу?
В последнее время ни один скандал, связанный с происшествиями в нашем классе, не обходился без них. Ингрид доверяла математику, как второму отцу. А может она изначально была оборотнем и только казалась такой добренькой и милой? До первой проказы.
Например, этим летом, во время экзаменов, она точно озверела — придиралась к ученицам, отправила семь человек на переэкзаменовку, даже отличница Кауффельдт чуть не впала в немилость учительницы немецкого. Злые языки говорили, что Ингу вымотали на допросах в полиции — кажется, банда «ночных тварей» опять объявилась в Тироле, по их делу когда-то деревенского недотёпу посадили, но пара дотошных сыщиков добились пересмотра дела и включения того эпизода в дело «ночных тварей». В газетах писали, что следователь, поднявший дело, был крайне груб с журналистами. Представляю, как он бедную Ингу вымотал. Вот она и срывалась на нас. Но ученицы её по-прежнему обожали, хотя она вела себя достаточно сдержанно.
С Ингой связан и следующий эпизод моих воспоминаний.
Однажды я попыталась показать Инге свои стихи. Иногда, впрочем, в этой тетради попадались и записи в прозе. Иногда мелькали как будто отрывки ненаписанных книг с необычными героями и захватывающими приключениями. Но больше всего в тетрадке было стихов. Мне нестерпимо хотелось показать их кому-то, услышать похвалу, найти понимание. Про себя я говорила, что хочу услышать чужое мнение для того, чтобы что-то исправить и потом писать лучше. Это было неправдой, хотя я этого не осознавала. Мне не нужно было никакое мнение, кроме одобрительного. Я ничего не хотела исправлять. Я хотела получить признание и похвалу, хотя бы и таким способом. Конечно, о том, чтобы показывать свои литературные опыты родителям не могло быть и речи.
Я не могла говорить о них и с моими, так называемыми, подругами — Милой и Сарой. Однажды я попыталась показать тетрадь Эстер Келлер и сначала даже вызвала её интерес. Но Эстер, по обыкновению, была тогда под кокаином, и этап заинтересованности тут же сменился у неё этапом агрессии. Я тогда едва унесла ноги, а моя бедная тетрадка летела мне вслед. На следующий день Эстер не вспомнила о моих стихах, и, наверное, это к лучшему.
Ингрид, видимо помня прошлые обиды, а может быть, просто из-за занятости отказалась рассматривать мои робкие стихотворные попытки. Для меня это было огромным ударом. Конечно, что я могла ожидать после случая с кражей портрета из её портфеля и прочих моих «художеств»? Но, как ни странно, я надеялась, что Инга не только найдёт время почитать мои записки, но и по-настоящему простит меня и изменит своё отношение ко мне. Этого не случилось, что уязвило меня. Правда потом Инга заболела и даже пару недель не ходила в гимназию. Поговаривали, что она уехала в Швейцарию на лечение. Я уговаривала себя, что учительница, которую я, несмотря ни на что, уважала гораздо больше всех остальных, и даже в какой-то степени любила, отнеслась к моим сочинениям с таким пренебрежением просто из-за болезни. Но иногда на меня накатывала дикая злоба на Ингу. Я ей доверилась, я была готова открыть ей самое сокровенное, а она!
Не захотела… Ну и не надо! Всё равно я знала, что пишу сочинения намного лучше всех в классе. Чаще всего, я получала за них высший балл. Но в тот день всё получилось не так, как обычно.
6 января 1905 года
Из России доходят скверные вести. Как там мой бедный наивный Вальтер?
А в нашем городе всё по-прежнему. Расследование по делу ограбления Лейзерманов пока ничего не дало. Поначалу подозрение падало на великовозрастного сына соседей, но он смог очень быстро оправдаться тем, что в момент преступления находился в пивной в центре города в присутствии более десятка человек посетителей заведения.
Если бы я заявила то, что мне известно, возможно следствие и сдвинулось бы с мёртвой точки, но я испытываю необъяснимое отвращение вмешиваться в это дело. Пусть всё идёт своим чередом, нужно положиться на волю Божью, как любит говорить моя прислуга. Я очень рада, что семейство Лейзерманов не пострадало. Дом их остался цел, разве что неприлично большие их доходы теперь несколько уменьшатся.
Ученицы после каникул ведут себя из рук вон плохо. Сегодня я задержала возле себя Анну Зигель и напрямую спросила её, с чем связаны её частые посещения антикварной лавки Зеппа. Паршивка, глядя мне прямо в глаза, заявила, что она-де любит смотреть на красивые вещи, и что правилами гимназии это не запрещено. Разумеется, она права, в правилах ни слова нет о том, что девочкам нельзя посещать какие-либо магазины во внеурочное время. Поэтому мне пришлось перевести разговор на её ухудшившуюся успеваемость и на то, что время, потраченное на разглядывание «красивых вещей» гораздо лучше было бы употребить на выполнение домашних заданий, чтобы родители могли полюбоваться на «красивые» отметки.
