Как только я повесил трубку на рычаг, Кляйн буквально вскочил.
— Господин инспектор, так значит…
— Да, Зигель и есть убийца, — сухо перебил я.
Толстяк мгновенно побледнел:
— Это очень серьёзные обвинения! Вы уверены?
Больше всего в этом деле Кляйн опасался осечки. Пожалуй, это самое громкое дело в моей практике. По сравнению с этим злосчастным пожаром, бледно выглядят даже «ночные твари», дважды наведывавшиеся к нам в город. Пресса щедро поливала полицию желчью, но надо признаться, за дело. Я в те дни отсутствовал в городе, и само дело, по которому осудили какого-то несчастного дурака, прошло мимо меня. Зато потом мне пришлось чуть ли не с боем отстаивать целесообразность пересмотра дела о краже в доме Лейзерманов.
— Абсолютно, — всё так же сухо ответил я.
Кляйн задумался, но потом, точно сам удивляясь своей решительности, сказал:
— Простите, инспектор, но у вас нет улик против Зигель.
— Я уже перечислял, — настаивал я, в душе осознавая, что мои доводы не выглядят весомыми, и в суде такие, с позволения сказать, улики, учтены не будут и дело с треском провалится.
— Улики косвенные, — парировал Кляйн, — и легко опровергаются. То, что она шатенка и носит обувь сорокового размера, ничего не доказывает. А нервничала… Ну так много у кого есть скелеты в шкафу. А вот по поводу отметин на ладони и на пальце я вот так ничего не скажу. Вполне возможно, что и от нагана… Хотя она, кажется, говорила, что открывала застрявшую створку окна?
Контраргументы Кляйна выглядели вполне логичными, хотя и не столь убедительными, как если бы на его месте был Марк. Мой брат был достаточно известным адвокатом, и иногда я с ним устраивал полемику относительно верности моих теорий. Марк из тех, кто становится для следователей строгим экзаменатором, не прощающим оплошностей. По сути, адвокат экзаменует следователя на соответствие своей должности. Теперь Марк жил в Вене, и побеседовать с ним пока не представлялось возможным.
— Да, — с некоторым разочарованием ответил я, — доказательная база пока что сырая. С таким набором много не навоюешь. Кстати, что забыл сказать: нам нужен химик. Школьница не сможет в одиночку сделать взрывчатку. Надо отработать связи Зигель и выяснить, кто из её знакомых обладал познаниями в химии.
— Чуть теплее, — кивнул Кляйн, — и всё-таки, мне кажется, вы поторопились.
— Кажется — крестись, — с усмешкой ответил я, сев обратно за стол.
Впереди было самое сложное: оперативное совещание, на котором мне придётся с боем доказывать свою правоту коллегам и начальству. Моя уверенность слегка пошатнулась. Не взял ли я грех на душу, сходу обвинив Анну Зигель в убийстве? Моё внутреннее напряжение с каждой минутой нарастало, подобно снежному кому. Цена ошибки будет слишком высока.
Если кто-то думает, что инициировать арест человека, особенно несовершеннолетней девушки, очень легко, то он глубоко ошибается. На составление этого документа и продвижение его по инстанциям обычно уходит несколько дней.
В некоторых бесспорных случаях обычный процесс ускоряется. Но в том-то и дело, что случай казался бесспорным только мне, а инспектор округа, как и другое начальство, разделяли мнение Кляйна, считая улики косвенными.
Я очень нервничал. Буквально кожей чувствуя, что Анна вот-вот покинет Инсбрук. Наконец, всё было готово. У меня на столе лежал подписанный ордер на арест. И в это время раздался стук в дверь.
– Войдите, – сказал я, не отрываясь от бумаг.
Передо мной стоял человек несколько диковатого вида. Высокий, с растрёпанной шевелюрой, в добротном, но измятом клетчатом пальто.
– Представьтесь, пожалуйста, – обратился я к нему, так как посетитель молча стоял, не торопясь называть своё имя.
