Что я видела? В привидения и прочие глупости я не верила никогда. И никогда в жизни мне ничего такого не чудилось. Но возносящаяся в небо фигура школьницы в окровавленном платье с белым, как простыня, лицом не была похожа на плод моей фантазии. Я присела у толстого ствола дерева, прислонилась к нему спиной и стала думать дальше, с удовольствием ощущая, как бешеный ритм моего сердца постепенно становится нормальным, а со лба сходит испарина испуга. Под отчаянные крики «Берта!» я выдвинула для себя две гипотезы. Если сказать честно, ни одна из них не удовлетворяла меня полностью, но я в тот момент испытывала срочную потребность объяснить самой себе это странное и пугающее происшествие.
Допустим, фигура мне почудилась. Почему? Я не верю, что это случилось из-за пресловутых угрызений совести, тем более, что ничего такого я не испытывала. Они все получили то, что давно заслужили. Я просто восстановила справедливость по отношению к себе. Ну а те двое девочек в туалете… Ну, не повезло, что тут скажешь. Возможно, я избавила их от судьбы, похожей на мою собственную, возможно, им пришлось бы в дальнейшем испытать от одноклассниц такие же издевательства, которые испытала я? Кто знает? Да и вообще, я почти не вспоминала о них. То есть, если это и был фантом, то он вызван голодом и раной. А что, может быть. Я ничего не ела целые сутки, устала до крайности…
Но скорей всего, фигура всё-таки была. То есть в лесу есть вполне живые люди, а не призраки. Вот и крики «Герда» или «Берта» говорят об этом. И тут я узнала этот голос! Это кричал ни кто иной, как инспектор Дитрих, который совсем недавно допрашивал меня. То есть получается, что в лесу сейчас идёт полицейская операция, целью которой является поимка меня! И «привидение» - это часть этой операции. Значит, всё-таки они хотят пробудить во мне совесть. И с помощью этого вынудить меня сдаться. Странно как-то. Инспектор во время наших встреч вовсе не показался мне наивным простачком. Хотя, может быть, целью появления «призрака» было что-то другое, мною пока не понятое. И почему он орёт? Кто такая это Берта? И мне вспомнилось, как возмущался мой отец после того, как мы с ним вернулись из полицейского участка.
«Да как он смеет! - кричал он, - он должен понимать, что допрашивает ещё ребёнка!» А мама ему ответила: «Я знаю его жену. Марта не раз жаловалась подругам, что он совсем не занимается детьми и не умеет с ними разговаривать. Берта у них совсем отбилась от рук».
Значит, он здесь зовёт свою дочь? Но что она может делать ночью в лесу? Я ничего не понимала, но страх мой напрочь ушёл, даже появился азарт. Ну, я вам покажу сейчас! Осторожно, так, что под ногой не треснула ни одна ветка, я пошла на голос. Вскоре я услышала его совсем рядом. Я присела на корточки недалеко от инспектора и стала шарить по земле вокруг себя в поисках какого-нибудь толстого сука. Конечно, вернее было бы использовать свой острый длинный нож, который я носила за пазухой, в специальных ножнах, которые я сшила перед уходом из дома, но я в такой темноте боялась промахнуться. Если не получится убить врага одним ударом, раненый инспектор для меня, ослабевшей от раны и голода, мог стать опасным.
Вместо сука мне под руку попался камень. Ну что ж, это даже лучше. Камень мог быть и побольше, но нельзя желать слишком много. Я встала и подошла к инспектору почти вплотную. С удивлением я заметила, что я его вижу, а он меня нет. Видимо, за время пребывания в лесу моё зрение действительно обострилось. Он сидел, привалившись к стволу толстого дерева, как совсем недавно сидела я, и прислушивался. Я подошла к нему сбоку и изо всех сил ударила его камнем по затылку. Инспектор свалился на землю без единого звука, как мешок с песком.