Я говорила и как будто слушала себя со стороны. Говорила жёстко, язвительно. Осталось ли во мне что-то от прежней Инги? Разве могла бы я раньше таким тоном говорить с ученицей?
Анна, видимо, ещё не простила мне мой недавний визит к её родителям. Наверное, они как-то наказали её после разговора со мной. Я помню, как мать Анны чётко и спокойно сказала: «Она будет наказана». А такие люди обычно слов на ветер не бросают.
Я что-то плохо чувствую себя в последнее время, не простуда ли… Какая-то ломота во всём теле, и, кажется, жар…
10 января 1905 года
В Петербурге беспорядки! Доходят слухи о сотнях убитых. Я места себе не нахожу, всю прошедшую ночь проходила из угла в угол по комнате, как дикий зверь в клетке. Хорошо, что фрау Вальзер на неделю освободила меня от занятий по болезни, и мне не надо было с утра идти в гимназию.
На днях вроде бы поймали преступника, ограбившего дом Лейзерманов. Я ходила на предварительное слушание в суд, несмотря на сильный жар. Могу с уверенностью сказать, что это совсем не тот человек, которого я видела в новогодний вечер у лавки Зеппа. Тот был намного выше ростом и плотнее, а этот какой-то замухрышка, деревенский паренёк, к тому же кажется, умственно отсталый.
Пока в отношении него больше вопросов, чем ответов. Если дело повернёт так, что ему будет грозить длительное заключение, я обещаю самой себе, рассказать все виденное следователю. Но, мне кажется, парню ничего не грозит, так как фактов, подтверждающих его причастность к этому делу совсем немного.
14 января 1905 года
Пишу в вагоне по дороге в Варшаву. Вчера пришла телеграмма от Стефании, моей подруги по учёбе в Цюрихе. Вальтер в Варшаве и он болен. У него нет средств вернуться домой и нет возможности оставаться и далее в Варшаве. Я и сама до сих пор нездорова. Но это даже сослужило мне хорошую службу, так как не понадобилось дополнительно отпрашиваться у фрау Вельзер для этой поездки. Я, конечно, не успею к сроку вернуться на работу, но это не так уж и важно. Главное, увезти Вальтера туда, где ему смогут помочь. Видимо, после разгона рабочих протестов в Петербурге, он решил вернуться в Цюрих и слёг по дороге. Какое счастье, что он жив и не в застенках. Я слышала, что русские тюрьмы ужасны, даже для политических заключённых там нет никаких условий для нормального существования.
У меня почему-то очень болит шея. Даже трудно поворачивать голову. Ничего, главное забрать Вальтера, увезти, вернуться и не потерять своё место в гимназии. Я справлюсь, я сильная, моей силы, если надо, хватит на двоих.
23 января 1905 года
Я дома. Сегодня, сразу по приезде имела очень неприятный разговор с начальницей гимназии, но, мне кажется, беда миновала, она поверила в то, что я ездила в Швейцарию лечиться. Вменялось мне в вину только то, что я не предупредила её о своём отъезде, а не то, что я задержалась более чем на неделю. У меня сейчас настолько измождённый вид, что у фрау Вельзер все её упрёки, видимо, застряли в горле, когда она меня увидела.
Вальтер доставлен домой и оставлен на руках хорошего знающего своё дело врача. Он так меня измучил дорогой, что я даже не хочу пока о нём говорить.
Теперь меня больше беспокоит тот факт, что второе заседание суда по делу ограбления Лейзерманов прошло без меня, и сельский недотёпа, которого объявили преступником, был признан виновным. Для меня это большой удар, ведь получается, что мои показания могли коренным образом повлиять на судьбу человека, избавить его от тюрьмы. Спасая Вальтера, я погубила неизвестного мне парня. Вряд ли он сможет выжить в тюрьме, ведь, как говорят, он один на свете и родных у него нет.
24 января 1905 года
Сегодня думала всю ночь. Я должна пойти к следователю и рассказать о посещении лавки господина Зеппа неизвестным с узлом в новогоднюю ночь. Иначе я всю жизнь буду чувствовать свою вину.
Я поднялась, когда ещё не было 5 часов утра. Попыталась составить план разговора со следователем. Составлять планы важных разговоров меня научили ещё в гимназии, и эта привычка не раз выручала меня в жизни.
