Незаметно подошёл вечер, и гостеприимный лесничий пригласил меня к ужину. Мы отлично посидели за жареными куропатками и домашней сливянкой. Отправляясь после ужина восвояси, я попросил хозяина:
– Нельзя ли, чтобы ваш сын немного проводил меня? Признаюсь, немного боюсь ночного леса.
– Ну что вы, у нас совсем спокойно, – добродушно усмехнулся лесничий, – да и до дороги тут всего два шага. Но он, конечно, проводит. Густав, иди, проводи господина полицейского.
Мы медленно шли между вековых дубов. Сквозь их кроны кое-где просвечивали звёзды. Вечер был абсолютно безветренным. Иногда невдалеке раздавалось какое-то шуршание. Меня это нервировало, и я старался не скрывать это от Густава, преувеличивая свой страх перед ночным лесом.
Я ждал, пока мальчик заговорит сам. И не ошибся.
– Скажите, господин полицейский, – спросил он дрожащим голосом, – на кого думают? Это же не Анна?
– Анна? – переспросил я с видимым равнодушием, – какая Анна?
– Я не знаю её фамилии… – бормотал Густав, – она гимназистка, а я закончил только народную школу… Я часто наблюдал за ней, но так и не решился ни разу подойти. Она тут часто гуляла, у нас в лесу, с другой девочкой. Раньше. Теперь не гуляет, давно не приходила. Я волнуюсь за неё.
– Почему ты думаешь, что это Анна? – спросил я.
– Ну, мне так кажется… Я слышал, как они когда-то говорили с подругой о том, что ненавидят других учениц и учителей.
– Как выглядит эта Анна? – продолжал я допрос.
– Высокая, красивая, круглое лицо, каштановые короткие косы, карие глаза.
– Да, – сказал я, – девочки часто ругают своих одноклассниц, но это не значит, что они готовы их убить.
– Она очень отличалась от других девочек, – пытался объяснить мне Густав, – а ещё я видел… – тут Густав замолчал.
– Смелей, сынок, говори, что ты видел, не бойся!
– Я видел, как она стреляла из пистолета. Она приходила в лес и стреляла из него.
– Ты уверен, что это был настоящий пистолет? Может быть, девочки просто баловались с игрушечным оружием?
Густав молчал.
Я понимал, о чём он думает. Скажи он сейчас, что пистолет был настоящий, и следующий вопрос мой будет, «почему же ты не заявил сразу в полицию»? И Густав это понимает. А если он ответит, что пистолет, наверное, был игрушечный, то о чём тогда разговаривать?
– Ты не заявил, потому что она тебе нравится? – продолжал допытываться я.
Думаю, если бы было светло, я бы наверняка увидел, как бледная веснушчатая физиономия Густава покраснела.
– Но я же не знал точно… – бормотал он, – она приходила сюда стрелять, весной, раньше ещё. И потом летом. Ничего плохого не случалось. Она не убивала зверей. Стреляла по деревьям. Пристреливалась, училась. Она очень хорошо стреляет теперь. Меня отец берёт с собой на охоту, я тоже умею стрелять. Из охотничьего ружья. Но она стреляет лучше меня. Сначала она рисовала на толстом дереве фигуру. Такую толстую фигуру. Как будто в юбке, а сверху причёска. А потом начинала стрелять. В лоб, в сердце… И всегда попадала. То есть, сначала не попадала, а когда научилась, стала попадать. Ну, вот мы уже и пришли, вот дорога.
– Спасибо, Густав, что меня проводил, но на будущее должен тебе сказать, всегда, когда кто-то при тебе из гражданских лиц стреляет из настоящего пистолета, ты должен заявить в полицию, понял?
– Да, господин полицейский, – пробормотал он и быстро направился обратно в лес. А я зашагал по дороге к городу, направляясь не домой, а обратно в полицейский участок.
Спать в эти дни мне было некогда.
Я размышлял. Если хлеб могут съесть животные и склевать птицы, то твёрдые куски рафинада, скорее всего, никто не тронет, кроме проголодавшейся школьницы. А защиту от белок лесничий обещал придумать. Гарантия, конечно, не стопроцентная, но я надеялся на свои ловушки.