– Инженер Филипп Гранчар, – тихо и медленно произнёс он. Затем глаза его сверкнули, он высоко поднял подбородок и вскрикнул: – У меня пропала дочь! Найдите её!
За всё время, прошедшее после пожара, во время допроса свидетелей и изучения списков злополучного восьмого класса и бесед с Анной Зигель и её матерью я на все сто был уверен в непричастности к преступлению Милицы Гранчар. Просто в силу её физического отсутствия в Инсбруке.
Глядя на характеристику, составленную этой ученице классной дамой два года назад, я понимал, что девушка с такими, мягко говоря, особенностями психики запросто может быть замешана в преступлении. Многие свидетели называли её откровенно ненормальной. Но ведь её и в городе не было!
Теперь я задумался – а не было ли?
– Садитесь, – предложил я Филиппу, – садитесь, и расскажите всё подробно!
Инженер ещё раз дико оглянулся, у меня мелькнула мысль, а здоров ли он сам? Ходили слухи, что он также страдает душевной болезнью, может быть, просто очень много пьёт.
От взволнованного отца Милицы я услышал следующее:
За два дня перед пожаром инженер получил телеграмму от своей двоюродной тётки из Далмации. В телеграмме сообщалось, что Мила Гранчар ушла прогуляться перед сном, и в дом родственников не вернулась.
Они пытались найти её, сначала самостоятельно, затем с помощью местной полиции. Никаких следов девушки никто не обнаружил.
– Скажите, пожалуйста, – обратился я к инженеру, – какой размер обуви носит ваша дочь?
Филипп вылупился на меня в изумлении, потом вскочил и закричал с жаром:
– Что вы спрашиваете? Какой размер, какая обувь? Ищите её, её похитили! С тех пор, как она пропала, уже несколько раз прошли дожди! Вы не найдёте её по следам ботинок!
– Успокойтесь, сядьте, – я постарался говорить как можно мягче, – поверьте, у полиции есть свои методы, с помощью которых мы ищем людей. Размер обуви в данном случае очень важен.
– Я не знаю, – пробормотал несчастный отец, – понимаете, мы небогаты. Обычно обувь для Милы нам присылали родственники. Я никогда не интересовался размером.
– Осталась ли какая-нибудь обувь Милы в вашем доме? – спросил я.
– Да, конечно… – пробормотал он, глядя на меня с недоверием. Видимо, он явно не понимал, причём тут обувь и её размер.
Я выглянул в коридор, позвал дежурного и попросил его следовать за инженером в его дом с целью изъятия под расписку ботинок Милицы Гранчар, которые она носила перед отъездом в Далмацию.
Когда они вышли, я посмотрел на ордер на арест Анны Зигель, который продолжал лежать на моём столе.
А так ли прав я был в отношении Анны? Не был ли я слишком самонадеян?
У этой ученицы наверняка были причины расправиться с одноклассниками и начальницей гимназии. Но жестокое убийство девочек и неизвестного мужчины в умывальной комнате с самого начала казалось мне чрезмерным. Подобная жестокость характерна, скорее, для больного рассудка, чем для обычной, хотя и затравленной одноклассницами школьницы. Человек с больным рассудком в данной истории – без сомнения, Милица Гранчар.
Вернулся дежурный. Он принёс небрежно завёрнутые в бумагу стоптанные ботинки. Я осмотрел их. 37, самое большее. Однако заявление инженера уже поколебало мою уверенность. И я отложил арест Анны Зигель, о чём потом жалел две недели подряд.
На поиски Милы тут же была отправлена группа полицейских во главе с инспектором Кляйном. Мне показалось, что мой молодой коллега даже обрадовался новому заданию, так как не хотел заниматься пожаром в женской гимназии. Его сомнения по поводу моей правоты косвенно подтверждались. И это его радовало. Тешило самолюбие.
– Подумайте! – уверял он меня, – следы – это очень слабая улика. К тому же, вы видите, что здесь принято среди родителей подрастающих девочек отдавать неимущим обувь, из которой дочери выросли. Иногда ботинки покупаются «на вырост». К тому же, сороковой размер вполне мог быть и у мужчины, случайно или намеренно проникнувшего в гимназию.
