- Вот зачем ей, злодейке, мои старые штаны?
- Ну почему же, - возразил я, прихлёбывая сидр из фляжки, - вещь крепкая, надёжная, как раз для такой погоды. Верёвкой подпояшет, если они на неё велики, и отлично будет спасаться от холода и сырости.
Хозяин штанов рассмеялся:
- Да какая там крепкая вещь! Были они когда-то крепкими, лет тридцать назад. Эти штаны ещё мой дед носил. Они уже давно полезли по швам. Я их надевал, только когда коровник чистил. И то выбросить хотел, уж больно дух навозный от них сильный.
Я крякнул от досады и стал звать своих людей. Поиски с собаками пора было сворачивать. Трудно было сказать, для чего действительно Анна Зигель утащила из сарая штаны – и правда хотела спастись с помощью них от холода или предвидела наши действия.
Теперь я понимал, почему собаки таскали нас по пастбищам. Крепкий дух навоза перебивал все запахи, собаки не могли учуять преступницу, мы только тратили время. Я поймал себя на неприятной мысли о том, что Волчица всегда опережает нас на несколько шагов, как будто своим звериным чутьём предвидит все мои действия.
Очередной день поисков не принёс никаких результатов. Этого и следовало ожидать: как ни прискорбно, полиция действует обычно неповоротливо и прямолинейно. Слишком уж очевидны были планы полиции, и против них было легко играть даже одичавшей школьнице.
Да и как тут не понять, что патрульные рядом: птицы не летают. Уже подозрительно. Значит, кто-то поблизости есть. Легавые собаки? Если их вовремя заметить, то вполне можно обхитрить. А когда патрули планомерно прочёсывают массив, так тут куда проще: лёг в траву и лежи, жди, пока не уйдут. И ведь не разглядишь!
Я испытывал неимоверную досаду: начальство, осаждающее нас с Мартином, пресса, не скупящаяся в желчи. Велик был соблазн бросить всё к чертям собачьим: Зигель не сможет прятаться вечно, а сейчас наступают холода. Тут недолго и ноги протянуть в ночи. Спасало только то, что скандалов дома не было. Марта с пониманием относилась к моему положению, а дети как будто сами притихли, видимо, решив не добавлять масла в огонь своим поведением. Я впал в глубокую апатию, мне уже совершенно безразлично было: отстранят меня от дела, или нет, возьму ли я эту тварь, или ей суждено сгинуть в лесу, доставшись на ужин волкам или замёрзнув насмерть.
- Эмоции - наш враг, - говорил мне Марк ещё двадцать лет назад, когда я начинал свою карьеру.
Брат иногда помогал мне распутать некоторые сложные дела. Я зачитывал ему свою версию, а он, ставя себя на место подозреваемого, старался по возможности парировать мои доводы.
- Знаешь, Флоре, - сказал мне как-то Марк, - на твоём месте я бы в последнюю очередь подключал полицию: слон в посудной лавке наделает меньше шума, чем наши стражи порядка.
Действительно, полиция всегда поднимала на уши всю округу, и в нашем деле это вряд ли можно было назвать преимуществом. Скорее, наоборот.
- Ну, инспектор, не надумали ещё ничего? - вновь в кабинет вошёл Кляйн, - а вам не кажется, что мы не поймали её потому, что мы ищем живую преступницу?
- То-то и оно... - пробормотал я.
Эта версия казалась мне маловероятной, но не такой уж и фантастической. За последние пару дней не было никаких известий о новых кражах, с тех самых пор, как волчица, словно в насмешку над нами, обокрала целую продовольственную лавку. В этот раз она, как ни была осторожна, а всё же дважды оплошала: засветилась с утра на окраине, а потом забыла закрыть дверь или чем-то подпереть её, в результате чего присутствие незваного гостя обнаружилось довольно скоро.
- Возможно... Но мне кажется, она всё-таки жива. Сегодня-завтра она непременно оступится.
Уверившаяся в своей безнаказанности Зигель обязательно совершит ещё одну ошибку, которая и станет для неё роковой.