Вернувшись в участок, я обнаружил на столе донесение, которое принесли уже после того, как я отправился в лесничество. С этого дня должен был возобновиться учебный процесс для учениц сгоревшей гимназии. Временно их перевели в здание церковной школы на другом конце города. Это решение вызвало очень много недовольства среди учениц младших классов и их родителей. Из-за этого, оказывается, сегодня во второй половине дня даже случилось стихийное собрание перед мэрией. Родители учениц возмущённо кричали о том, что здание не приспособлено, классы тесные, холодные, учиться в них невозможно.
Постепенно разговор перекинулся на полицию, которая «ничего не делает для поимки преступника». В результате несколько особо активно выступающих горожан пришлось даже задержать. Когда я вернулся в участок, они были уже опрошены, предупреждены и отпущены. Но в объяснении одного из них мелькнула интересная фраза:
«Родители Анны Зигель ещё живы! А мы водим своих детей в этот клоповник!».
Я испугался. Попахивало самосудом. Я быстро просмотрел другие объяснительные. На первый взгляд, в них не было ничего необычного, кроме вполне понятного возмущения. Но общий тон всего этого мне очень не нравился. Ещё не хватало нам общественных беспорядков в городе. На заднем плане мелькнула мысль о том, что я сегодня первый раз в жизни не предупредил семью о том, что не приду ночевать. Оставаться на работе приходилось и раньше, но обычно я давал знать жене. Но сейчас, после последней ссоры, это не казалось мне таким обязательным, гораздо важнее было происходящее в городе. И, казалось бы, откуда кто что мог узнать. Откуда берут сведения все эти люди? В этом городе и газет не надо.
Приближалось утро. Я с нетерпением ждал появления на службе первых патрульных с намерением отправить их на смену тем, которые дежурили в доме Анны Зигель. В свете последних событий могло быть всё, что угодно, включая поджог этого дома. Я только надеялся, что горожане закопают свой «топор войны» в день похорон. Но первым прибежал как раз один из тех, кто сторожил дом Зигелей.
– Господин Дитрих! – закричал он, – они уезжают! Родители Анны Зигель уезжают! Они уже запаковали большие корзины и чемоданы и сейчас вызвали две пролётки!
Ну что ж делать? Формально у меня нет оснований задерживать этих людей. Возможно, так будет даже проще, после их отъезда мне можно будет не думать об их безопасности. До начала рабочего дня оставалась пара часов.
Я заснул среди папок и служебных бумаг. Во сне меня сопровождал скрипучий голос доктора Вебера, монотонно перечисляющий повреждения на телах жертв. Проснулся я в прескверном настроении. Размяв затекшую шею, я поднялся из-за стола и, раздав штатные указания сотрудникам, решил наведаться домой.
Над Инсбруком вновь сгустились тяжёлые свинцово-серые тучи. На улицах стояла мёртвая тишина, как будто весь город оцепенел. Сегодня будет траурная церемония. Надо непременно прийти на похороны — что-то мне подсказывало, что наша волчица придёт туда. Мне уже давно была знакома интересная особенность преступников: они стремятся вернуться на место преступления, то ли чтобы замести следы, то ли чтобы полюбоваться на плоды своего «труда». Оно притягивает их, как магнит.
«Да уж, сама мать-природа в трауре», — думал я, направляясь домой.
В нашей квартире все встают рано. Даже дети, и те после семи бодрячком. Даже странно, что Каспер дома с утра не демонстрировал и намёка на усталость, а на уроках считал ворон, оправдываясь, мол спать поздно лёг, и нечаянно уснул. Берта, напротив — на уроках вертелась, как юла.
— Кто-нибудь дома? — спросил я, отворив дверь в квартиру.
— Как дела, Флоре? — спросила Марта, выйдя в коридор. — Тут всякое говорили… Так значит…
— Да, Марта, убийца — гимназистка.
— Но как… Как такое возможно?! — воскликнула она, хватаясь за сердце. — Сама ведь ещё ребёнок!