Я не стала мешкать, и быстро пошла прочь, стараясь путать следы. Ведь, скорей всего, мой враг пришёл в лес не один. Полицейские всегда ходят группами. К тому же где-то здесь бродит загадочная Берта. Если это действительно дочь Дитриха, то мой нож всегда к её услугам, но может быть, Бертой звали какую-то женщину, которая служит в полиции? Я слышала, что такие есть, и их специально используют при арестах женщин и девушек, когда необходим обыск.
Как бы то ни было, мне никто не встретился. Когда я решила, что зашла уже достаточно далеко, и поимка в эту ночь мне не грозит, я остановилась у дерева, вывороченного с корнем ураганом. В углублении, оставленном массивным корнем, я устроилась спать, даже не потрудившись выслать дно своей норы лапником. Заснула я мгновенно и спокойно проспала до рассвета.
* * *
Дитрих:
Проводив глазами телегу, на которой уезжали девчонки, я медленно направился в сторону усадьбы лесника. У меня было ощущение, что продолжается какой-то неправдоподобный розыгрыш. Но винить в происходящем я должен был только самого себя. Если бы не моя рискованная идея заставить преступницу нервничать и совершать ошибки с помощью вещей жертв, мы бы все уже давно спали в своих постелях.
В окнах лесничего был виден свет, а ворота были открыты настежь. Видимо, меня ждали. На мой стук дверь открыл сам хозяин. Его сын, уже вполне одетый, робко жался позади отца.
Я попытался снять кепку и тут же сдавленно крикнул: оказалось, Анна ударила меня так, что на затылке выступила кровь, и теперь я ненароком содрал засохшую корочку. Надо будет обработать позже. Лесничий усталым жестом пригласил меня в комнату, где уже пылал камин. Некоторое время мы с хозяином молча курили, глядя на огонь. Густав стоял у двери, нервно переминаясь с ноги на ногу.
- Знаешь, Густав, - я встал и описал круг по комнате, - ты ведь на волосок от смерти тогда был! Ей терять уже нечего.
Я бросил перед ним газету с поимённым списком погибших. Я решил, что непременно должен напомнить о каждом, кто погиб в тот чёрный день, и, несмотря на опасность нового припадка, я не собирался жалеть парня:
- Они были в крови, молили о пощаде! - я нарочито преувеличил сцены смерти первых жертв, - но она снова и снова била их ножом! Резала, точно туши! А остальные?
Я перешёл на несколько строчек вниз. Список из сорока трёх фамилий растянулся на полстраницы.
- Как думаешь, что чувствовали эти девочки, когда оказались в ловушке? Они не могли выбраться, огненный капкан поглотил их. Можешь себе представить их отчаяние? Они хотели жить, но убийца решила иначе. В следующий раз, когда ты понесёшь ей еду, она тебя просто зарежет, решив, что у тебя на хвосте полиция сидит.
Парень угрюмо молчал, уставившись в пол под своими ногами. Я продолжал:
- Твой отец говорил мне, что ты очень любишь зверей. Это правда?
Густав поднял голову и недоумённо посмотрел на меня. Затем ответил:
- Да, я люблю зверей, и они меня любят.
- Ты любишь охотиться? – спросил я.
Густав затряс головой и горячо возразил:
- Я считаю, что охота богопротивное дело. Я никогда не охочусь!
- Когда у нас проходит охота, - вмешался отец, - он запирается в комнате и не выходит.
- Так вот,- продолжал я, - а теперь представь, что девушка, которую ты подкармливал, жестоко охотилась на своих одноклассниц. Она заманила их в ловушку, закрыла и попросту сожгла! Да любая охота по сравнению с этим покажется милосердным актом. А бедные маленькие девочки, которых она зарезала первыми, как ягнят…
Густав прервал меня:
- Я понимаю, что это ужасно, - парня передёрнуло, - да только сделала это не Анна.