Сегодня после окончания занятий попробую выручить деревенского недотёпу. Ведь ясно же, что виноват не он. Фигура Зеппа пугает меня всё больше. Может быть, вследствие болезни и усталости у меня совсем расшатались нервы. Я вздрагиваю от каждого шороха, а голоса девочек на перемене доставляют мне самую настоящую физическую боль.
Анна Зигель пыталась дать мне на проверку какие-то стишки. Боюсь, что отнеслась к ней не очень внимательно, так как мне было совсем не до стихов, кто бы их ни написал, к тому же с некоторых пор меня раздражает само присутствие в гимназии этой ученицы.
24 января 1905 года (поздний вечер)
Это ужасно. Я уже вымылась и переоделась в чистую одежду, но ужасный запах, не столько физический, сколько моральный, преследует меня! Если бы я только могла вообразить, то, что ждало меня в кабинете следователя, я бы ни за что не пошла туда!
Сейчас я думаю, сколько, интересно, абсолютно невинных людей сидит в наших тюрьмах, только потому, что наша правоохранительная система направлена не на выявление настоящих злодеев, а на отлов беспомощных людей, которых некому защитить. Как же прав Вальтер!
Это государство нуждается в полном разрушении. И только тогда на чистой земле мы сможем построить чистые, справедливые отношения!
Но постараюсь описать всё по порядку, хотя меня до сих пор трясёт от возмущения.
Следователь оказался довольно молодым человеком. Я со своей слабой памятью на имена и фамилии имя его тут же забыла, но от меня помнить его и не требовалось. Ко мне отнеслись мало того, что несерьёзно, меня приняли за праздношатающуюся экзальтированную особу, которая от скуки пришла разрушить чёткую и понятную версию следствия!
Как оказалось, никого не интересует, что за человек приходил с узлом в тот роковой вечер в антикварную лавку Зеппа. И подозрительное его поведение тоже никому не интересно.
Весь мой чёткий план разговора сразу был сбит насмешливым вопросом: что вы хотите нам поведать, барышня? Я ненавижу, когда меня называют барышней, хотя, по сути, кто я? конечно, барышня, а о чем тут можно спорить…
То, что какой-то неизвестный человек вечером 1 января постучал в окно магазина Зеппа, следователь объясняет тем, что человек шёл из переулка, и ему было лень обходить вокруг дома! Как будто лезть к окну через сугробы было проще!
А то, что у этого человека в руках был довольно объёмистый узел, следователь считает простым совпадением!
Я постаралась быть максимально спокойной и настойчивой в этом разговоре, хотя и то, и другое далось мне очень тяжело. В конце концов, следователь нехотя объявил мне, что мои показания проверит, и вызовет Зеппа на допрос. Что-то я сомневаюсь, что это будет так, ведь он не вёл при разговоре со мной никаких записей, никакого протокола, к тому же беседовали мы без свидетелей. Думаю, что фразу про допрос Зеппа он произнёс просто, чтобы отвязаться от настойчивой посетительницы.
Что мне делать? Куда идти? А может быть, я не права? Я ничего не знаю о следственной работе. Возможно, я плохо думаю о хорошем человеке, который достойно выполняет свои обязанности. Может быть, он уже сейчас стучит в дверь антикварной лавки и задаёт её хозяину свои вопросы?
К сожалению, я ничего не могу сделать пока. Мне осталось ждать и надеяться на справедливость, как и тому несчастному крестьянскому парню, на которого хотят свалить чужое преступление.
3 февраля 1905 года
Была на суде. Приговор обвинительный. Я не верю больше в справедливость и не верю в людей. Несчастного осудили на пять лет каторги. Хотя большинство публики в зале сомневались в его вине.
Но в нашем «справедливом» государстве суд присяжных в этом случае не полагается. Он рассматривает только преступления против короны, против цензуры и те, по которым предполагается наказание свыше 10 лет. Лишение имущества даже в очень больших размерах, что и произошло в доме еврейской семьи, к таковым преступлениям не относится.
А то, что несчастный дурачок проведёт на каторге 5 лет своей жизни, никому не кажется несправедливым. Публика, расходясь, повозмущалась для вида, а через две минуты все начали обсуждать воскресные планы. Как можно поднять на борьбу против системы такой народ? Нужно ли это народу?
С каждым годом я всё больше сомневаюсь, что что-то можно сделать в принципе. Не лучше ли просто замкнуться в своём маленьком мирке, перестать будоражить умы девочек в гимназии несбыточными мечтами и призывами, родить ребёнка, заняться его воспитанием, переехать к родителям, скрасить их старость, а в конце жизни просто тихо умереть, никому не сделав зла…
Признаюсь, сделать последнее мне сейчас хочется больше всего. Но надо готовиться к урокам. Завтра опять на работу.