— Положим, шестнадцать лет — уже не совсем ребёнок, — перебил я жену и прошёл на кухню, где за столом с мрачным видом примостилась Берта, — ну, а ты как? Не исключили хоть?
— Обошлось, — хмуро ответила дочь, — я ведь не хотела даже.
— Ага, а загорись занавески в классе от твоего дурацкого журавлика, что бы ты сказала? Берта, тебе в тюрьму попасть не терпится? Или тебе учиться надоело? Вот зачем ты запускала журавликов, а?
— Так мы с Жужей хотели посмотреть, как он лететь будет. Она говорит, что получается очень красиво. Мы сложили журавлика из цветной бумаги, а у меня зажигалка оказалась. Ну, мы взобрались на этаж выше, запустили. А он возьми и упади на голову Хайди.
«По-моему, эта мадьярка дурно на неё влияет», — с досадой подумал я. В последнее время то и дело жалобы поступали исключительно на Берту Дитрих и Жужу Шаллаи. Хотя неизвестно ещё, кто и на кого так дурно влиял. С годами я всё больше убеждался, что Берта тянет за собой весь класс, иногда даже лучших учениц втягивает в свои проказы.
— И как, посмотрели? Тебя ведь чуть из школы не выгнали, — продолжал наседать я, не заботясь о том, что завтрак стынет, — скажи, зачем ты этим занимаешься? Может, у тебя отец алкоголик, или мать тобой не занимается? — спрашивал я, вспоминая печально знаменитое дело Эрмины Хаусвальд, выросшей в неблагополучной семье.
Эрмина задирала одноклассниц, бродяжничала, поскольку дома её ждали порицания и ругань от родителей. В конце концов, она бросила школу и пошла осваивать портняжное дело. Здесь-то и случилась трагедия: её наставница в очередной раз обругала Эрмину за плохо сделанный шов, и даже ударила её метром по руке. Эрмина разозлилась и разорвала ткань, а когда на неё посыпалась новая порция ругани, схватила ножницы и воткнула наставнице в горло. Но этого ей показалось мало: она упивалась своей властью над поверженным врагом и ещё долго колола её шилом. Мне никогда не забыть промозглый день 11 октября 1897 года, когда к нам в отделение вломились перепуганные портнихи и стали наперебой галдеть о том, что случилось. Хаусвальд и не пыталась убежать. Она ни на секунду не раскаивалась о том, что натворила и, кажется, гордилась этим. «Никто не смеет на меня кричать, никто не смеет меня бить!» — говорила она на допросах.
— Берта, ты плохо закончишь. Мы разве лупили тебя за малейшую провинность?
— Уши зато драли, — насупившись, отвечала Берта, хотя я заметил, что она покраснела.
— А это, чтобы ты почувствовала себя, как те кошки, которых ты мучила, — отвечал я, — мало тебе было разбирательств?
— Прости, пап, — отвечала она.
— Да хватит её поучать, об неё ж и вода не разрежется, — насмешливо произнёс Каспер, снимая кофеварку с конфорки.
— Слышь, дурень, тебя вообще не спрашивали, — спокойно ответил я сыну, - не мешай нам, ладно?
Марта была приятно удивлена: в кои-то веки я решил поговорить с дочерью, хотя раньше крайне редко удостаивал детей своим вниманием. Даже когда Каспер остался на второй год, я как-то вяло отреагировал, сказав, что теперь он будет знать, как на уроках зевать.
В этот раз завтрак у нас прошёл в дружеской обстановке, хотя все, как один, молчали. Я собирался идти на кладбище, как только начнётся траурная церемония, и надо было умудриться заметить что-то в такой толпе.
Вскоре дети ушли на уроки, а я, посидев какое-то время в гостиной, отправился сперва в участок, где распорядился выделить оперативную группу в штатском на случай появления Зигель на кладбище, а также обеспечить прикрытие лесополосы.