- Нет, друг мой, - мягко возразил я, - это сделала Анна, сомнений тут быть не может. Поэтому она и прячется сейчас по лесам, а не живёт дома с родителями.
- Она прячется по лесам совсем не поэтому! – взвизгнул Густав.
- А почему же? – удивился я.
- Потому что вы все затравили её, как несчастную раненую косулю! Только потому, что она осталась жива! А устроил всё это какой-нибудь сумасшедший бродяга.
- Показания свидетелей, которым случайно удалось выжить, прямо говорят о том, что это была именно она.
- Но они могут ошибаться! Они не разглядели! Анна не могла, она добрая, красивая, весёлая и смелая.
- Смелая – да, - вздохнул я, - этого у неё не отнимешь. А ещё расчётливая и абсолютно бессовестная.
- Почему вы решили, что правду говорят ваши свидетели, а не Анна? – продолжал упорствовать Густав.
- Потому что её видели. Есть показания женщины, учительницы, которая видела Анну буквально в момент совершения преступления. И эта учительница сейчас лежит в больнице, до сих пор не оправившись от травм. А она, между прочим, беременна. И из-за этой истории может потерять ребёнка.
Густав окончательно замолчал. Он очень сильно побледнел. Я чрезвычайно опасался повторного припадка, но лесничий сделал мне успокаивающий жест.
Наконец Густав поднял глаза и сказал голосом, лишённым всякого выражения:
- Я выведу вас на неё. Но можете ли вы обещать, что отнесётесь к ней справедливо?
- Я обещаю тебе это, - ответил я как можно более весомым тоном, - мы отнесёмся к ней со всей возможной мерой справедливости.
«Да, я уж постараюсь, чтобы эта тварь получила всё, чего она заслуживает», - думал я во время последующего разговора.
Дальше дело пошло быстрее. Лесничий сварил кофе, достал вчерашние булочки с корицей, и мы втроём переместились в столовую. Осталось только продумать детали.
Решено было первые пару дней Густаву в лесу не появляться, сославшись на нездоровье. Было бы подозрительно, если бы он пошёл искать свою зазнобу сразу после нашего с Бертой неудачного демарша.
Спустя некоторое время я пообещал прислать для подстраховки Густава кого-нибудь из своих людей. Густаву и его отцу я сказал, что это необходимо для безопасности парня. На самом деле я, несмотря на его, с таким трудом полученное, признание вины Анны, до конца всё-таки не доверял Густаву. Парня нельзя до конца считать нормальным, мало ли что стукнет ему в голову завтра. Может быть, подумав ещё немного, он опять найдёт какие-то причины выгораживать понравившуюся ему девушку. А на самом деле причина тут была одна – первая любовь. Предмет любви мы всегда склонны наделять только самыми привлекательными качествами, поэтому бедный Густав так долго и не мог поверить, что страшное злодеяние в гимназии – это дело рук Анны.
Забегая вперёд, скажу, что из нашей затеи привлечь к поимке волчицы Густава ничего не получилось. Возможно, парень сумел оставить для своей подружки какие-то незаметные знаки, но скорей всего, преступница в очередной раз продемонстрировала звериное чутьё и не поддалась на наши уловки. Густав ежедневно обходил все места, где когда-то встречался с Анной Зигель. На расстоянии его сопровождали наши сотрудники. Но всё было безрезультатно. Волчица покинула наши места или ухитрилась не проявлять себя.
Постепенно начало светать. Холодный осенний рассвет принёс с собой промозглую сырость и понижение температуры воздуха. «Где-то сейчас наша волчица», - думал я, пробираясь между кустами в поисках оставленных Бертой и её подругами вещественных доказательств. Мне казалось невозможным, чтобы обычная школьница из обеспеченной семьи, которая всю свою жизнь провела в тепле и уюте, имея сытный обед и мягкую постель, сейчас бродит где-то по лесу, без еды, достаточного количества тёплой одежды, раненая… Периодически меня стала посещать странная мысль: «Да человек ли она вообще?» В этой мысли не было ничего от церковного кликушества некоторых наших горожан, которые сразу объявили Анну Зигель порождением дьявола. Было только здоровое любопытство исследователя. Мне казались невозможными некоторые проявления её натуры, но они были! И это было удивительным.
