У нас по расписанию как раз был немецкий. Инга только что проверила наши сочинения и теперь бегло комментировала каждую работу.
— Манджукич… Хорошо, но у вас проблемы с пунктуацией — запятые расставлены неверно. Мильке, вы написали слишком косноязычно. Я разочарована. Кауффельдт… К вам претензий нет. Зигель, у вас будто рука не поспевает за мыслями. Слишком сумбурно, не хватает связности. Кюрст… — Инга замолкла и пристально посмотрела на Марен, — ваше сочинение лучшее. Думаю, мы повесим его в рамку. Сохраните, пожалуйста.
Марен чуть не заплясала на своём месте, а я почувствовала жгучую обиду. «Как это так? Моего врага возведут на пьедестал? Неужели я хуже этой пигалицы? А главное в чём?! В сочинении — в том, что я делаю лучше всех! И Инга вполне могла бы в этом убедиться, если бы не поленилась прочитать мою тетрадь, которую я ей давала! А теперь эта курица Марен, видишь ли, лучшая!»
«Ну, я тебе устрою праздник»! — зло думала я, вспоминая, как она отравляла всю мою жизнь на пару с Хильдой Майер. Не время ли поменяться нам местами? Тут-то я и вспомнила простую, но дикую мысль о том, что реветь должны другие, а мне нет смысла играть святую невинность, если я всё равно буду виноватой.
Но в этот раз я позабочусь о том, чтобы виноватой была точно не я. Моим преимуществом было то, что никто не понимал, насколько для меня было обидно сочинение Марен в рамочке, украшавшее теперь стену нашего класса. В то время я уже ко всем урокам относилась спустя рукава, но то, что именно за сочинение похвалили не меня, а другую, было для меня чрезвычайно обидно.
В нашей гимназии обязанностью дежурных была покупка различных мелочей, которые могли понадобиться в классе. Дежурные приносили в класс вазочки для цветов, ветошь для мытья доски и спички для керосиновых ламп. В здании нашей гимназии было электричество, но работало оно не слишком хорошо, и керосиновые лампы стояли на учительском столе в каждом классе.
Дежурили по двое, те девочки, которые сидели за одной партой, продолжалось дежурство неделю, а потом переходило к следующей парте.
В тот день мы ждали посещения нашей гимназии попечителем учебного округа. В этом случае всех учениц собирали в актовом зале на показательную торжественную молитву. Фрау Вельзер никогда не упускала случая покрасоваться перед попечителем и похвастаться образцовым порядком и примерным поведением учениц. Знала бы старуха, что таится за этим внешне примерным поведением! Если бы она могла только представить, что не только я, которую учителя уже давно записали в неисправимые, но и такие тихони, как Марен Кюрст и Эстер Келлер, причастны к дракам, употреблению кокаина, травле и подлости…
Накануне торжественного дня наша классная дама фрау Гауптман в очередной раз провела с нами беседу о том, как нужно держаться перед попечителем, как вести себя на молитве и как отвечать на вопросы, если попечителю захочется индивидуально побеседовать с какой-нибудь из учениц. Всё это было нам уже знакомо, так как подобные посещения случались и раньше. Но именно на этом соблюдении заведённого раз и навсегда порядка строился мой план.
С утра в классе никого не будет. Ученицы, собравшись, дружно отправятся в актовый зал на молитву. Вещи они оставят в классе. Марен Кюрст в эту неделю дежурная, а значит, у неё в вещах наверняка будут спички и ветошь. Вряд ли она успеет их сразу выложить. А в этот день вторым уроком у нас математика, с которой у Марен уже давно явные проблемы, и Бекермайер обещал контрольную. Если воспользоваться всем этим…
Возвращаясь домой вместе с Сарой и Милой Гранчар, я, как бы между прочим, завела разговор о завтрашней контрольной. И о том, что Марен на неё лучше не ходить, сказавшись больной, или придумать что-то такое, чтобы контрольная не состоялась, так как математик в прошлый раз сказал, что знания математики у неё почти нулевые.