К десяти я подъехал к кладбищу. В этот момент началось настоящее столпотворение: десятки людей, одевшихся в чёрное, перешёптывались, изредка слышались громкие всхлипы и причитания. Невыносимо было слушать эту гамму звуков. Венки, траурные ленты, гробы… Большинство, как водится, закрытые.
Такая обстановка на кого угодно навела бы тоску. Я тоже чувствовал себя неважно, и тем острее становилось желание отдать Зигель на растерзание толпе, как только я представил, что среди убитых могла быть и Берта…
— Пусть проклят будет тот, кто это совершил! — донёсся до меня голос Эммы Гюнст, матери одиннадцатилетней Евы, одной из первых жертв.
Тяжко вздохнув, я вышел на пригорок, маневрируя в толпе. Зигель сама по себе осторожна, и наверняка увидела посты физического прикрытия. На что я надеялся? Вдруг я заметил, что над одним из холмов не летают птицы. Ага, кажется, там кто-то есть! Неужели наша волчица всё-таки явилась сюда? Я выхватил наган и, подозвав нескольких оперативников, направился к тому самому месту, где, судя по всему, примостилась беглянка.
Кладбище находилось в узкой котловине. С трёх сторон его окружали холмы, поросшие колючим кустарником. Продираться сквозь него было не так-то и просто. Я слышал произносимые шёпотом сдержанные ругательства за своей спиной. Мой маленький отряд, оставляя на колючках клочки одежды, торопливо двигался за мной, стараясь производить как можно меньше шума.
В какой-то момент ветви кустов отступили, и чётко, как на картине, я увидел фигуру рослой, одетой в тёмное девушки на краю обрыва. Это была она – Анна Зигель. Она стояла неподвижно с лицом, обращённым к толпе, собравшейся на кладбище. И я не заметил на этом лице ни раскаяния, ни сочувствия, ни вообще каких-либо человеческих эмоций, соответствующих ситуации. Как это ни чудовищно, лицо преступницы выражало торжество и легкий интерес исследователя. Вот она склонила голову набок, прислушиваясь, я торопливо махнул рукой назад, приказывая полицейским остановиться. Но было поздно. Анна что-то почуяла и повернулась бежать. Сейчас или никогда. Я выстрелил, сознавая, что нарушаю все существующие правила ареста. В тот момент мне было не до правил, я просто не мог дать ей спокойно уйти. В какое-то мгновение мне показалось, что моя пуля угодила в цель. Фигура девушки исчезла. Но когда мы подошли к замеченному мной месту, на первый взгляд там никого не было.
Я внимательно осмотрел поляну. Да, отсюда можно произвести, пожалуй, самый удобный осмотр кладбища. Сцена похорон – как на ладони.
И, хотя мы никого не увидели, у меня было ощущение незримого присутствия человека. Приказав полицейским прочесать окрестности, я подошёл к большому старому дубу, склонившемуся над обрывом.
Трава под дубом была изрядно помята, как будто здесь некоторое время топтались несколько человек. Я окинул взглядом густую крону, опустил глаза вниз по стволу и заметил дупло. Сердце лихорадочно забилось. Вот оно как! Ну, держись, «птичка». Знаком я подозвал к себе одного из полицейских, который вернулся с рапортом о том, что в окрестностях никого нет, приложил палец к губам, показывая, что нужно соблюдать абсолютную тишину, и указал глазами на дупло.
Парень оказался смышлёным. Он безмолвно присел на корточки, прислонившись спиной к дереву, я встал к нему на плечи, затем мой помощник выпрямился, и я получил возможность заглянуть в дупло.
В данный момент оно было пустым. Но глубоко внизу, на уровне земли, в древесной трухе и опавших листьях лежало стёганое голубое одеяло. Ну, вот и обнаружилось логово волчицы. Интересно, где она взяла одеяло? Скорее всего, стащила откуда-нибудь с верёвок.
Хотя, эта находка могла и ничего не значить. Возможно, дуплом пользовались дети для своих игр. В это время на поляну ворвались ещё двое полицейских.
– Мы видели её! – возбуждённо закричали они.
– Так что ж вы её не взяли?! – воскликнул я с досадой, – кто-то из вас идёт по следу?