Я задумался. С самых первых лет моей работы (хотя это, может быть, и не одобрило бы моё начальство) в своих выводах я руководствовался именно косвенными уликами, точнее, тем, как они сочетались между собой. Улики же прямые очень часто бывали подложными, ошибочными, их ясность могла сослужить плохую службу.
В пользу Анны говорило только то, что при разговоре со мной она не проявляла явных признаков душевного заболевания. Девушка, несомненно, была странной, ей было, что скрывать, но я не мог себе представить, чтобы она могла взять в руки нож и хладнокровно тыкать им в живот ребёнку. Милицу я никогда не видел. И желание увидеть её возрастало с каждым часом.
В тот день, ошарашенный появлением инженера Филиппа Гранчара, я чуть было не забыл про допрос Анны. Многократно усилившийся шум голосов в коридоре участка напомнил мне о том, что это, видимо, идёт Анна. Большинство родителей пострадавших учениц, которые постоянно пытались прорваться ко мне, требуя ареста виновного в пожаре, считали виноватой именно её. Пройти сквозь их строй Анне будет непросто. Особенно усердствовала мать Эстер Келлер – актриса драматического театра. Каждый день после пожара она врывалась ко мне в кабинет и устраивала истерики по всем правилам театрального жанра: лила слёзы, падала в обморок, требовала нашатырь, воду, а когда их приносили, демонстративно от них отказывалась.
Справедливо будет заметить, что её дочь пострадала наиболее сильно и находилась между жизнью и смертью. Но вместо того, чтобы проводить время у постели дочери, эта бабёнка ежедневно устраивала показательные выступления в полицейском участке.
Когда Анна появилась на пороге в сопровождении своего отца, вид у неё был несколько взъерошенный. Шляпка съехала на одно ухо, две пуговицы на пальто были расстёгнуты.
Йозеф Зигель выглядел крайне возмущённым.
– Что происходит? – напустился он на меня, – чем провинилась моя дочь? Тем, что осталась жива? Почему вы не ищете настоящего убийцу? А вместо этого второй раз устраиваете допрос моей дочери! Как будто бы случившееся не стало для неё, так же, как и для всех остальных, сильнейшим ударом! Если Вы не объясните своего поведения, я буду жаловаться вашему начальству!
Я посмотрел на них и сухо сказал:
– Это не рядовое убийство, а случай чудовищной жестокости, о котором пишут все газеты страны. Погублено множество совсем молодых жизней. Я надеюсь, что все мы понимаем, насколько важно сейчас не упустить ни малейшей детали случившегося. Ваша дочь училась в классе с пострадавшими, а возможно, и с убийцей. Поэтому мне так важно узнать всё, что она знает.
– Так вы считаете, что убийца – школьница?! – удивлению Йозефа не было предела. – Как это возможно, ведь они все ещё совсем дети!
Я не ответил и показал им на стулья, предусмотрительно поставленные так, чтобы свет падал на лица допрашиваемых.
Лицо Анны со вчерашнего дня ещё больше осунулось. Под глазами лежали тёмные круги. Я был уверен, что в эту ночь она не сомкнула глаз. Вполне возможно, обладая недюжинным умом, она проиграла всю ситуацию в уме и подготовилась ко всем вопросам, которые, по её мнению, я смогу ей задать. Не знала она одного – прихода в это утро в полицейский участок Филиппа Гранчара. Поэтому первый вопрос, который был ей задан, был воспринят с лёгким удивлением:
– Скажите, дорогая фройляйн, дружили ли вы с Милицей Гранчар?
Анна помолчала, видимо, соображая, к чему задаётся такой вопрос.
Потом ответила очень тихо:
– Не могу сказать, чтобы мы дружили. К сожалению, Мила часто бывает не в себе. Иногда она вообще не соображает, что делает. Несчастная девочка.
Вздохнув, Анна продолжила:
– Её можно только пожалеть. Я совсем не держу на неё зла за то, что она когда-то в первом классе заразила меня вшами, и именно из-за этого началась вся травля. Ведь мне пришлось почти налысо остричь волосы!