Сара и Мила, у которых положение было не лучше, отнеслись к моим словам равнодушно, но я очень надеялась, что они меня услышали и запомнили мои слова.
С утра, когда почти все девочки собрались в классе, я демонстративно заглянула в дверь и крикнула:
— Все классы уже спускаются в актовый зал, надо поторопиться!
Выглядело это так, как будто меня послал кто-то из учителей, и одноклассницы толпой устремились к дверям, из-за чего у дверей возникла даже некоторая потасовка, а я побежала вперёд, но, завернув за угол коридора, не последовала вниз по лестнице, а забежала в ближайший туалет.
Я знала, что внизу в коридорах первого этажа ещё толпятся младшие классы со своими классными дамами, заходить в зал, прежде всего, будут они, а наш класс окажется в общей толпе, и вспомнить, кто на месте, а кого нет, потом будет сложно. А вот то, что я побежала вниз первая, наверняка запомнили многие.
Дождавшись, когда топот одноклассниц стих, я выскочила из туалета и побежала обратно в класс.
Я бросилась к третьей парте в среднем ряду, за которой сидела Марен и начала копаться в её сумке. Так, вот и спички. На случай, если Марен забудет принести спички, у меня были свои, но они не понадобились. Я вытащила комок ветоши, какие-то бумажки и тетрадь Марен по математике. Всё это я положила в парту и подожгла бумажный уголок.
Сначала огонь не хотел разгораться. Бумажка скрючилась, почернела и погасла. Тогда я вытащила ветошь и бумагу и положила сверху на парту. Маленький костёр ожил, яркие язычки пламени весело заплясали. В них было что-то завораживающее. Так бы и стояла, глядя на огонь, но надо было спешить. Я выскочила из класса и по чёрной лестнице спустилась на первый этаж. Успела я как раз вовремя. Наш класс как раз входил в широкие двери актового зала.
На молитве мне очень трудно было устоять на месте. Я переминалась с ноги на ногу, кусала губы и с трудом воспринимала окружающее. Перед моими глазами продолжали плясать яркие язычки огня. Я представляла себе, как они разрастаются, перескакивают с парты на пол, добираются до стены и охватывают рамочку с сочинением Марен Кюрст вместе со всеми дипломами и портретами, которые висят рядом.
Молитва продолжалась не более десяти минут, но она казалась мне бесконечной. Потом фрау Вельзер ещё что-то говорила о том, что мы все очень рады принимать у себя попечителя, а попечитель отвечал ей с масляной улыбкой о том, что и он рад побывать в этом образцовом учебном заведении… Мне казалось, что ещё немного, и я не выдержу. Закричу изо всех сил. Но как раз тут всё закончилось, и попечитель пошёл по рядам девочек. Иногда он останавливался и спрашивал у какой-нибудь ученицы, как её фамилия и довольна ли она обучением. В этом случае полагалось приседать, и, опустив глаза, отвечать:
— Благодарю Вас, очень довольна.
До меня попечитель, к счастью, не дошёл. Не знаю, смогла бы ли я ему что-то ответить. Начальница гимназии увела своего гостя в собственный кабинет пить чай, а мы пошли обратно на свой этаж. На лестнице девочки обсуждали наряд фрау Вельзер и неожиданно длительное общение попечителя с ученицами. Учителя ещё не было, поэтому мы не торопились.
Только Сара почуяла запах дыма, тотчас громко выругалась и поспешила к классу. Остальные ученицы уже спешили туда, я видела, как из-под двери валит дым. Стоило гренадерше открыть дверь, дым тотчас вырвался в коридор. Несколько одноклассниц влетело в кабинет и, схватив с подоконника лейку для полива цветов, залили горящую крышку парты. Огонь потух, но крики не смолкали. Вскоре на шум сбежалась вся школа.
Урон, нанесённый огнём, был не так уж велик, хотя дыма было очень много, и заниматься в пропахшем дымом помещении класса в тот день было невозможно. К моему сожалению, сгорели только вещи, разложенные мною на парте и внешняя поверхность парты. Огонь не успел перекинуться на пол, и всё остальное осталось целым.