Мы с лесничим собрали почти всё, что девчонки развесили на ветках. Не было только одного ботинка Анели Герц. Мы обошли всю округу – ботинок, как сквозь землю провалился. Больше его искать было бесполезно. Уже давно рассвело, холодное солнце ярко осветило прозрачный осенний лес. Если ботинок и здесь, мы его не найдём. Хочется думать, что никто не заметит его пропажи.
С тревожным сердцем и головной болью я поплёлся к дороге, надеясь, что встречу там попутчиков в город. Как раз в это время крестьяне ехали на базар. Я с большим облегчением взгромоздился на телегу поверх мешков с луком и картошкой.
Направлялся я не домой, а прямо в участок. Мне хотелось как можно скорее вернуть вещи в комнату для вещественных доказательств. Правда у меня дома оставалось платье Евы, но его можно было вернуть и позже.
Едва я переступил порог участка, как почувствовал что-то неладное. В коридоре не было никаких посетителей. Из глубины помещения доносился чей-то громкий голос, как будто читающий сводку новостей. У входа стоял высокий, крепкий патрульный из тех, кого приняли на службу недавно. Их было трое похожих простых парней, и я постоянно путал их имена и фамилии. Этого, кажется, звали Людвиг.
- В чём дело, Людвиг, - спросил я, - что у нас случилось?
- Я Курт, господин инспектор, - поправил меня парень, - к нам комиссия из округа.
Не зря я беспокоился! Почти бегом я прошёл по коридору мимо допросной, где начальственный голос читал какие-то указания, и толкнул дверь комнаты для вещественных доказательств. Комната была заперта. Ключ наверняка был у дежурного, а дежурный наверняка был сейчас в допросной вместе со всеми и слушал указания приезжего начальства. Я открыл свой кабинет и сунул мешок с вещественными доказательствами в нижнюю тумбу шкафа, вытащив оттуда папки с делами.
Едва я успел закрыть дверцы, как дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился невысокий худой человек с морщинистой шеей и скошенным подбородком.
- Инспектор округа, - отрывисто представился он, - Генрих Бор.
Не знаю, как кому, но мне этот Бор сразу не понравился. Внешне он напоминал хорька, да и повадки у него были какие-то крысиные.
Я с тревогой наблюдал, как новоприбывший окидывает взглядом папки, громоздящиеся на моём столе.
- Подчищаете хвосты, господин Дитрих, - с иезуитской ласковостью спросил Бор.
Тон его показался мне возмутительным. Как будто я был молоденьким стажёром, прослужившим в полиции менее года! Как он смеет так обращаться ко мне! Да, конечно, в последние сутки я повёл себя довольно глупым образом, но это не перечёркивает моей прошлой, смею надеяться, успешной службы. К тому же Бор ничего не знает о том, что случилось в лесу прошлой ночью. Или знает? Внезапно по моей спине потёк холодный пот. А что, если кто-то уже сообщил руководству о наших с Бертой «художествах»? Да нет, не может быть. Инспектор не прибыл бы по этому поводу так быстро, ведь он должен был получить известие накануне, когда вещественные доказательства ещё благополучно находились в отведённом для них помещении.
- Не понимаю, о чём вы, инспектор Бор, - сухо ответил я, так же, как и вновь прибывший, игнорируя приветствие.
- Да уж понимаете, я думаю, - усмехнулся Бор и без приглашения уселся напротив меня на стул.