Но я не сержусь на неё, ведь она наверняка больна!.. Да и отец у неё странный…
Йозеф Зигель нетерпеливо прервал дочь:
– Неужели об этом подозрительном семействе вам не у кого больше спросить, только у моей дочери? Это ради этих вопросов вы вызвали нас сегодня и подвергали дополнительному душевному потрясению? Только послушайте, что творится в коридоре!
В коридоре действительно было шумно. Слышались вскрикивания, плач, проклятья, без труда я узнал голос мамаши Келлер. Трудно сегодня приходится дежурному. Удержать эту толпу требует больших усилий. Ещё я подумал, что надо бы послать полицейского для сопровождения Анны и её отца домой, иначе разъярённая толпа может начать бросать им вслед камни, или сделает что-нибудь похуже, а в мои планы это не входило.
– А как вы думаете, фройляйн? – спросил я, – сильно ли переживала Мила Гранчар по поводу своего ущемлённого положения в классе? Ведь согласитесь, то, как к ней относились одноклассницы, просто возмутительно!
Анна смотрела на меня исподлобья:
– Я не знаю, что там она переживала, а что – нет. Если вы намекаете на то, что это Мила устроила пожар – так я вам напомню, что такое невозможно – Мила сейчас в Далмации.
– А если бы она была не в Далмации? – улыбнулся я.
Анна никак не могла понять, что у меня на уме. Она шла сюда, готовясь к совсем другим вопросам. Я видел на её лице смятение и работу мысли и ещё раз убедился в том, что Анна обладает недюжинными умственными способностями.
Стараясь не говорить ничего прямо, она давала мне понять, что Мила вполне может быть таинственным преступником.
– Я думаю, что у Милы было достаточно причин ненавидеть всех вокруг, – медленно проговорила Анна, – ведь она получала тычки и насмешки с самого первого класса! К тому же, ей доставалось не только из-за неё самой, но и из-за её отца. Вы ведь знаете, он сильно пьёт и тоже, как и его дочь, настоящий сумасшедший!
Йозеф Зигель положил руку на рукав дочери и успокаивающе сказал:
– Не стоит так говорить, детка. Решать, кто сумасшедший, а кто нет, может только врач.
– Да, я понимаю, – Анна опустила глаза, – но всё-таки он бывает таким странным…
– Я не думаю, что это он совершил такое страшное преступление, чтобы отомстить за свою дочь, – всё так же, опустив глаза, проговорила Анна.
Но внезапно я увидел быстрый острый взгляд, направленный в мою сторону. Взглянула – и снова уставилась в пол.
Бросила наживку и проверяет, заглочу ли я её, понял я, и любезно ей ответил:
– Я знаю это. Так как на месте преступления найдены следы обуви сорокового размера. У Филиппа Гранчара сорок третий.
И если девушка может надеть ботинки на два-три размера больше, натолкав в носки, например, бумаги, то человек, который постоянно носит сорок третий, никак не втиснет ногу в сороковой.
Анна смело вскинула голову и с вызовом сказала:
– Ну, у меня сороковой, Вы что, хотите сказать, что это я всех убила?
– Перестань болтать глупости! – вмешался Йозеф Зигель. – Это всё, что вы хотели узнать у нас, инспектор?
– Да, почти всё, – ответил я, – остались лишь небольшие детали. Переписывались ли вы с Милой Гранчар во время её отдыха у её родственников в городе Меткович?
– Да говорю же я вам! – раздражённо ответила Анна, – она была больная! Ненормальная! Могла устроить всё, что угодно! Выдумать какую-нибудь ерунду! Зачем бы мне было с ней переписываться…
Повторно обратила моё внимание на то, что Мила способна на всё, что угодно, – про себя заметил я.
– Хорошо-хорошо, – сказал я примиряюще, – а не знаете ли вы, может, она всё-таки кому-то писала из своих знакомых в Инсбруке.