Кто-то распахнул все окна, и в классе сразу стало очень холодно. Наша классная дама была почти в обмороке. Толку от неё никакого не было. Несколько старших учениц под руководством учителя ботаники отпаивали её в уголке успокаивающими каплями. Фройляйн Гауптманн была белой, как мел, и держалась за сердце.
Общую панику кое-как утихомирил Гельмут Бекермайер, который вскоре прибежал на крики с указкой в руке. Его чёрный сюртук развевался на бегу.
— Так, опять Зигель, — скорее сказал, чем спросил он.
— Нет, господин учитель, я здесь ни при чём, я была со всеми на молитве, — ответила я.
— Да, она была с нами, — раздалось несколько неуверенных голосов моих одноклассниц. В коридоре показалась донельзя встревоженная начальница гимназии. За ней, как привязанный, семенил попечитель учебного округа, неся впереди себя своё объёмистое брюхо.
— Что здесь происходит? — издали визгливо закричала фрау Вельзер.
Математик выступил вперёд.
— Ничего страшного, случайное возгорание от оставленной по недомыслию свечи, — твёрдо ответил он.
— Свечи? — недоумённо переспросил попечитель, глядя на окно, за которым был белый день.
— Да, свечи, — так же твёрдо продолжил математик, — в этом классе должен был быть урок физики, на котором ученицы должны были проводить опыт со свечой. По легкомыслию одна из учениц зажгла свечу и позабыла её загасить перед тем, как идти на молитву.
При этом он посмотрел на Сару, решив, видимо, что раз она таскает с собой зажигалку и, если верить слухам, курит, стало быть, нельзя исключать и её причастности. Манджукич инстинктивно сделала два шага назад, поёжившись от пристального взгляда математика.
— Какой ужас, — воскликнул попечитель, – по-женски всплеснув руками, — ведь мог случиться настоящий пожар.
— Несомненно, виновница происшествия будет наказана, — заверил математик.
— Я надеюсь, что не слишком строго, — пробормотал толстяк, — ведь девочка сделала это не со зла, а только по забывчивости.
— Да, конечно, — ответил серьёзно Бекермайер.
— Фройляйн Гауптманн, — начальница гимназии нашла глазами несчастную старую деву, стоящую в уголке в окружении старших учениц, — попрошу вас через час подойти в мой кабинет и объяснить, каким это образом во вверенном вашему попечению классе едва не случился пожар.
Когда попечитель и фрау Вельзер снова удалились в кабинет начальницы, учениц остальных классов разобрали учителя и увели заниматься, наш класс был собран в актовом зале.
Начальницы гимназии пока не было, видимо, она продолжала ублажать попечителя. Собрались только несколько свободных в тот момент от уроков учителей и наша бедная классная дама.
— А теперь, — сказал математик, — послушаем, что нам скажет Анна Зигель.
— Но я правда не имею отношения к пожару! — воскликнула я. Странно, но в тот момент я почти верила, что так оно и есть, поэтому голос мой звучал вполне убедительно.
— Надо обыскать её, — вдруг сказала Хильда Майер, — у неё должны быть спички.
Спички лежали в кармане моего передника, те спички, которые я взяла на всякий случай из дома. Коробку спичек из сумки Марен я оставила на её парте и она сгорела. Поэтому я решила идти в наступление и ни в коем случае не допустить, чтобы меня обыскивали.
— Все знают, что спички были у Марен Кюрст, сказала я, — и сгорела её парта, а не моя! И я знаю почему!
— Почему же? — вкрадчиво спросил математик.
— Потому что она до смерти боится контрольной по математике!
— Это неправда, — запротестовала Марен, — у меня есть спички, но я не устраивала пожара.
Она рылась в своей сумке в поисках спичек и не могла их найти.
— Это правда, ты боялась контрольной, — неожиданно пришла мне на помощь Мила Гранчар, которая до того смотрела на всё происходящее с отсутствующим видом.
— А не ты ли, ворона хорватская, устроила всё это? — вдруг бросил кто-то в адрес Сары.