Я закрыл папку с делом, распухшую от записей допросов и показаний свидетелей, и потёр уставшие глаза. Дело было готово для передачи в суд. Впрочем, вчера Мартин принёс неподтверждённый слух о том, что Волчицу у нас забирает Вена. Да и чёрт с ней! Мы сделали всё, что могли, стыдиться нечего.
Произнесённое про себя слово «стыдиться» натолкнуло меня на ещё одно дело, которое нужно было решить безотлагательно. Я постучал по стене соседнего кабинета, и когда передо мной появился Кляйн, попросил:
- Не в службу, а в дружбу, коллега, отправьте, кого-нибудь ещё раз в Боцен за её родителями. Они обязаны вернуться. Я и так пошёл на должностное нарушение, позволив им уехать из города. Но не присутствовать на суде они не могут. Пусть привезут их обоих или одного из них, как получится. Закон допускает присутствие только одного из родителей на суде над несовершеннолетним, даже если второй родитель против. Конечно, придётся обеспечивать охрану, но тут уж ничего не поделаешь.
Мартин посмотрел на меня испуганно и тихо спросил:
- А разве вы не знаете, господин Дитрих?
- Чего я не знаю?
Манера говорить подобными загадками и намёками меня всегда немало раздражала, а фраза Мартина предполагала очередную неприятность в этом деле.
Кляйн опустил глаза и ответил:
- Так нет уж в живых их, Зигелей…
- Как так? Почему?
- Говорят, угорели. Об этом и в газете было.
Он отошёл в свой кабинет и через несколько минут вернулся с местной газетой. В короткой статье в рубрике «Происшествия» говорилось, что приехавшие недавно в Боцен супруги сняли небольшой дом на окраине города. До них в доме долго никто не жил. Возможно, им и не удалось бы снять его так дёшево, если бы не дурная слава, которая ходила среди жителей об этом доме. Поговаривали, что раньше там случилось несколько загадочных смертей. Но всё это, скорей всего, были обычные бабские сплетни.
Состояние дымоходов в этом доме никому известно не было, но вряд ли оно было слишком хорошим. Трубы не чистили уже много лет, печь не топили.
Крякнув от досады, я встал и начал собираться в поездку. Это дело разрасталось, как снежный ком, хотя, если быть честным, такое качество проявляли все сколько-нибудь серьёзные уголовные дела.
Формально ехать в Боцен самому мне не было никакой надобности. Но Катарина и Йозеф Зигель интересовали меня как личности. Я вспоминал, как Катарина приходила ко мне по поводу пропавшей обуви. Тогда пропажа туфель Анны невольно повлекла сомнения в виновности дочери Зигелей. Не думаю, чтобы Катарина сделала это нарочно. Каково было этой цельной натуре убедиться в том, что страшное преступление совершила её собственная дочь? Как она смогла пережить это? И смогла ли? Является ли гибель четы Зигелей случайной?
На эти вопросы мне предстояло ответить в Боцене.
Заехав по дороге домой, для того, чтобы предупредить семью о своей поездке, я на нанятой пролётке отправился в соседний город.
В Боцен я прибыл поздним вечером и сразу направился в маленькую гостиницу недалеко от центра. Город мало чем отличался от Инсбрука. Кому-нибудь, находившемуся в менее плачевном положении, чем чета Зигелей, он наверняка мог бы показаться ещё более живописным, чем наш городишко. Но человека, у которого и так тяжело на душе, серые средневековые здания, узкие улочки и неисчислимые изображения святой Девы, скорей всего, порядком угнетали.
В номере гостиницы было дико холодно. Огромная двуспальная кровать под балдахином казалась ледяной глыбой, и ложиться в неё у меня не было никакого желания.
Я разложил бумаги на колченогом диванчике и стал их просматривать при свете скудной свечи. А потом там же заснул, не раздеваясь.
Утром я отправился осматривать дом, где завершили свои земные дни Йозеф и Катарина Зигель.