– Рядом никого из наших не было, – ответил один из них, – да она, наверное, уже и не жива.
– Нельзя ли, чтобы ваш сын немного проводил меня? Признаюсь, немного боюсь ночного леса.
– Ну что вы, у нас совсем спокойно, – добродушно усмехнулся лесничий, – да и до дороги тут всего два шага. Но он, конечно, проводит. Густав, иди, проводи господина полицейского.
Мы медленно шли между вековых дубов. Сквозь их кроны кое-где просвечивали звёзды. Вечер был абсолютно безветренным. Иногда невдалеке раздавалось какое-то шуршание. Меня это нервировало, и я старался не скрывать это от Густава, преувеличивая свой страх перед ночным лесом.
Я ждал, пока мальчик заговорит сам. И не ошибся.
– Скажите, господин полицейский, – спросил он дрожащим голосом, – на кого думают? Это же не Анна?
– Анна? – переспросил я с видимым равнодушием, – какая Анна?
– Я не знаю её фамилии… – бормотал Густав, – она гимназистка, а я закончил только народную школу… Я часто наблюдал за ней, но так и не решился ни разу подойти. Она тут часто гуляла, у нас в лесу, с другой девочкой. Раньше. Теперь не гуляет, давно не приходила. Я волнуюсь за неё.
– Почему ты думаешь, что это Анна? – спросил я.
– Ну, мне так кажется… Я слышал, как они когда-то говорили с подругой о том, что ненавидят других учениц и учителей.
– Как выглядит эта Анна? – продолжал я допрос.
– Высокая, красивая, круглое лицо, каштановые короткие косы, карие глаза.
– Да, – сказал я, – девочки часто ругают своих одноклассниц, но это не значит, что они готовы их убить.
– Она очень отличалась от других девочек, – пытался объяснить мне Густав, – а ещё я видел… – тут Густав замолчал.
– Смелей, сынок, говори, что ты видел, не бойся!
– Я видел, как она стреляла из пистолета. Она приходила в лес и стреляла из него.
– Ты уверен, что это был настоящий пистолет? Может быть, девочки просто баловались с игрушечным оружием?
Густав молчал.
Я понимал, о чём он думает. Скажи он сейчас, что пистолет был настоящий, и следующий вопрос мой будет, «почему же ты не заявил сразу в полицию»? И Густав это понимает. А если он ответит, что пистолет, наверное, был игрушечный, то о чём тогда разговаривать?
– Ты не заявил, потому что она тебе нравится? – продолжал допытываться я.
Думаю, если бы было светло, я бы наверняка увидел, как бледная веснушчатая физиономия Густава покраснела.
– Но я же не знал точно… – бормотал он, – она приходила сюда стрелять, весной, раньше ещё. И потом летом. Ничего плохого не случалось. Она не убивала зверей. Стреляла по деревьям. Пристреливалась, училась. Она очень хорошо стреляет теперь. Меня отец берёт с собой на охоту, я тоже умею стрелять. Из охотничьего ружья. Но она стреляет лучше меня. Сначала она рисовала на толстом дереве фигуру. Такую толстую фигуру. Как будто в юбке, а сверху причёска. А потом начинала стрелять. В лоб, в сердце… И всегда попадала. То есть, сначала не попадала, а когда научилась, стала попадать. Ну, вот мы уже и пришли, вот дорога.
– Спасибо, Густав, что меня проводил, но на будущее должен тебе сказать, всегда, когда кто-то при тебе из гражданских лиц стреляет из настоящего пистолета, ты должен заявить в полицию, понял?
– Да, господин полицейский, – пробормотал он и быстро направился обратно в лес. А я зашагал по дороге к городу, направляясь не домой, а обратно в полицейский участок.
Спать в эти дни мне было некогда.
Я размышлял. Если хлеб могут съесть животные и склевать птицы, то твёрдые куски рафинада, скорее всего, никто не тронет, кроме проголодавшейся школьницы. А защиту от белок лесничий обещал придумать. Гарантия, конечно, не стопроцентная, но я надеялся на свои ловушки.