— Ты в своём уме?! — окрысилась Манджукич. — С чего ты взяла?
— Ага, а кто курит тайком? Бросила папироску и не потушила. Так?
— Чем докажешь? — процедила сквозь зубы Сара, устремившись на обвинительницу с таким видом, что та предпочла скрыться за спиной математика, — я не курю — это раз, я бы пропахла гарью — это два! То, что я ношу зажигалку, не значит, что я собралась что-то или кого-то жечь!
Хорватка отбивалась уверенно и держалась твёрдо. Математик смешался и задумался.
Разбирательство продолжалось. Марен плакала и твердила, что не виновата. Мила спокойно и туповато утверждала обратное. Сара, на помощь которой я надеялась, помалкивала. Некоторые одноклассницы обвиняли меня, просто потому, что привыкли во всём, что случается в классе, обвинять именно меня. Вскоре к нам присоединилась начальница гимназии. Но доказательств против меня, как, впрочем, и против Марен, не было.
В этот день уроки в нашем классе полностью отменили. Когда мы все расходились домой, математик схватил меня за плечо своими худыми длинными пальцами, которые показались мне железными.
— Я ведь знаю, что это ты устроила пожар, — сказал он тихо, — и я позабочусь о том, чтобы тебя не было в нашей гимназии. Ты опасна и для себя и для окружающих.
Он резко отвернулся и зашагал вдоль коридора. А я стояла и смотрела, как развеваются полы его чёрного сюртука.
Из дневника Ингрид Лауэр:
1 марта 1905
Господи, что со мной происходит? Почему я ночами превращаюсь в пожарный рукав? Сравнивая, какой я была раньше и какой стала… Ужасно!
А может у меня просто пелена с глаз упала? Теперь-то я точно знаю, что эти «ангелочки» из «моего» класса — просто бандитки малолетние. Даже Симона связалась с Сарой. Эта поганка мне не просто неприятна, я давно уже питаю к ней живейшую антипатию — она всё время ворует, дня не проходит, чтобы она что-то не стащила. Что может быть общего у отличницы с воровкой?
Хотя вспоминая её отца… Может быть, Мисона совсем не такая уж овечка? Мне было четырнадцать, когда я зашла в ресторан Рихтера за чашечкой горячего шоколада. Я тогда чётко услышала в подсобке один разговор:
— Да, ты сделаешь это. Потому, что я сказал.
— Нет! Ты понимаешь, что он мне противен?! Я и без того терпела от него всякие домогательства и намёки! Нет, Рудольф, без меня!
— Эмма, ты меня без ножа режешь, — равнодушно отвечал Кауффельдт. — Я же тебе тоже даю шанс выбраться из той грязи, где мы с тобой жили с детства! Я лично хочу, чтобы моя дочь ни в чём не знала нужды. Но тебе всё равно, я мало того, что выхлопотал тебе место, а ты теперь воротишь нос? Нет уж, или ты выходишь за Рихтера замуж, или оставайся прислугой на всю жизнь! Я-то накоплю ещё денег, чтоб выкупить свою долю, но не жди от меня никаких милостей, ясно?
Потом я узнала, что это были Рудольф Кауффельдт и его сестра Эмма. Как я поняла, их затея удалась — Эмма не только вышла замуж за Рихтера, но и родила от него ребёнка.
— Ну не реви, Эмма! — прикрикнул он тогда. — Скоро он созреет для женитьбы. А чтобы внезапно не объявились какие-нибудь его внебрачные отпрыски, тебе придётся сыграть на опережение. Рихтер скоро в овощ превратится.
— Ага, а я ухаживай за ним?
— Найми сиделку, или если денег будет жаль, выполняй свои супружеские обязанности. Ты можешь, конечно, отказаться, но повторюсь: не жди потом от меня никаких подачек. Нужны деньги? Иди на паперти толкайся!