– Мне это неизвестно! – ответила Анна почти грубо.
— Господин инспектор, так значит…
— Да, Зигель и есть убийца, — сухо перебил я.
Толстяк мгновенно побледнел:
— Это очень серьёзные обвинения! Вы уверены?
Больше всего в этом деле Кляйн опасался осечки. Пожалуй, это самое громкое дело в моей практике. По сравнению с этим злосчастным пожаром, бледно выглядят даже «ночные твари», дважды наведывавшиеся к нам в город. Пресса щедро поливала полицию желчью, но надо признаться, за дело. Я в те дни отсутствовал в городе, и само дело, по которому осудили какого-то несчастного дурака, прошло мимо меня. Зато потом мне пришлось чуть ли не с боем отстаивать целесообразность пересмотра дела о краже в доме Лейзерманов.
— Абсолютно, — всё так же сухо ответил я.
Кляйн задумался, но потом, точно сам удивляясь своей решительности, сказал:
— Простите, инспектор, но у вас нет улик против Зигель.
— Я уже перечислял, — настаивал я, в душе осознавая, что мои доводы не выглядят весомыми, и в суде такие, с позволения сказать, улики, учтены не будут и дело с треском провалится.
— Улики косвенные, — парировал Кляйн, — и легко опровергаются. То, что она шатенка и носит обувь сорокового размера, ничего не доказывает. А нервничала… Ну так много у кого есть скелеты в шкафу. А вот по поводу отметин на ладони и на пальце я вот так ничего не скажу. Вполне возможно, что и от нагана… Хотя она, кажется, говорила, что открывала застрявшую створку окна?
Контраргументы Кляйна выглядели вполне логичными, хотя и не столь убедительными, как если бы на его месте был Марк. Мой брат был достаточно известным адвокатом, и иногда я с ним устраивал полемику относительно верности моих теорий. Марк из тех, кто становится для следователей строгим экзаменатором, не прощающим оплошностей. По сути, адвокат экзаменует следователя на соответствие своей должности. Теперь Марк жил в Вене, и побеседовать с ним пока не представлялось возможным.
— Да, — с некоторым разочарованием ответил я, — доказательная база пока что сырая. С таким набором много не навоюешь. Кстати, что забыл сказать: нам нужен химик. Школьница не сможет в одиночку сделать взрывчатку. Надо отработать связи Зигель и выяснить, кто из её знакомых обладал познаниями в химии.
— Чуть теплее, — кивнул Кляйн, — и всё-таки, мне кажется, вы поторопились.
— Кажется — крестись, — с усмешкой ответил я, сев обратно за стол.
Впереди было самое сложное: оперативное совещание, на котором мне придётся с боем доказывать свою правоту коллегам и начальству. Моя уверенность слегка пошатнулась. Не взял ли я грех на душу, сходу обвинив Анну Зигель в убийстве? Моё внутреннее напряжение с каждой минутой нарастало, подобно снежному кому. Цена ошибки будет слишком высока.
***
Если кто-то думает, что инициировать арест человека, особенно несовершеннолетней девушки, очень легко, то он глубоко ошибается. На составление этого документа и продвижение его по инстанциям обычно уходит несколько дней.
В некоторых бесспорных случаях обычный процесс ускоряется. Но в том-то и дело, что случай казался бесспорным только мне, а инспектор округа, как и другое начальство, разделяли мнение Кляйна, считая улики косвенными.
Я очень нервничал. Буквально кожей чувствуя, что Анна вот-вот покинет Инсбрук. Наконец, всё было готово. У меня на столе лежал подписанный ордер на арест. И в это время раздался стук в дверь.
– Войдите, – сказал я, не отрываясь от бумаг.
Передо мной стоял человек несколько диковатого вида. Высокий, с растрёпанной шевелюрой, в добротном, но измятом клетчатом пальто.
– Представьтесь, пожалуйста, – обратился я к нему, так как посетитель молча стоял, не торопясь называть своё имя.
– Инженер Филипп Гранчар, – тихо и медленно произнёс он. Затем глаза его сверкнули, он высоко поднял подбородок и вскрикнул: – У меня пропала дочь! Найдите её!