Я более внимательно присмотрелся к этому человеку. Первоначальное впечатление подтвердилось – Бор мне активно не нравился. Он был типичным чиновником, судя по его внешности, огромное внимание уделявшим внешнему впечатлению, которое он производит. Аккуратно подстриженные усики «а ля Вильгельм», галстук, завязанный с тщательно продуманной небрежностью, идеальные стрелки на брюках и старательно отполированные ногти, которым могла позавидовать любая женщина.
Допустим, фигура мне почудилась. Почему? Я не верю, что это случилось из-за пресловутых угрызений совести, тем более, что ничего такого я не испытывала. Они все получили то, что давно заслужили. Я просто восстановила справедливость по отношению к себе. Ну а те двое девочек в туалете… Ну, не повезло, что тут скажешь. Возможно, я избавила их от судьбы, похожей на мою собственную, возможно, им пришлось бы в дальнейшем испытать от одноклассниц такие же издевательства, которые испытала я? Кто знает? Да и вообще, я почти не вспоминала о них. То есть, если это и был фантом, то он вызван голодом и раной. А что, может быть. Я ничего не ела целые сутки, устала до крайности…
Но скорей всего, фигура всё-таки была. То есть в лесу есть вполне живые люди, а не призраки. Вот и крики «Герда» или «Берта» говорят об этом. И тут я узнала этот голос! Это кричал ни кто иной, как инспектор Дитрих, который совсем недавно допрашивал меня. То есть получается, что в лесу сейчас идёт полицейская операция, целью которой является поимка меня! И «привидение» - это часть этой операции. Значит, всё-таки они хотят пробудить во мне совесть. И с помощью этого вынудить меня сдаться. Странно как-то. Инспектор во время наших встреч вовсе не показался мне наивным простачком. Хотя, может быть, целью появления «призрака» было что-то другое, мною пока не понятое. И почему он орёт? Кто такая это Берта? И мне вспомнилось, как возмущался мой отец после того, как мы с ним вернулись из полицейского участка.
«Да как он смеет! - кричал он, - он должен понимать, что допрашивает ещё ребёнка!» А мама ему ответила: «Я знаю его жену. Марта не раз жаловалась подругам, что он совсем не занимается детьми и не умеет с ними разговаривать. Берта у них совсем отбилась от рук».
Значит, он здесь зовёт свою дочь? Но что она может делать ночью в лесу? Я ничего не понимала, но страх мой напрочь ушёл, даже появился азарт. Ну, я вам покажу сейчас! Осторожно, так, что под ногой не треснула ни одна ветка, я пошла на голос. Вскоре я услышала его совсем рядом. Я присела на корточки недалеко от инспектора и стала шарить по земле вокруг себя в поисках какого-нибудь толстого сука. Конечно, вернее было бы использовать свой острый длинный нож, который я носила за пазухой, в специальных ножнах, которые я сшила перед уходом из дома, но я в такой темноте боялась промахнуться. Если не получится убить врага одним ударом, раненый инспектор для меня, ослабевшей от раны и голода, мог стать опасным.
Вместо сука мне под руку попался камень. Ну что ж, это даже лучше. Камень мог быть и побольше, но нельзя желать слишком много. Я встала и подошла к инспектору почти вплотную. С удивлением я заметила, что я его вижу, а он меня нет. Видимо, за время пребывания в лесу моё зрение действительно обострилось. Он сидел, привалившись к стволу толстого дерева, как совсем недавно сидела я, и прислушивался. Я подошла к нему сбоку и изо всех сил ударила его камнем по затылку. Инспектор свалился на землю без единого звука, как мешок с песком.
Я не стала мешкать, и быстро пошла прочь, стараясь путать следы. Ведь, скорей всего, мой враг пришёл в лес не один. Полицейские всегда ходят группами. К тому же где-то здесь бродит загадочная Берта. Если это действительно дочь Дитриха, то мой нож всегда к её услугам, но может быть, Бертой звали какую-то женщину, которая служит в полиции? Я слышала, что такие есть, и их специально используют при арестах женщин и девушек, когда необходим обыск.