Дом был одноэтажный, старый, по моему мнению, пару веков назад он представлял собою каретный сарай. Потом его наскоро переделали под жилье, но жить в нём не стали. Прямо за домом поднимался высокий холм, поросший густым лесом. Листва уже вся облетела, но тонкие ветки подлеска не давали возможности осмотреть окрестности. Не спустился ли кто-то с этого холма для того, чтобы помочь родителям Анны уйти из жизни?
Ключ мне принесла словоохотливая соседка. Я попросил её сынишку сбегать в полицейский участок, чтобы известить о своём прибытии местную полицию, и вошёл в дом.
Здесь всё ещё стоял устойчивый запах угарного газа, несмотря на то, что окна, расположенные очень высоко, были распахнуты.
- Вот здесь, их бедняжечек, и нашли, - тарахтела сердобольная женщина, указывая на тяжёлую старинную кровать, - лежат рядышком, как голубки, я сама видела!
Женщина явно не знала, кем были новые жильцы дома.
- А не слышали ли вы в тот вечер чего-то подозрительного, - спросил я.
Соседка помолчала, припоминая, потом решительно покачала головой:
- Нет, ничего такого не было. Всё, как обычно. Я вечером пришла из церкви, ужин мужу подала (он у меня фонарщик, приходит поздно), ставни закрыли и спать легли. А соседей я в тот вечер не видела. Они вообще не слишком-то общительные были. Я в первый день подошла, спросила, не нужно ли чего, так она мне даже не ответила, просто дверь перед носом закрыла.
Вот так. С холма в дом Зигелей мог спуститься полк солдат, соседи бы не обратили внимания. «Ставни закрыли и спать легли».
Я медленно продвигался по дому, обращая внимание на каждую мелочь. Нераспакованные ящики и корзины стояли то здесь, то там. Из них как будто наугад были выдернуты какие-то вещи и брошены там же. Вот штора из гостиной дома Зигелей в Инсбруке, красивая вещь, перекинута через спинку стула. Видимо, хозяйка хотела её повесить, а потом почему-то передумала.
Вот альбом семейных фотографий под кроватью. Я подошёл и открыл его посередине. На месте некоторых фотографий зияли пустые места. Наверное, родители сожгли все фотографии Анны после того, как написали письменное отречение.
Я подошёл к камину и пригляделся к золе.
- А вьюшки были совсем закрыты, – продолжала делиться информацией соседка, - разве можно вьюшки закрывать, когда камин ещё топится?
- А что, камин топился? Вы это точно знаете? – спросил я.
- А что тут знать? Конечно, топился. Холодно в тот день было, нельзя было не топить, да и дым из трубы у них шёл вечером. Я видела. А утром ещё дымилось в камине. Чувствуете, какой тут до сих пор запах?
Да. Запах. Я присел на корточки перед камином. Поверх сгоревших дров лежала кучка сожжённых бумаг. Бумаги были совсем чёрные, но если повезёт, может быть, мы сможем восстановить их содержание хотя бы частично. Я вытащил из своего чемоданчика пинцет и осторожно, почти не дыша, подцепил верхний листок. Поднеся его к глазам, я увидел, что листок вряд ли представлял собою одну из сгоревших фотографий. Скорей всего, это была просто записка. Я, встав на цыпочки, прикрыл высокое окно, чтобы случайный ветерок мне не помешал, и положил невесомый кусочек на стол. На тёмно-сером фоне виднелись более чёрные буквы. Разобрать мне удалось только одно слово «чудовище».
Соседка, затаив дыхание, следила за моими манипуляциями. Она по ходу дела уже рассказала мне маловразумительную историю о каком-то неупокоенном младенце, убийство которого в этом доме совершила непутёвая мать, и о каком-то проезжем страннике, который в этом доме сгинул. Так что, когда пришли двое местных полицейских, я был весьма рад избавиться от общества этой доброй женщины.