За всё время, прошедшее после пожара, во время допроса свидетелей и изучения списков злополучного восьмого класса и бесед с Анной Зигель и её матерью я на все сто был уверен в непричастности к преступлению Милицы Гранчар. Просто в силу её физического отсутствия в Инсбруке.
Глядя на характеристику, составленную этой ученице классной дамой два года назад, я понимал, что девушка с такими, мягко говоря, особенностями психики запросто может быть замешана в преступлении. Многие свидетели называли её откровенно ненормальной. Но ведь её и в городе не было!
Теперь я задумался – а не было ли?
– Садитесь, – предложил я Филиппу, – садитесь, и расскажите всё подробно!
Инженер ещё раз дико оглянулся, у меня мелькнула мысль, а здоров ли он сам? Ходили слухи, что он также страдает душевной болезнью, может быть, просто очень много пьёт.
От взволнованного отца Милицы я услышал следующее:
За два дня перед пожаром инженер получил телеграмму от своей двоюродной тётки из Далмации. В телеграмме сообщалось, что Мила Гранчар ушла прогуляться перед сном, и в дом родственников не вернулась.
Они пытались найти её, сначала самостоятельно, затем с помощью местной полиции. Никаких следов девушки никто не обнаружил.
– Скажите, пожалуйста, – обратился я к инженеру, – какой размер обуви носит ваша дочь?
Филипп вылупился на меня в изумлении, потом вскочил и закричал с жаром:
– Что вы спрашиваете? Какой размер, какая обувь? Ищите её, её похитили! С тех пор, как она пропала, уже несколько раз прошли дожди! Вы не найдёте её по следам ботинок!
– Успокойтесь, сядьте, – я постарался говорить как можно мягче, – поверьте, у полиции есть свои методы, с помощью которых мы ищем людей. Размер обуви в данном случае очень важен.
– Я не знаю, – пробормотал несчастный отец, – понимаете, мы небогаты. Обычно обувь для Милы нам присылали родственники. Я никогда не интересовался размером.
– Осталась ли какая-нибудь обувь Милы в вашем доме? – спросил я.
– Да, конечно… – пробормотал он, глядя на меня с недоверием. Видимо, он явно не понимал, причём тут обувь и её размер.
Я выглянул в коридор, позвал дежурного и попросил его следовать за инженером в его дом с целью изъятия под расписку ботинок Милицы Гранчар, которые она носила перед отъездом в Далмацию.
Когда они вышли, я посмотрел на ордер на арест Анны Зигель, который продолжал лежать на моём столе.
А так ли прав я был в отношении Анны? Не был ли я слишком самонадеян?
У этой ученицы наверняка были причины расправиться с одноклассниками и начальницей гимназии. Но жестокое убийство девочек и неизвестного мужчины в умывальной комнате с самого начала казалось мне чрезмерным. Подобная жестокость характерна, скорее, для больного рассудка, чем для обычной, хотя и затравленной одноклассницами школьницы. Человек с больным рассудком в данной истории – без сомнения, Милица Гранчар.
Вернулся дежурный. Он принёс небрежно завёрнутые в бумагу стоптанные ботинки. Я осмотрел их. 37, самое большее. Однако заявление инженера уже поколебало мою уверенность. И я отложил арест Анны Зигель, о чём потом жалел две недели подряд.
На поиски Милы тут же была отправлена группа полицейских во главе с инспектором Кляйном. Мне показалось, что мой молодой коллега даже обрадовался новому заданию, так как не хотел заниматься пожаром в женской гимназии. Его сомнения по поводу моей правоты косвенно подтверждались. И это его радовало. Тешило самолюбие.
– Подумайте! – уверял он меня, – следы – это очень слабая улика. К тому же, вы видите, что здесь принято среди родителей подрастающих девочек отдавать неимущим обувь, из которой дочери выросли. Иногда ботинки покупаются «на вырост». К тому же, сороковой размер вполне мог быть и у мужчины, случайно или намеренно проникнувшего в гимназию.