Как бы то ни было, мне никто не встретился. Когда я решила, что зашла уже достаточно далеко, и поимка в эту ночь мне не грозит, я остановилась у дерева, вывороченного с корнем ураганом. В углублении, оставленном массивным корнем, я устроилась спать, даже не потрудившись выслать дно своей норы лапником. Заснула я мгновенно и спокойно проспала до рассвета.
* * *
Дитрих:
Проводив глазами телегу, на которой уезжали девчонки, я медленно направился в сторону усадьбы лесника. У меня было ощущение, что продолжается какой-то неправдоподобный розыгрыш. Но винить в происходящем я должен был только самого себя. Если бы не моя рискованная идея заставить преступницу нервничать и совершать ошибки с помощью вещей жертв, мы бы все уже давно спали в своих постелях.
В окнах лесничего был виден свет, а ворота были открыты настежь. Видимо, меня ждали. На мой стук дверь открыл сам хозяин. Его сын, уже вполне одетый, робко жался позади отца.
Я попытался снять кепку и тут же сдавленно крикнул: оказалось, Анна ударила меня так, что на затылке выступила кровь, и теперь я ненароком содрал засохшую корочку. Надо будет обработать позже. Лесничий усталым жестом пригласил меня в комнату, где уже пылал камин. Некоторое время мы с хозяином молча курили, глядя на огонь. Густав стоял у двери, нервно переминаясь с ноги на ногу.
- Знаешь, Густав, - я встал и описал круг по комнате, - ты ведь на волосок от смерти тогда был! Ей терять уже нечего.
Я бросил перед ним газету с поимённым списком погибших. Я решил, что непременно должен напомнить о каждом, кто погиб в тот чёрный день, и, несмотря на опасность нового припадка, я не собирался жалеть парня:
- Они были в крови, молили о пощаде! - я нарочито преувеличил сцены смерти первых жертв, - но она снова и снова била их ножом! Резала, точно туши! А остальные?
Я перешёл на несколько строчек вниз. Список из сорока трёх фамилий растянулся на полстраницы.
- Как думаешь, что чувствовали эти девочки, когда оказались в ловушке? Они не могли выбраться, огненный капкан поглотил их. Можешь себе представить их отчаяние? Они хотели жить, но убийца решила иначе. В следующий раз, когда ты понесёшь ей еду, она тебя просто зарежет, решив, что у тебя на хвосте полиция сидит.
Парень угрюмо молчал, уставившись в пол под своими ногами. Я продолжал:
- Твой отец говорил мне, что ты очень любишь зверей. Это правда?
Густав поднял голову и недоумённо посмотрел на меня. Затем ответил:
- Да, я люблю зверей, и они меня любят.
- Ты любишь охотиться? – спросил я.
Густав затряс головой и горячо возразил:
- Я считаю, что охота богопротивное дело. Я никогда не охочусь!
- Когда у нас проходит охота, - вмешался отец, - он запирается в комнате и не выходит.
- Так вот,- продолжал я, - а теперь представь, что девушка, которую ты подкармливал, жестоко охотилась на своих одноклассниц. Она заманила их в ловушку, закрыла и попросту сожгла! Да любая охота по сравнению с этим покажется милосердным актом. А бедные маленькие девочки, которых она зарезала первыми, как ягнят…
Густав прервал меня:
- Я понимаю, что это ужасно, - парня передёрнуло, - да только сделала это не Анна.
- Нет, друг мой, - мягко возразил я, - это сделала Анна, сомнений тут быть не может. Поэтому она и прячется сейчас по лесам, а не живёт дома с родителями.
- Она прячется по лесам совсем не поэтому! – взвизгнул Густав.
- А почему же? – удивился я.
- Потому что вы все затравили её, как несчастную раненую косулю! Только потому, что она осталась жива! А устроил всё это какой-нибудь сумасшедший бродяга.