Мнение местной полиции о смерти Зигелей было однозначным – несчастный случай. Приезжие просто берегли тепло, рано закрыли каминные вьюшки и отравились угарным газом. Такое случается сплошь и рядом. Местная полиция была извещена о личностях приезжих, но это не производило на неё особого впечатления.
Для меня же этот факт был главным. Как и слово «чудовище», которое мне удалось прочитать на сгоревшей записке. Было заметно, что сгоревший листочек бумаги был совсем маленьким. Скорей всего, половина обычного почтового листа. Что ещё можно было уместить на нём, если учитывать, что буквы были весьма крупными?
Я вернулся в гостиницу и стал размышлять, представляя, как всё было.
Первой реакцией на известие о том, что преступление совершила их дочь, со стороны Зигелей было неверие в происходящие. Йозеф Зигель, сопровождая Анну в полицейский участок на допрос, был искренне возмущен нападками со стороны родителей погибших девочек. Хотя уже тогда, он, как человек явно не глупый, не мог не обращать внимания на некоторые совпадения. Наверное, он обдумывал эти совпадения про себя, не делясь своими мыслями с женой.
Катарина, как женщина прямая и цельная, наверняка даже мысли не допускала о виновности дочери до того утра, когда они обнаружили, что Анна исчезла из дому. Думаю, именно Йозеф убедил жену, что дочь является преступницей. Поэтому они и уехали так быстро. Оставаться в городе им было не только невыносимо психологически, промедление могло быть просто опасным для их жизней. Разгневанные горожане вполне могли устроить самосуд.
А тогда ещё их жизни казались им самим ценностью. Огорошенная убеждённостью мужа, Катарина поначалу не испытывала ничего. Она автоматически собирала и упаковывала вещи – тщательно и умело, как всегда. Возможно, она не разрешала себе думать ни о чём, кроме простых текущих дел – упаковать вещи, рассчитать служанку, нанять повозку…
Оказавшись в соседнем городе, где их никто не знал в лицо, они возможно, даже начали строить какие-то планы на будущее. Собирались прожить как-то эту зиму, а потом отправиться дальше, в Вену, а может быть, и в другую страну.
Но постепенно отупение, вызванное внезапностью страшного известия, стало проходить. Катарина хваталась за одно дело, бросала его, хваталась за другое. Ей ни на секунду не было покоя. Она перестала спать ночами, перестала ходить в церковь, не могла разговаривать с людьми, даже если они были с ней приветливы и доброжелательны. Особенно, если они были к ней приветливы и доброжелательны.
Стараясь как-то привести жену в чувства, Йозеф уговорил её написать письменный отказ от дочери, вычеркнуть её из их жизни, начать жить сначала. Возможно, вечерами он убаюкивал Катарину рассказами о будущих годах где-нибудь в Америке, хотя сам уже в эти сказки вряд ли верил.
А потом кто-то бросил камень в окно их нового дома. Возможно, это просто баловались местные мальчишки. Йозеф застеклил окно,но для Катарины это был знак – бежать некуда. Никуда не убежишь от собственной совести, людского осуждения и божьего суда.
Вечером, дождавшись, когда муж заснёт, она написала записку: «Я воспитала чудовище» и закрыла вьюшки.
Потом постояла, оглядывая комнату. Записка, белевшая на столе, показалась ей никчемной и мелодраматичной. Да и зачем кому-то что-то объяснять? Что Анна выросла чудовищем, всем и так ясно. Что родители, воспитавшие такого монстра, не заслуживают жизни - тоже. Катарина взяла записку и бросила в камин поверх тлеющих дров. А затем пошла и легла рядом с мужем.
Возможно, всё было и не так. Но мне эта история видится именно такой, не смотря на официальное заключение о несчастном случае, которое я подписал. Не стоило лишать несчастных супругов, как самоубийц, ещё и приличного церковного погребения.
Анна:
Постепенно подкрался июль. Экзамены остались позади, лишь для некоторых учениц учебный год продолжался — они отправились на переэкзаменовку. В числе прочих была и Сара Манджукич, засыпавшаяся на экзамене по истории.