8 февраля 1905
Девочки из «моего» класса выросли, и похоже, стали только глупее. Я смотрю на этих вытянувшихся и раздавшихся вширь учениц и думаю: «А ведь такими хорошенькими были тогда! Они мне казались настоящими ангелами». Теперь я понимаю: Гельмут был прав. Этим гусыням бесполезно что-то вдалбливать в голову. Они глупы, они думают только о себе. Хотя наверное, это я дура — связалась с Вальтером, а теперь ещё стараюсь окружить заботой проблемных учениц. Мила ко мне привязалась, чуть ли не за родную мать почитает. Она пока единственная, кому есть какое-то дело до меня»
Глава 20. Первый звоночек
Говорят, сколько волка ни корми, он всё равно в лес смотрит. Я не знаю, что могло меня побудить на такой серьёзный проступок, который, однако, стал первым звоночком для всей школы. Это случилось в декабре 1907.
Годом ранее я чуть не задушила Хельгу Мильке, но это прошло незамеченным. То ли Хельга не хотела выносить сор из избы, то ли боялась, что я её подкараулю и уколю шилом, но я точно помню, как она с визгом выбегала из учительской. Не иначе, наша фройляйн Лауэр поделилась с математиком своими предположениями, и тот устроил Хельге допрос, но переусердствовал, и гренадерша только замкнулась в себе ещё больше. А может, и Ингрид там была, и они сообща надавили на Хельгу?
В последнее время ни один скандал, связанный с происшествиями в нашем классе, не обходился без них. Ингрид доверяла математику, как второму отцу. А может она изначально была оборотнем и только казалась такой добренькой и милой? До первой проказы.
Например, этим летом, во время экзаменов, она точно озверела — придиралась к ученицам, отправила семь человек на переэкзаменовку, даже отличница Кауффельдт чуть не впала в немилость учительницы немецкого. Злые языки говорили, что Ингу вымотали на допросах в полиции — кажется, банда «ночных тварей» опять объявилась в Тироле, по их делу когда-то деревенского недотёпу посадили, но пара дотошных сыщиков добились пересмотра дела и включения того эпизода в дело «ночных тварей». В газетах писали, что следователь, поднявший дело, был крайне груб с журналистами. Представляю, как он бедную Ингу вымотал. Вот она и срывалась на нас. Но ученицы её по-прежнему обожали, хотя она вела себя достаточно сдержанно.
С Ингой связан и следующий эпизод моих воспоминаний.
Однажды я попыталась показать Инге свои стихи. Иногда, впрочем, в этой тетради попадались и записи в прозе. Иногда мелькали как будто отрывки ненаписанных книг с необычными героями и захватывающими приключениями. Но больше всего в тетрадке было стихов. Мне нестерпимо хотелось показать их кому-то, услышать похвалу, найти понимание. Про себя я говорила, что хочу услышать чужое мнение для того, чтобы что-то исправить и потом писать лучше. Это было неправдой, хотя я этого не осознавала. Мне не нужно было никакое мнение, кроме одобрительного. Я ничего не хотела исправлять. Я хотела получить признание и похвалу, хотя бы и таким способом. Конечно, о том, чтобы показывать свои литературные опыты родителям не могло быть и речи.
Я не могла говорить о них и с моими, так называемыми, подругами — Милой и Сарой. Однажды я попыталась показать тетрадь Эстер Келлер и сначала даже вызвала её интерес. Но Эстер, по обыкновению, была тогда под кокаином, и этап заинтересованности тут же сменился у неё этапом агрессии. Я тогда едва унесла ноги, а моя бедная тетрадка летела мне вслед. На следующий день Эстер не вспомнила о моих стихах, и, наверное, это к лучшему.
Ингрид, видимо помня прошлые обиды, а может быть, просто из-за занятости отказалась рассматривать мои робкие стихотворные попытки. Для меня это было огромным ударом. Конечно, что я могла ожидать после случая с кражей портрета из её портфеля и прочих моих «художеств»? Но, как ни странно, я надеялась, что Инга не только найдёт время почитать мои записки, но и по-настоящему простит меня и изменит своё отношение ко мне. Этого не случилось, что уязвило меня. Правда потом Инга заболела и даже пару недель не ходила в гимназию. Поговаривали, что она уехала в Швейцарию на лечение. Я уговаривала себя, что учительница, которую я, несмотря ни на что, уважала гораздо больше всех остальных, и даже в какой-то степени любила, отнеслась к моим сочинениям с таким пренебрежением просто из-за болезни. Но иногда на меня накатывала дикая злоба на Ингу. Я ей доверилась, я была готова открыть ей самое сокровенное, а она!
Не захотела… Ну и не надо! Всё равно я знала, что пишу сочинения намного лучше всех в классе. Чаще всего, я получала за них высший балл. Но в тот день всё получилось не так, как обычно.