Вот тогда-то мне стало просто противно, что есть такие люди. Он готов был родную сестру на улицу выкинуть ради собственной выгоды. Вальтер был бесконечно прав насчёт таких людей. Почему же так надолго забыла всё это? Я ведь искренне считала семью Кауффельдт порядочными людьми. А может я просто прозрела…
— Манджукич… Хорошо, но у вас проблемы с пунктуацией — запятые расставлены неверно. Мильке, вы написали слишком косноязычно. Я разочарована. Кауффельдт… К вам претензий нет. Зигель, у вас будто рука не поспевает за мыслями. Слишком сумбурно, не хватает связности. Кюрст… — Инга замолкла и пристально посмотрела на Марен, — ваше сочинение лучшее. Думаю, мы повесим его в рамку. Сохраните, пожалуйста.
Марен чуть не заплясала на своём месте, а я почувствовала жгучую обиду. «Как это так? Моего врага возведут на пьедестал? Неужели я хуже этой пигалицы? А главное в чём?! В сочинении — в том, что я делаю лучше всех! И Инга вполне могла бы в этом убедиться, если бы не поленилась прочитать мою тетрадь, которую я ей давала! А теперь эта курица Марен, видишь ли, лучшая!»
«Ну, я тебе устрою праздник»! — зло думала я, вспоминая, как она отравляла всю мою жизнь на пару с Хильдой Майер. Не время ли поменяться нам местами? Тут-то я и вспомнила простую, но дикую мысль о том, что реветь должны другие, а мне нет смысла играть святую невинность, если я всё равно буду виноватой.
Но в этот раз я позабочусь о том, чтобы виноватой была точно не я. Моим преимуществом было то, что никто не понимал, насколько для меня было обидно сочинение Марен в рамочке, украшавшее теперь стену нашего класса. В то время я уже ко всем урокам относилась спустя рукава, но то, что именно за сочинение похвалили не меня, а другую, было для меня чрезвычайно обидно.
В нашей гимназии обязанностью дежурных была покупка различных мелочей, которые могли понадобиться в классе. Дежурные приносили в класс вазочки для цветов, ветошь для мытья доски и спички для керосиновых ламп. В здании нашей гимназии было электричество, но работало оно не слишком хорошо, и керосиновые лампы стояли на учительском столе в каждом классе.
Дежурили по двое, те девочки, которые сидели за одной партой, продолжалось дежурство неделю, а потом переходило к следующей парте.
В тот день мы ждали посещения нашей гимназии попечителем учебного округа. В этом случае всех учениц собирали в актовом зале на показательную торжественную молитву. Фрау Вельзер никогда не упускала случая покрасоваться перед попечителем и похвастаться образцовым порядком и примерным поведением учениц. Знала бы старуха, что таится за этим внешне примерным поведением! Если бы она могла только представить, что не только я, которую учителя уже давно записали в неисправимые, но и такие тихони, как Марен Кюрст и Эстер Келлер, причастны к дракам, употреблению кокаина, травле и подлости…
Накануне торжественного дня наша классная дама фрау Гауптман в очередной раз провела с нами беседу о том, как нужно держаться перед попечителем, как вести себя на молитве и как отвечать на вопросы, если попечителю захочется индивидуально побеседовать с какой-нибудь из учениц. Всё это было нам уже знакомо, так как подобные посещения случались и раньше. Но именно на этом соблюдении заведённого раз и навсегда порядка строился мой план.
С утра в классе никого не будет. Ученицы, собравшись, дружно отправятся в актовый зал на молитву. Вещи они оставят в классе. Марен Кюрст в эту неделю дежурная, а значит, у неё в вещах наверняка будут спички и ветошь. Вряд ли она успеет их сразу выложить. А в этот день вторым уроком у нас математика, с которой у Марен уже давно явные проблемы, и Бекермайер обещал контрольную. Если воспользоваться всем этим…
Возвращаясь домой вместе с Сарой и Милой Гранчар, я, как бы между прочим, завела разговор о завтрашней контрольной. И о том, что Марен на неё лучше не ходить, сказавшись больной, или придумать что-то такое, чтобы контрольная не состоялась, так как математик в прошлый раз сказал, что знания математики у неё почти нулевые.
Сара и Мила, у которых положение было не лучше, отнеслись к моим словам равнодушно, но я очень надеялась, что они меня услышали и запомнили мои слова.