- Ну почему же, - возразил я, прихлёбывая сидр из фляжки, - вещь крепкая, надёжная, как раз для такой погоды. Верёвкой подпояшет, если они на неё велики, и отлично будет спасаться от холода и сырости.
Хозяин штанов рассмеялся:
- Да какая там крепкая вещь! Были они когда-то крепкими, лет тридцать назад. Эти штаны ещё мой дед носил. Они уже давно полезли по швам. Я их надевал, только когда коровник чистил. И то выбросить хотел, уж больно дух навозный от них сильный.
Я крякнул от досады и стал звать своих людей. Поиски с собаками пора было сворачивать. Трудно было сказать, для чего действительно Анна Зигель утащила из сарая штаны – и правда хотела спастись с помощью них от холода или предвидела наши действия.
Теперь я понимал, почему собаки таскали нас по пастбищам. Крепкий дух навоза перебивал все запахи, собаки не могли учуять преступницу, мы только тратили время. Я поймал себя на неприятной мысли о том, что Волчица всегда опережает нас на несколько шагов, как будто своим звериным чутьём предвидит все мои действия.
Очередной день поисков не принёс никаких результатов. Этого и следовало ожидать: как ни прискорбно, полиция действует обычно неповоротливо и прямолинейно. Слишком уж очевидны были планы полиции, и против них было легко играть даже одичавшей школьнице.
Да и как тут не понять, что патрульные рядом: птицы не летают. Уже подозрительно. Значит, кто-то поблизости есть. Легавые собаки? Если их вовремя заметить, то вполне можно обхитрить. А когда патрули планомерно прочёсывают массив, так тут куда проще: лёг в траву и лежи, жди, пока не уйдут. И ведь не разглядишь!
Я испытывал неимоверную досаду: начальство, осаждающее нас с Мартином, пресса, не скупящаяся в желчи. Велик был соблазн бросить всё к чертям собачьим: Зигель не сможет прятаться вечно, а сейчас наступают холода. Тут недолго и ноги протянуть в ночи. Спасало только то, что скандалов дома не было. Марта с пониманием относилась к моему положению, а дети как будто сами притихли, видимо, решив не добавлять масла в огонь своим поведением. Я впал в глубокую апатию, мне уже совершенно безразлично было: отстранят меня от дела, или нет, возьму ли я эту тварь, или ей суждено сгинуть в лесу, доставшись на ужин волкам или замёрзнув насмерть.
- Эмоции - наш враг, - говорил мне Марк ещё двадцать лет назад, когда я начинал свою карьеру.
Брат иногда помогал мне распутать некоторые сложные дела. Я зачитывал ему свою версию, а он, ставя себя на место подозреваемого, старался по возможности парировать мои доводы.
- Знаешь, Флоре, - сказал мне как-то Марк, - на твоём месте я бы в последнюю очередь подключал полицию: слон в посудной лавке наделает меньше шума, чем наши стражи порядка.
Действительно, полиция всегда поднимала на уши всю округу, и в нашем деле это вряд ли можно было назвать преимуществом. Скорее, наоборот.
- Ну, инспектор, не надумали ещё ничего? - вновь в кабинет вошёл Кляйн, - а вам не кажется, что мы не поймали её потому, что мы ищем живую преступницу?
- То-то и оно... - пробормотал я.
Эта версия казалась мне маловероятной, но не такой уж и фантастической. За последние пару дней не было никаких известий о новых кражах, с тех самых пор, как волчица, словно в насмешку над нами, обокрала целую продовольственную лавку. В этот раз она, как ни была осторожна, а всё же дважды оплошала: засветилась с утра на окраине, а потом забыла закрыть дверь или чем-то подпереть её, в результате чего присутствие незваного гостя обнаружилось довольно скоро.
- Возможно... Но мне кажется, она всё-таки жива. Сегодня-завтра она непременно оступится.
Уверившаяся в своей безнаказанности Зигель обязательно совершит ещё одну ошибку, которая и станет для неё роковой.