Вернувшись в участок, я обнаружил на столе донесение, которое принесли уже после того, как я отправился в лесничество. С этого дня должен был возобновиться учебный процесс для учениц сгоревшей гимназии. Временно их перевели в здание церковной школы на другом конце города. Это решение вызвало очень много недовольства среди учениц младших классов и их родителей. Из-за этого, оказывается, сегодня во второй половине дня даже случилось стихийное собрание перед мэрией. Родители учениц возмущённо кричали о том, что здание не приспособлено, классы тесные, холодные, учиться в них невозможно.
Постепенно разговор перекинулся на полицию, которая «ничего не делает для поимки преступника». В результате несколько особо активно выступающих горожан пришлось даже задержать. Когда я вернулся в участок, они были уже опрошены, предупреждены и отпущены. Но в объяснении одного из них мелькнула интересная фраза:
«Родители Анны Зигель ещё живы! А мы водим своих детей в этот клоповник!».
Я испугался. Попахивало самосудом. Я быстро просмотрел другие объяснительные. На первый взгляд, в них не было ничего необычного, кроме вполне понятного возмущения. Но общий тон всего этого мне очень не нравился. Ещё не хватало нам общественных беспорядков в городе. На заднем плане мелькнула мысль о том, что я сегодня первый раз в жизни не предупредил семью о том, что не приду ночевать. Оставаться на работе приходилось и раньше, но обычно я давал знать жене. Но сейчас, после последней ссоры, это не казалось мне таким обязательным, гораздо важнее было происходящее в городе. И, казалось бы, откуда кто что мог узнать. Откуда берут сведения все эти люди? В этом городе и газет не надо.
Приближалось утро. Я с нетерпением ждал появления на службе первых патрульных с намерением отправить их на смену тем, которые дежурили в доме Анны Зигель. В свете последних событий могло быть всё, что угодно, включая поджог этого дома. Я только надеялся, что горожане закопают свой «топор войны» в день похорон. Но первым прибежал как раз один из тех, кто сторожил дом Зигелей.
– Господин Дитрих! – закричал он, – они уезжают! Родители Анны Зигель уезжают! Они уже запаковали большие корзины и чемоданы и сейчас вызвали две пролётки!
Ну что ж делать? Формально у меня нет оснований задерживать этих людей. Возможно, так будет даже проще, после их отъезда мне можно будет не думать об их безопасности. До начала рабочего дня оставалась пара часов.
Я заснул среди папок и служебных бумаг. Во сне меня сопровождал скрипучий голос доктора Вебера, монотонно перечисляющий повреждения на телах жертв. Проснулся я в прескверном настроении. Размяв затекшую шею, я поднялся из-за стола и, раздав штатные указания сотрудникам, решил наведаться домой.
Глава 29. Похороны
Над Инсбруком вновь сгустились тяжёлые свинцово-серые тучи. На улицах стояла мёртвая тишина, как будто весь город оцепенел. Сегодня будет траурная церемония. Надо непременно прийти на похороны — что-то мне подсказывало, что наша волчица придёт туда. Мне уже давно была знакома интересная особенность преступников: они стремятся вернуться на место преступления, то ли чтобы замести следы, то ли чтобы полюбоваться на плоды своего «труда». Оно притягивает их, как магнит.
«Да уж, сама мать-природа в трауре», — думал я, направляясь домой.
В нашей квартире все встают рано. Даже дети, и те после семи бодрячком. Даже странно, что Каспер дома с утра не демонстрировал и намёка на усталость, а на уроках считал ворон, оправдываясь, мол спать поздно лёг, и нечаянно уснул. Берта, напротив — на уроках вертелась, как юла.
— Кто-нибудь дома? — спросил я, отворив дверь в квартиру.
— Как дела, Флоре? — спросила Марта, выйдя в коридор. — Тут всякое говорили… Так значит…
— Да, Марта, убийца — гимназистка.
— Но как… Как такое возможно?! — воскликнула она, хватаясь за сердце. — Сама ведь ещё ребёнок!