С утра, когда почти все девочки собрались в классе, я демонстративно заглянула в дверь и крикнула:
— Все классы уже спускаются в актовый зал, надо поторопиться!
Выглядело это так, как будто меня послал кто-то из учителей, и одноклассницы толпой устремились к дверям, из-за чего у дверей возникла даже некоторая потасовка, а я побежала вперёд, но, завернув за угол коридора, не последовала вниз по лестнице, а забежала в ближайший туалет.
Я знала, что внизу в коридорах первого этажа ещё толпятся младшие классы со своими классными дамами, заходить в зал, прежде всего, будут они, а наш класс окажется в общей толпе, и вспомнить, кто на месте, а кого нет, потом будет сложно. А вот то, что я побежала вниз первая, наверняка запомнили многие.
Дождавшись, когда топот одноклассниц стих, я выскочила из туалета и побежала обратно в класс.
Я бросилась к третьей парте в среднем ряду, за которой сидела Марен и начала копаться в её сумке. Так, вот и спички. На случай, если Марен забудет принести спички, у меня были свои, но они не понадобились. Я вытащила комок ветоши, какие-то бумажки и тетрадь Марен по математике. Всё это я положила в парту и подожгла бумажный уголок.
Сначала огонь не хотел разгораться. Бумажка скрючилась, почернела и погасла. Тогда я вытащила ветошь и бумагу и положила сверху на парту. Маленький костёр ожил, яркие язычки пламени весело заплясали. В них было что-то завораживающее. Так бы и стояла, глядя на огонь, но надо было спешить. Я выскочила из класса и по чёрной лестнице спустилась на первый этаж. Успела я как раз вовремя. Наш класс как раз входил в широкие двери актового зала.
На молитве мне очень трудно было устоять на месте. Я переминалась с ноги на ногу, кусала губы и с трудом воспринимала окружающее. Перед моими глазами продолжали плясать яркие язычки огня. Я представляла себе, как они разрастаются, перескакивают с парты на пол, добираются до стены и охватывают рамочку с сочинением Марен Кюрст вместе со всеми дипломами и портретами, которые висят рядом.
Молитва продолжалась не более десяти минут, но она казалась мне бесконечной. Потом фрау Вельзер ещё что-то говорила о том, что мы все очень рады принимать у себя попечителя, а попечитель отвечал ей с масляной улыбкой о том, что и он рад побывать в этом образцовом учебном заведении… Мне казалось, что ещё немного, и я не выдержу. Закричу изо всех сил. Но как раз тут всё закончилось, и попечитель пошёл по рядам девочек. Иногда он останавливался и спрашивал у какой-нибудь ученицы, как её фамилия и довольна ли она обучением. В этом случае полагалось приседать, и, опустив глаза, отвечать:
— Благодарю Вас, очень довольна.
До меня попечитель, к счастью, не дошёл. Не знаю, смогла бы ли я ему что-то ответить. Начальница гимназии увела своего гостя в собственный кабинет пить чай, а мы пошли обратно на свой этаж. На лестнице девочки обсуждали наряд фрау Вельзер и неожиданно длительное общение попечителя с ученицами. Учителя ещё не было, поэтому мы не торопились.
Только Сара почуяла запах дыма, тотчас громко выругалась и поспешила к классу. Остальные ученицы уже спешили туда, я видела, как из-под двери валит дым. Стоило гренадерше открыть дверь, дым тотчас вырвался в коридор. Несколько одноклассниц влетело в кабинет и, схватив с подоконника лейку для полива цветов, залили горящую крышку парты. Огонь потух, но крики не смолкали. Вскоре на шум сбежалась вся школа.
Урон, нанесённый огнём, был не так уж велик, хотя дыма было очень много, и заниматься в пропахшем дымом помещении класса в тот день было невозможно. К моему сожалению, сгорели только вещи, разложенные мною на парте и внешняя поверхность парты. Огонь не успел перекинуться на пол, и всё остальное осталось целым.