Я закрыл папку с делом, распухшую от записей допросов и показаний свидетелей, и потёр уставшие глаза. Дело было готово для передачи в суд. Впрочем, вчера Мартин принёс неподтверждённый слух о том, что Волчицу у нас забирает Вена. Да и чёрт с ней! Мы сделали всё, что могли, стыдиться нечего.
Глава 33. Чудовище
Произнесённое про себя слово «стыдиться» натолкнуло меня на ещё одно дело, которое нужно было решить безотлагательно. Я постучал по стене соседнего кабинета, и когда передо мной появился Кляйн, попросил:
- Не в службу, а в дружбу, коллега, отправьте, кого-нибудь ещё раз в Боцен за её родителями. Они обязаны вернуться. Я и так пошёл на должностное нарушение, позволив им уехать из города. Но не присутствовать на суде они не могут. Пусть привезут их обоих или одного из них, как получится. Закон допускает присутствие только одного из родителей на суде над несовершеннолетним, даже если второй родитель против. Конечно, придётся обеспечивать охрану, но тут уж ничего не поделаешь.
Мартин посмотрел на меня испуганно и тихо спросил:
- А разве вы не знаете, господин Дитрих?
- Чего я не знаю?
Манера говорить подобными загадками и намёками меня всегда немало раздражала, а фраза Мартина предполагала очередную неприятность в этом деле.
Кляйн опустил глаза и ответил:
- Так нет уж в живых их, Зигелей…
- Как так? Почему?
- Говорят, угорели. Об этом и в газете было.
Он отошёл в свой кабинет и через несколько минут вернулся с местной газетой. В короткой статье в рубрике «Происшествия» говорилось, что приехавшие недавно в Боцен супруги сняли небольшой дом на окраине города. До них в доме долго никто не жил. Возможно, им и не удалось бы снять его так дёшево, если бы не дурная слава, которая ходила среди жителей об этом доме. Поговаривали, что раньше там случилось несколько загадочных смертей. Но всё это, скорей всего, были обычные бабские сплетни.
Состояние дымоходов в этом доме никому известно не было, но вряд ли оно было слишком хорошим. Трубы не чистили уже много лет, печь не топили.
Крякнув от досады, я встал и начал собираться в поездку. Это дело разрасталось, как снежный ком, хотя, если быть честным, такое качество проявляли все сколько-нибудь серьёзные уголовные дела.
Формально ехать в Боцен самому мне не было никакой надобности. Но Катарина и Йозеф Зигель интересовали меня как личности. Я вспоминал, как Катарина приходила ко мне по поводу пропавшей обуви. Тогда пропажа туфель Анны невольно повлекла сомнения в виновности дочери Зигелей. Не думаю, чтобы Катарина сделала это нарочно. Каково было этой цельной натуре убедиться в том, что страшное преступление совершила её собственная дочь? Как она смогла пережить это? И смогла ли? Является ли гибель четы Зигелей случайной?
На эти вопросы мне предстояло ответить в Боцене.
Заехав по дороге домой, для того, чтобы предупредить семью о своей поездке, я на нанятой пролётке отправился в соседний город.
В Боцен я прибыл поздним вечером и сразу направился в маленькую гостиницу недалеко от центра. Город мало чем отличался от Инсбрука. Кому-нибудь, находившемуся в менее плачевном положении, чем чета Зигелей, он наверняка мог бы показаться ещё более живописным, чем наш городишко. Но человека, у которого и так тяжело на душе, серые средневековые здания, узкие улочки и неисчислимые изображения святой Девы, скорей всего, порядком угнетали.
В номере гостиницы было дико холодно. Огромная двуспальная кровать под балдахином казалась ледяной глыбой, и ложиться в неё у меня не было никакого желания.
Я разложил бумаги на колченогом диванчике и стал их просматривать при свете скудной свечи. А потом там же заснул, не раздеваясь.
Утром я отправился осматривать дом, где завершили свои земные дни Йозеф и Катарина Зигель.