— Положим, шестнадцать лет — уже не совсем ребёнок, — перебил я жену и прошёл на кухню, где за столом с мрачным видом примостилась Берта, — ну, а ты как? Не исключили хоть?
— Обошлось, — хмуро ответила дочь, — я ведь не хотела даже.
— Ага, а загорись занавески в классе от твоего дурацкого журавлика, что бы ты сказала? Берта, тебе в тюрьму попасть не терпится? Или тебе учиться надоело? Вот зачем ты запускала журавликов, а?
— Так мы с Жужей хотели посмотреть, как он лететь будет. Она говорит, что получается очень красиво. Мы сложили журавлика из цветной бумаги, а у меня зажигалка оказалась. Ну, мы взобрались на этаж выше, запустили. А он возьми и упади на голову Хайди.
«По-моему, эта мадьярка дурно на неё влияет», — с досадой подумал я. В последнее время то и дело жалобы поступали исключительно на Берту Дитрих и Жужу Шаллаи. Хотя неизвестно ещё, кто и на кого так дурно влиял. С годами я всё больше убеждался, что Берта тянет за собой весь класс, иногда даже лучших учениц втягивает в свои проказы.
— И как, посмотрели? Тебя ведь чуть из школы не выгнали, — продолжал наседать я, не заботясь о том, что завтрак стынет, — скажи, зачем ты этим занимаешься? Может, у тебя отец алкоголик, или мать тобой не занимается? — спрашивал я, вспоминая печально знаменитое дело Эрмины Хаусвальд, выросшей в неблагополучной семье.
Эрмина задирала одноклассниц, бродяжничала, поскольку дома её ждали порицания и ругань от родителей. В конце концов, она бросила школу и пошла осваивать портняжное дело. Здесь-то и случилась трагедия: её наставница в очередной раз обругала Эрмину за плохо сделанный шов, и даже ударила её метром по руке. Эрмина разозлилась и разорвала ткань, а когда на неё посыпалась новая порция ругани, схватила ножницы и воткнула наставнице в горло. Но этого ей показалось мало: она упивалась своей властью над поверженным врагом и ещё долго колола её шилом. Мне никогда не забыть промозглый день 11 октября 1897 года, когда к нам в отделение вломились перепуганные портнихи и стали наперебой галдеть о том, что случилось. Хаусвальд и не пыталась убежать. Она ни на секунду не раскаивалась о том, что натворила и, кажется, гордилась этим. «Никто не смеет на меня кричать, никто не смеет меня бить!» — говорила она на допросах.
— Берта, ты плохо закончишь. Мы разве лупили тебя за малейшую провинность?
— Уши зато драли, — насупившись, отвечала Берта, хотя я заметил, что она покраснела.
— А это, чтобы ты почувствовала себя, как те кошки, которых ты мучила, — отвечал я, — мало тебе было разбирательств?
— Прости, пап, — отвечала она.
— Да хватит её поучать, об неё ж и вода не разрежется, — насмешливо произнёс Каспер, снимая кофеварку с конфорки.
— Слышь, дурень, тебя вообще не спрашивали, — спокойно ответил я сыну, - не мешай нам, ладно?
Марта была приятно удивлена: в кои-то веки я решил поговорить с дочерью, хотя раньше крайне редко удостаивал детей своим вниманием. Даже когда Каспер остался на второй год, я как-то вяло отреагировал, сказав, что теперь он будет знать, как на уроках зевать.
В этот раз завтрак у нас прошёл в дружеской обстановке, хотя все, как один, молчали. Я собирался идти на кладбище, как только начнётся траурная церемония, и надо было умудриться заметить что-то в такой толпе.
Вскоре дети ушли на уроки, а я, посидев какое-то время в гостиной, отправился сперва в участок, где распорядился выделить оперативную группу в штатском на случай появления Зигель на кладбище, а также обеспечить прикрытие лесополосы.
К десяти я подъехал к кладбищу. В этот момент началось настоящее столпотворение: десятки людей, одевшихся в чёрное, перешёптывались, изредка слышались громкие всхлипы и причитания. Невыносимо было слушать эту гамму звуков. Венки, траурные ленты, гробы… Большинство, как водится, закрытые.