- Показания свидетелей, которым случайно удалось выжить, прямо говорят о том, что это была именно она.
- Но они могут ошибаться! Они не разглядели! Анна не могла, она добрая, красивая, весёлая и смелая.
- Смелая – да, - вздохнул я, - этого у неё не отнимешь. А ещё расчётливая и абсолютно бессовестная.
- Почему вы решили, что правду говорят ваши свидетели, а не Анна? – продолжал упорствовать Густав.
- Потому что её видели. Есть показания женщины, учительницы, которая видела Анну буквально в момент совершения преступления. И эта учительница сейчас лежит в больнице, до сих пор не оправившись от травм. А она, между прочим, беременна. И из-за этой истории может потерять ребёнка.
Густав окончательно замолчал. Он очень сильно побледнел. Я чрезвычайно опасался повторного припадка, но лесничий сделал мне успокаивающий жест.
Наконец Густав поднял глаза и сказал голосом, лишённым всякого выражения:
- Я выведу вас на неё. Но можете ли вы обещать, что отнесётесь к ней справедливо?
- Я обещаю тебе это, - ответил я как можно более весомым тоном, - мы отнесёмся к ней со всей возможной мерой справедливости.
«Да, я уж постараюсь, чтобы эта тварь получила всё, чего она заслуживает», - думал я во время последующего разговора.
Дальше дело пошло быстрее. Лесничий сварил кофе, достал вчерашние булочки с корицей, и мы втроём переместились в столовую. Осталось только продумать детали.
Решено было первые пару дней Густаву в лесу не появляться, сославшись на нездоровье. Было бы подозрительно, если бы он пошёл искать свою зазнобу сразу после нашего с Бертой неудачного демарша.
Спустя некоторое время я пообещал прислать для подстраховки Густава кого-нибудь из своих людей. Густаву и его отцу я сказал, что это необходимо для безопасности парня. На самом деле я, несмотря на его, с таким трудом полученное, признание вины Анны, до конца всё-таки не доверял Густаву. Парня нельзя до конца считать нормальным, мало ли что стукнет ему в голову завтра. Может быть, подумав ещё немного, он опять найдёт какие-то причины выгораживать понравившуюся ему девушку. А на самом деле причина тут была одна – первая любовь. Предмет любви мы всегда склонны наделять только самыми привлекательными качествами, поэтому бедный Густав так долго и не мог поверить, что страшное злодеяние в гимназии – это дело рук Анны.
Забегая вперёд, скажу, что из нашей затеи привлечь к поимке волчицы Густава ничего не получилось. Возможно, парень сумел оставить для своей подружки какие-то незаметные знаки, но скорей всего, преступница в очередной раз продемонстрировала звериное чутьё и не поддалась на наши уловки. Густав ежедневно обходил все места, где когда-то встречался с Анной Зигель. На расстоянии его сопровождали наши сотрудники. Но всё было безрезультатно. Волчица покинула наши места или ухитрилась не проявлять себя.
Постепенно начало светать. Холодный осенний рассвет принёс с собой промозглую сырость и понижение температуры воздуха. «Где-то сейчас наша волчица», - думал я, пробираясь между кустами в поисках оставленных Бертой и её подругами вещественных доказательств. Мне казалось невозможным, чтобы обычная школьница из обеспеченной семьи, которая всю свою жизнь провела в тепле и уюте, имея сытный обед и мягкую постель, сейчас бродит где-то по лесу, без еды, достаточного количества тёплой одежды, раненая… Периодически меня стала посещать странная мысль: «Да человек ли она вообще?» В этой мысли не было ничего от церковного кликушества некоторых наших горожан, которые сразу объявили Анну Зигель порождением дьявола. Было только здоровое любопытство исследователя. Мне казались невозможными некоторые проявления её натуры, но они были! И это было удивительным.