Дом был одноэтажный, старый, по моему мнению, пару веков назад он представлял собою каретный сарай. Потом его наскоро переделали под жилье, но жить в нём не стали. Прямо за домом поднимался высокий холм, поросший густым лесом. Листва уже вся облетела, но тонкие ветки подлеска не давали возможности осмотреть окрестности. Не спустился ли кто-то с этого холма для того, чтобы помочь родителям Анны уйти из жизни?
Ключ мне принесла словоохотливая соседка. Я попросил её сынишку сбегать в полицейский участок, чтобы известить о своём прибытии местную полицию, и вошёл в дом.
Здесь всё ещё стоял устойчивый запах угарного газа, несмотря на то, что окна, расположенные очень высоко, были распахнуты.
- Вот здесь, их бедняжечек, и нашли, - тарахтела сердобольная женщина, указывая на тяжёлую старинную кровать, - лежат рядышком, как голубки, я сама видела!
Женщина явно не знала, кем были новые жильцы дома.
- А не слышали ли вы в тот вечер чего-то подозрительного, - спросил я.
Соседка помолчала, припоминая, потом решительно покачала головой:
- Нет, ничего такого не было. Всё, как обычно. Я вечером пришла из церкви, ужин мужу подала (он у меня фонарщик, приходит поздно), ставни закрыли и спать легли. А соседей я в тот вечер не видела. Они вообще не слишком-то общительные были. Я в первый день подошла, спросила, не нужно ли чего, так она мне даже не ответила, просто дверь перед носом закрыла.
Вот так. С холма в дом Зигелей мог спуститься полк солдат, соседи бы не обратили внимания. «Ставни закрыли и спать легли».
Я медленно продвигался по дому, обращая внимание на каждую мелочь. Нераспакованные ящики и корзины стояли то здесь, то там. Из них как будто наугад были выдернуты какие-то вещи и брошены там же. Вот штора из гостиной дома Зигелей в Инсбруке, красивая вещь, перекинута через спинку стула. Видимо, хозяйка хотела её повесить, а потом почему-то передумала.
Вот альбом семейных фотографий под кроватью. Я подошёл и открыл его посередине. На месте некоторых фотографий зияли пустые места. Наверное, родители сожгли все фотографии Анны после того, как написали письменное отречение.
Я подошёл к камину и пригляделся к золе.
- А вьюшки были совсем закрыты, – продолжала делиться информацией соседка, - разве можно вьюшки закрывать, когда камин ещё топится?
- А что, камин топился? Вы это точно знаете? – спросил я.
- А что тут знать? Конечно, топился. Холодно в тот день было, нельзя было не топить, да и дым из трубы у них шёл вечером. Я видела. А утром ещё дымилось в камине. Чувствуете, какой тут до сих пор запах?
Да. Запах. Я присел на корточки перед камином. Поверх сгоревших дров лежала кучка сожжённых бумаг. Бумаги были совсем чёрные, но если повезёт, может быть, мы сможем восстановить их содержание хотя бы частично. Я вытащил из своего чемоданчика пинцет и осторожно, почти не дыша, подцепил верхний листок. Поднеся его к глазам, я увидел, что листок вряд ли представлял собою одну из сгоревших фотографий. Скорей всего, это была просто записка. Я, встав на цыпочки, прикрыл высокое окно, чтобы случайный ветерок мне не помешал, и положил невесомый кусочек на стол. На тёмно-сером фоне виднелись более чёрные буквы. Разобрать мне удалось только одно слово «чудовище».
Соседка, затаив дыхание, следила за моими манипуляциями. Она по ходу дела уже рассказала мне маловразумительную историю о каком-то неупокоенном младенце, убийство которого в этом доме совершила непутёвая мать, и о каком-то проезжем страннике, который в этом доме сгинул. Так что, когда пришли двое местных полицейских, я был весьма рад избавиться от общества этой доброй женщины.