Такая обстановка на кого угодно навела бы тоску. Я тоже чувствовал себя неважно, и тем острее становилось желание отдать Зигель на растерзание толпе, как только я представил, что среди убитых могла быть и Берта…
— Пусть проклят будет тот, кто это совершил! — донёсся до меня голос Эммы Гюнст, матери одиннадцатилетней Евы, одной из первых жертв.
Тяжко вздохнув, я вышел на пригорок, маневрируя в толпе. Зигель сама по себе осторожна, и наверняка увидела посты физического прикрытия. На что я надеялся? Вдруг я заметил, что над одним из холмов не летают птицы. Ага, кажется, там кто-то есть! Неужели наша волчица всё-таки явилась сюда? Я выхватил наган и, подозвав нескольких оперативников, направился к тому самому месту, где, судя по всему, примостилась беглянка.
Кладбище находилось в узкой котловине. С трёх сторон его окружали холмы, поросшие колючим кустарником. Продираться сквозь него было не так-то и просто. Я слышал произносимые шёпотом сдержанные ругательства за своей спиной. Мой маленький отряд, оставляя на колючках клочки одежды, торопливо двигался за мной, стараясь производить как можно меньше шума.
В какой-то момент ветви кустов отступили, и чётко, как на картине, я увидел фигуру рослой, одетой в тёмное девушки на краю обрыва. Это была она – Анна Зигель. Она стояла неподвижно с лицом, обращённым к толпе, собравшейся на кладбище. И я не заметил на этом лице ни раскаяния, ни сочувствия, ни вообще каких-либо человеческих эмоций, соответствующих ситуации. Как это ни чудовищно, лицо преступницы выражало торжество и легкий интерес исследователя. Вот она склонила голову набок, прислушиваясь, я торопливо махнул рукой назад, приказывая полицейским остановиться. Но было поздно. Анна что-то почуяла и повернулась бежать. Сейчас или никогда. Я выстрелил, сознавая, что нарушаю все существующие правила ареста. В тот момент мне было не до правил, я просто не мог дать ей спокойно уйти. В какое-то мгновение мне показалось, что моя пуля угодила в цель. Фигура девушки исчезла. Но когда мы подошли к замеченному мной месту, на первый взгляд там никого не было.
Я внимательно осмотрел поляну. Да, отсюда можно произвести, пожалуй, самый удобный осмотр кладбища. Сцена похорон – как на ладони.
И, хотя мы никого не увидели, у меня было ощущение незримого присутствия человека. Приказав полицейским прочесать окрестности, я подошёл к большому старому дубу, склонившемуся над обрывом.
Трава под дубом была изрядно помята, как будто здесь некоторое время топтались несколько человек. Я окинул взглядом густую крону, опустил глаза вниз по стволу и заметил дупло. Сердце лихорадочно забилось. Вот оно как! Ну, держись, «птичка». Знаком я подозвал к себе одного из полицейских, который вернулся с рапортом о том, что в окрестностях никого нет, приложил палец к губам, показывая, что нужно соблюдать абсолютную тишину, и указал глазами на дупло.
Парень оказался смышлёным. Он безмолвно присел на корточки, прислонившись спиной к дереву, я встал к нему на плечи, затем мой помощник выпрямился, и я получил возможность заглянуть в дупло.
В данный момент оно было пустым. Но глубоко внизу, на уровне земли, в древесной трухе и опавших листьях лежало стёганое голубое одеяло. Ну, вот и обнаружилось логово волчицы. Интересно, где она взяла одеяло? Скорее всего, стащила откуда-нибудь с верёвок.
Хотя, эта находка могла и ничего не значить. Возможно, дуплом пользовались дети для своих игр. В это время на поляну ворвались ещё двое полицейских.
– Мы видели её! – возбуждённо закричали они.
– Так что ж вы её не взяли?! – воскликнул я с досадой, – кто-то из вас идёт по следу?
– Рядом никого из наших не было, – ответил один из них, – да она, наверное, уже и не жива.