Я задумался. С самых первых лет моей работы (хотя это, может быть, и не одобрило бы моё начальство) в своих выводах я руководствовался именно косвенными уликами, точнее, тем, как они сочетались между собой. Улики же прямые очень часто бывали подложными, ошибочными, их ясность могла сослужить плохую службу.
В пользу Анны говорило только то, что при разговоре со мной она не проявляла явных признаков душевного заболевания. Девушка, несомненно, была странной, ей было, что скрывать, но я не мог себе представить, чтобы она могла взять в руки нож и хладнокровно тыкать им в живот ребёнку. Милицу я никогда не видел. И желание увидеть её возрастало с каждым часом.
В тот день, ошарашенный появлением инженера Филиппа Гранчара, я чуть было не забыл про допрос Анны. Многократно усилившийся шум голосов в коридоре участка напомнил мне о том, что это, видимо, идёт Анна. Большинство родителей пострадавших учениц, которые постоянно пытались прорваться ко мне, требуя ареста виновного в пожаре, считали виноватой именно её. Пройти сквозь их строй Анне будет непросто. Особенно усердствовала мать Эстер Келлер – актриса драматического театра. Каждый день после пожара она врывалась ко мне в кабинет и устраивала истерики по всем правилам театрального жанра: лила слёзы, падала в обморок, требовала нашатырь, воду, а когда их приносили, демонстративно от них отказывалась.
Справедливо будет заметить, что её дочь пострадала наиболее сильно и находилась между жизнью и смертью. Но вместо того, чтобы проводить время у постели дочери, эта бабёнка ежедневно устраивала показательные выступления в полицейском участке.
Когда Анна появилась на пороге в сопровождении своего отца, вид у неё был несколько взъерошенный. Шляпка съехала на одно ухо, две пуговицы на пальто были расстёгнуты.
Йозеф Зигель выглядел крайне возмущённым.
– Что происходит? – напустился он на меня, – чем провинилась моя дочь? Тем, что осталась жива? Почему вы не ищете настоящего убийцу? А вместо этого второй раз устраиваете допрос моей дочери! Как будто бы случившееся не стало для неё, так же, как и для всех остальных, сильнейшим ударом! Если Вы не объясните своего поведения, я буду жаловаться вашему начальству!
Я посмотрел на них и сухо сказал:
– Это не рядовое убийство, а случай чудовищной жестокости, о котором пишут все газеты страны. Погублено множество совсем молодых жизней. Я надеюсь, что все мы понимаем, насколько важно сейчас не упустить ни малейшей детали случившегося. Ваша дочь училась в классе с пострадавшими, а возможно, и с убийцей. Поэтому мне так важно узнать всё, что она знает.
– Так вы считаете, что убийца – школьница?! – удивлению Йозефа не было предела. – Как это возможно, ведь они все ещё совсем дети!
Я не ответил и показал им на стулья, предусмотрительно поставленные так, чтобы свет падал на лица допрашиваемых.
Лицо Анны со вчерашнего дня ещё больше осунулось. Под глазами лежали тёмные круги. Я был уверен, что в эту ночь она не сомкнула глаз. Вполне возможно, обладая недюжинным умом, она проиграла всю ситуацию в уме и подготовилась ко всем вопросам, которые, по её мнению, я смогу ей задать. Не знала она одного – прихода в это утро в полицейский участок Филиппа Гранчара. Поэтому первый вопрос, который был ей задан, был воспринят с лёгким удивлением:
– Скажите, дорогая фройляйн, дружили ли вы с Милицей Гранчар?
Анна помолчала, видимо, соображая, к чему задаётся такой вопрос.
Потом ответила очень тихо:
– Не могу сказать, чтобы мы дружили. К сожалению, Мила часто бывает не в себе. Иногда она вообще не соображает, что делает. Несчастная девочка.
Вздохнув, Анна продолжила:
– Её можно только пожалеть. Я совсем не держу на неё зла за то, что она когда-то в первом классе заразила меня вшами, и именно из-за этого началась вся травля. Ведь мне пришлось почти налысо остричь волосы!