Мнение местной полиции о смерти Зигелей было однозначным – несчастный случай. Приезжие просто берегли тепло, рано закрыли каминные вьюшки и отравились угарным газом. Такое случается сплошь и рядом. Местная полиция была извещена о личностях приезжих, но это не производило на неё особого впечатления.
Для меня же этот факт был главным. Как и слово «чудовище», которое мне удалось прочитать на сгоревшей записке. Было заметно, что сгоревший листочек бумаги был совсем маленьким. Скорей всего, половина обычного почтового листа. Что ещё можно было уместить на нём, если учитывать, что буквы были весьма крупными?
Я вернулся в гостиницу и стал размышлять, представляя, как всё было.
Первой реакцией на известие о том, что преступление совершила их дочь, со стороны Зигелей было неверие в происходящие. Йозеф Зигель, сопровождая Анну в полицейский участок на допрос, был искренне возмущен нападками со стороны родителей погибших девочек. Хотя уже тогда, он, как человек явно не глупый, не мог не обращать внимания на некоторые совпадения. Наверное, он обдумывал эти совпадения про себя, не делясь своими мыслями с женой.
Катарина, как женщина прямая и цельная, наверняка даже мысли не допускала о виновности дочери до того утра, когда они обнаружили, что Анна исчезла из дому. Думаю, именно Йозеф убедил жену, что дочь является преступницей. Поэтому они и уехали так быстро. Оставаться в городе им было не только невыносимо психологически, промедление могло быть просто опасным для их жизней. Разгневанные горожане вполне могли устроить самосуд.
А тогда ещё их жизни казались им самим ценностью. Огорошенная убеждённостью мужа, Катарина поначалу не испытывала ничего. Она автоматически собирала и упаковывала вещи – тщательно и умело, как всегда. Возможно, она не разрешала себе думать ни о чём, кроме простых текущих дел – упаковать вещи, рассчитать служанку, нанять повозку…
Оказавшись в соседнем городе, где их никто не знал в лицо, они возможно, даже начали строить какие-то планы на будущее. Собирались прожить как-то эту зиму, а потом отправиться дальше, в Вену, а может быть, и в другую страну.
Но постепенно отупение, вызванное внезапностью страшного известия, стало проходить. Катарина хваталась за одно дело, бросала его, хваталась за другое. Ей ни на секунду не было покоя. Она перестала спать ночами, перестала ходить в церковь, не могла разговаривать с людьми, даже если они были с ней приветливы и доброжелательны. Особенно, если они были к ней приветливы и доброжелательны.
Стараясь как-то привести жену в чувства, Йозеф уговорил её написать письменный отказ от дочери, вычеркнуть её из их жизни, начать жить сначала. Возможно, вечерами он убаюкивал Катарину рассказами о будущих годах где-нибудь в Америке, хотя сам уже в эти сказки вряд ли верил.
А потом кто-то бросил камень в окно их нового дома. Возможно, это просто баловались местные мальчишки. Йозеф застеклил окно,но для Катарины это был знак – бежать некуда. Никуда не убежишь от собственной совести, людского осуждения и божьего суда.
Вечером, дождавшись, когда муж заснёт, она написала записку: «Я воспитала чудовище» и закрыла вьюшки.
Потом постояла, оглядывая комнату. Записка, белевшая на столе, показалась ей никчемной и мелодраматичной. Да и зачем кому-то что-то объяснять? Что Анна выросла чудовищем, всем и так ясно. Что родители, воспитавшие такого монстра, не заслуживают жизни - тоже. Катарина взяла записку и бросила в камин поверх тлеющих дров. А затем пошла и легла рядом с мужем.
Возможно, всё было и не так. Но мне эта история видится именно такой, не смотря на официальное заключение о несчастном случае, которое я подписал. Не стоило лишать несчастных супругов, как самоубийц, ещё и приличного церковного погребения.
Глава 34. Важное приобретение
Анна:
Постепенно подкрался июль. Экзамены остались позади, лишь для некоторых учениц учебный год продолжался — они отправились на переэкзаменовку. В числе прочих была и Сара Манджукич, засыпавшаяся на экзамене по истории.