Кто-то распахнул все окна, и в классе сразу стало очень холодно. Наша классная дама была почти в обмороке. Толку от неё никакого не было. Несколько старших учениц под руководством учителя ботаники отпаивали её в уголке успокаивающими каплями. Фройляйн Гауптманн была белой, как мел, и держалась за сердце.
Общую панику кое-как утихомирил Гельмут Бекермайер, который вскоре прибежал на крики с указкой в руке. Его чёрный сюртук развевался на бегу.
— Так, опять Зигель, — скорее сказал, чем спросил он.
— Нет, господин учитель, я здесь ни при чём, я была со всеми на молитве, — ответила я.
— Да, она была с нами, — раздалось несколько неуверенных голосов моих одноклассниц. В коридоре показалась донельзя встревоженная начальница гимназии. За ней, как привязанный, семенил попечитель учебного округа, неся впереди себя своё объёмистое брюхо.
— Что здесь происходит? — издали визгливо закричала фрау Вельзер.
Математик выступил вперёд.
— Ничего страшного, случайное возгорание от оставленной по недомыслию свечи, — твёрдо ответил он.
— Свечи? — недоумённо переспросил попечитель, глядя на окно, за которым был белый день.
— Да, свечи, — так же твёрдо продолжил математик, — в этом классе должен был быть урок физики, на котором ученицы должны были проводить опыт со свечой. По легкомыслию одна из учениц зажгла свечу и позабыла её загасить перед тем, как идти на молитву.
При этом он посмотрел на Сару, решив, видимо, что раз она таскает с собой зажигалку и, если верить слухам, курит, стало быть, нельзя исключать и её причастности. Манджукич инстинктивно сделала два шага назад, поёжившись от пристального взгляда математика.
— Какой ужас, — воскликнул попечитель, – по-женски всплеснув руками, — ведь мог случиться настоящий пожар.
— Несомненно, виновница происшествия будет наказана, — заверил математик.
— Я надеюсь, что не слишком строго, — пробормотал толстяк, — ведь девочка сделала это не со зла, а только по забывчивости.
— Да, конечно, — ответил серьёзно Бекермайер.
— Фройляйн Гауптманн, — начальница гимназии нашла глазами несчастную старую деву, стоящую в уголке в окружении старших учениц, — попрошу вас через час подойти в мой кабинет и объяснить, каким это образом во вверенном вашему попечению классе едва не случился пожар.
Когда попечитель и фрау Вельзер снова удалились в кабинет начальницы, учениц остальных классов разобрали учителя и увели заниматься, наш класс был собран в актовом зале.
Начальницы гимназии пока не было, видимо, она продолжала ублажать попечителя. Собрались только несколько свободных в тот момент от уроков учителей и наша бедная классная дама.
— А теперь, — сказал математик, — послушаем, что нам скажет Анна Зигель.
— Но я правда не имею отношения к пожару! — воскликнула я. Странно, но в тот момент я почти верила, что так оно и есть, поэтому голос мой звучал вполне убедительно.
— Надо обыскать её, — вдруг сказала Хильда Майер, — у неё должны быть спички.
Спички лежали в кармане моего передника, те спички, которые я взяла на всякий случай из дома. Коробку спичек из сумки Марен я оставила на её парте и она сгорела. Поэтому я решила идти в наступление и ни в коем случае не допустить, чтобы меня обыскивали.
— Все знают, что спички были у Марен Кюрст, сказала я, — и сгорела её парта, а не моя! И я знаю почему!
— Почему же? — вкрадчиво спросил математик.
— Потому что она до смерти боится контрольной по математике!
— Это неправда, — запротестовала Марен, — у меня есть спички, но я не устраивала пожара.
Она рылась в своей сумке в поисках спичек и не могла их найти.
— Это правда, ты боялась контрольной, — неожиданно пришла мне на помощь Мила Гранчар, которая до того смотрела на всё происходящее с отсутствующим видом.
— А не ты ли, ворона хорватская, устроила всё это? — вдруг бросил кто-то в адрес Сары.
— Ты в своём уме?! — окрысилась Манджукич. — С чего ты взяла?