Но я не сержусь на неё, ведь она наверняка больна!.. Да и отец у неё странный…
Йозеф Зигель нетерпеливо прервал дочь:
– Неужели об этом подозрительном семействе вам не у кого больше спросить, только у моей дочери? Это ради этих вопросов вы вызвали нас сегодня и подвергали дополнительному душевному потрясению? Только послушайте, что творится в коридоре!
В коридоре действительно было шумно. Слышались вскрикивания, плач, проклятья, без труда я узнал голос мамаши Келлер. Трудно сегодня приходится дежурному. Удержать эту толпу требует больших усилий. Ещё я подумал, что надо бы послать полицейского для сопровождения Анны и её отца домой, иначе разъярённая толпа может начать бросать им вслед камни, или сделает что-нибудь похуже, а в мои планы это не входило.
– А как вы думаете, фройляйн? – спросил я, – сильно ли переживала Мила Гранчар по поводу своего ущемлённого положения в классе? Ведь согласитесь, то, как к ней относились одноклассницы, просто возмутительно!
Анна смотрела на меня исподлобья:
– Я не знаю, что там она переживала, а что – нет. Если вы намекаете на то, что это Мила устроила пожар – так я вам напомню, что такое невозможно – Мила сейчас в Далмации.
– А если бы она была не в Далмации? – улыбнулся я.
Анна никак не могла понять, что у меня на уме. Она шла сюда, готовясь к совсем другим вопросам. Я видел на её лице смятение и работу мысли и ещё раз убедился в том, что Анна обладает недюжинными умственными способностями.
Стараясь не говорить ничего прямо, она давала мне понять, что Мила вполне может быть таинственным преступником.
– Я думаю, что у Милы было достаточно причин ненавидеть всех вокруг, – медленно проговорила Анна, – ведь она получала тычки и насмешки с самого первого класса! К тому же, ей доставалось не только из-за неё самой, но и из-за её отца. Вы ведь знаете, он сильно пьёт и тоже, как и его дочь, настоящий сумасшедший!
Йозеф Зигель положил руку на рукав дочери и успокаивающе сказал:
– Не стоит так говорить, детка. Решать, кто сумасшедший, а кто нет, может только врач.
– Да, я понимаю, – Анна опустила глаза, – но всё-таки он бывает таким странным…
– Я не думаю, что это он совершил такое страшное преступление, чтобы отомстить за свою дочь, – всё так же, опустив глаза, проговорила Анна.
Но внезапно я увидел быстрый острый взгляд, направленный в мою сторону. Взглянула – и снова уставилась в пол.
Бросила наживку и проверяет, заглочу ли я её, понял я, и любезно ей ответил:
– Я знаю это. Так как на месте преступления найдены следы обуви сорокового размера. У Филиппа Гранчара сорок третий.
И если девушка может надеть ботинки на два-три размера больше, натолкав в носки, например, бумаги, то человек, который постоянно носит сорок третий, никак не втиснет ногу в сороковой.
Анна смело вскинула голову и с вызовом сказала:
– Ну, у меня сороковой, Вы что, хотите сказать, что это я всех убила?
– Перестань болтать глупости! – вмешался Йозеф Зигель. – Это всё, что вы хотели узнать у нас, инспектор?
– Да, почти всё, – ответил я, – остались лишь небольшие детали. Переписывались ли вы с Милой Гранчар во время её отдыха у её родственников в городе Меткович?
– Да говорю же я вам! – раздражённо ответила Анна, – она была больная! Ненормальная! Могла устроить всё, что угодно! Выдумать какую-нибудь ерунду! Зачем бы мне было с ней переписываться…
Повторно обратила моё внимание на то, что Мила способна на всё, что угодно, – про себя заметил я.
– Хорошо-хорошо, – сказал я примиряюще, – а не знаете ли вы, может, она всё-таки кому-то писала из своих знакомых в Инсбруке.
– Мне это неизвестно! – ответила Анна почти грубо.