Мы с лесничим собрали почти всё, что девчонки развесили на ветках. Не было только одного ботинка Анели Герц. Мы обошли всю округу – ботинок, как сквозь землю провалился. Больше его искать было бесполезно. Уже давно рассвело, холодное солнце ярко осветило прозрачный осенний лес. Если ботинок и здесь, мы его не найдём. Хочется думать, что никто не заметит его пропажи.
С тревожным сердцем и головной болью я поплёлся к дороге, надеясь, что встречу там попутчиков в город. Как раз в это время крестьяне ехали на базар. Я с большим облегчением взгромоздился на телегу поверх мешков с луком и картошкой.
Направлялся я не домой, а прямо в участок. Мне хотелось как можно скорее вернуть вещи в комнату для вещественных доказательств. Правда у меня дома оставалось платье Евы, но его можно было вернуть и позже.
Глава 32. Проверка
Едва я переступил порог участка, как почувствовал что-то неладное. В коридоре не было никаких посетителей. Из глубины помещения доносился чей-то громкий голос, как будто читающий сводку новостей. У входа стоял высокий, крепкий патрульный из тех, кого приняли на службу недавно. Их было трое похожих простых парней, и я постоянно путал их имена и фамилии. Этого, кажется, звали Людвиг.
- В чём дело, Людвиг, - спросил я, - что у нас случилось?
- Я Курт, господин инспектор, - поправил меня парень, - к нам комиссия из округа.
Не зря я беспокоился! Почти бегом я прошёл по коридору мимо допросной, где начальственный голос читал какие-то указания, и толкнул дверь комнаты для вещественных доказательств. Комната была заперта. Ключ наверняка был у дежурного, а дежурный наверняка был сейчас в допросной вместе со всеми и слушал указания приезжего начальства. Я открыл свой кабинет и сунул мешок с вещественными доказательствами в нижнюю тумбу шкафа, вытащив оттуда папки с делами.
Едва я успел закрыть дверцы, как дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился невысокий худой человек с морщинистой шеей и скошенным подбородком.
- Инспектор округа, - отрывисто представился он, - Генрих Бор.
Не знаю, как кому, но мне этот Бор сразу не понравился. Внешне он напоминал хорька, да и повадки у него были какие-то крысиные.
Я с тревогой наблюдал, как новоприбывший окидывает взглядом папки, громоздящиеся на моём столе.
- Подчищаете хвосты, господин Дитрих, - с иезуитской ласковостью спросил Бор.
Тон его показался мне возмутительным. Как будто я был молоденьким стажёром, прослужившим в полиции менее года! Как он смеет так обращаться ко мне! Да, конечно, в последние сутки я повёл себя довольно глупым образом, но это не перечёркивает моей прошлой, смею надеяться, успешной службы. К тому же Бор ничего не знает о том, что случилось в лесу прошлой ночью. Или знает? Внезапно по моей спине потёк холодный пот. А что, если кто-то уже сообщил руководству о наших с Бертой «художествах»? Да нет, не может быть. Инспектор не прибыл бы по этому поводу так быстро, ведь он должен был получить известие накануне, когда вещественные доказательства ещё благополучно находились в отведённом для них помещении.
- Не понимаю, о чём вы, инспектор Бор, - сухо ответил я, так же, как и вновь прибывший, игнорируя приветствие.
- Да уж понимаете, я думаю, - усмехнулся Бор и без приглашения уселся напротив меня на стул.
Я более внимательно присмотрелся к этому человеку. Первоначальное впечатление подтвердилось – Бор мне активно не нравился. Он был типичным чиновником, судя по его внешности, огромное внимание уделявшим внешнему впечатлению, которое он производит. Аккуратно подстриженные усики «а ля Вильгельм», галстук, завязанный с тщательно продуманной небрежностью, идеальные стрелки на брюках и старательно отполированные ногти, которым могла позавидовать любая женщина.