— Ага, а кто курит тайком? Бросила папироску и не потушила. Так?
— Чем докажешь? — процедила сквозь зубы Сара, устремившись на обвинительницу с таким видом, что та предпочла скрыться за спиной математика, — я не курю — это раз, я бы пропахла гарью — это два! То, что я ношу зажигалку, не значит, что я собралась что-то или кого-то жечь!
Хорватка отбивалась уверенно и держалась твёрдо. Математик смешался и задумался.
Разбирательство продолжалось. Марен плакала и твердила, что не виновата. Мила спокойно и туповато утверждала обратное. Сара, на помощь которой я надеялась, помалкивала. Некоторые одноклассницы обвиняли меня, просто потому, что привыкли во всём, что случается в классе, обвинять именно меня. Вскоре к нам присоединилась начальница гимназии. Но доказательств против меня, как, впрочем, и против Марен, не было.
В этот день уроки в нашем классе полностью отменили. Когда мы все расходились домой, математик схватил меня за плечо своими худыми длинными пальцами, которые показались мне железными.
— Я ведь знаю, что это ты устроила пожар, — сказал он тихо, — и я позабочусь о том, чтобы тебя не было в нашей гимназии. Ты опасна и для себя и для окружающих.
Он резко отвернулся и зашагал вдоль коридора. А я стояла и смотрела, как развеваются полы его чёрного сюртука.
Из дневника Ингрид Лауэр:
1 марта 1905
Господи, что со мной происходит? Почему я ночами превращаюсь в пожарный рукав? Сравнивая, какой я была раньше и какой стала… Ужасно!
А может у меня просто пелена с глаз упала? Теперь-то я точно знаю, что эти «ангелочки» из «моего» класса — просто бандитки малолетние. Даже Симона связалась с Сарой. Эта поганка мне не просто неприятна, я давно уже питаю к ней живейшую антипатию — она всё время ворует, дня не проходит, чтобы она что-то не стащила. Что может быть общего у отличницы с воровкой?
Хотя вспоминая её отца… Может быть, Мисона совсем не такая уж овечка? Мне было четырнадцать, когда я зашла в ресторан Рихтера за чашечкой горячего шоколада. Я тогда чётко услышала в подсобке один разговор:
— Да, ты сделаешь это. Потому, что я сказал.
— Нет! Ты понимаешь, что он мне противен?! Я и без того терпела от него всякие домогательства и намёки! Нет, Рудольф, без меня!
— Эмма, ты меня без ножа режешь, — равнодушно отвечал Кауффельдт. — Я же тебе тоже даю шанс выбраться из той грязи, где мы с тобой жили с детства! Я лично хочу, чтобы моя дочь ни в чём не знала нужды. Но тебе всё равно, я мало того, что выхлопотал тебе место, а ты теперь воротишь нос? Нет уж, или ты выходишь за Рихтера замуж, или оставайся прислугой на всю жизнь! Я-то накоплю ещё денег, чтоб выкупить свою долю, но не жди от меня никаких милостей, ясно?
Потом я узнала, что это были Рудольф Кауффельдт и его сестра Эмма. Как я поняла, их затея удалась — Эмма не только вышла замуж за Рихтера, но и родила от него ребёнка.
— Ну не реви, Эмма! — прикрикнул он тогда. — Скоро он созреет для женитьбы. А чтобы внезапно не объявились какие-нибудь его внебрачные отпрыски, тебе придётся сыграть на опережение. Рихтер скоро в овощ превратится.
— Ага, а я ухаживай за ним?
— Найми сиделку, или если денег будет жаль, выполняй свои супружеские обязанности. Ты можешь, конечно, отказаться, но повторюсь: не жди потом от меня никаких подачек. Нужны деньги? Иди на паперти толкайся!
Вот тогда-то мне стало просто противно, что есть такие люди. Он готов был родную сестру на улицу выкинуть ради собственной выгоды. Вальтер был бесконечно прав насчёт таких людей. Почему же так надолго забыла всё это? Я ведь искренне считала семью Кауффельдт порядочными людьми. А может я просто прозрела…
