Еще более сложный и причудливый орнамент прорезал спинку широкого дивана, на котором сидела коротко стриженая девушка, судя по одежде – только что вернувшаяся с пляжа.
И это было совсем не как в кино. Не было экрана. Не было границы. Скорее, все походило на фантастическое совмещение пространства, словно два далеких фрагмента карты вдруг взяли и состыковали.
- Дэйдэ, - в голосе Аршеза явственно слышалась улыбка.
- Дэйдэ, - девушка тепло улыбнулась в ответ.
Быть Аршезу мамой она никак не могла, выглядела ничуть не старше. Однако их сходство было несомненным. Должно быть, сестра.
- Что ты творишь? – шептала между тем женщина, глядя на сына в обществе человеческой девы. – А если узнает кто? Да ты ж работу потеряешь без права восстановления!
- Имею право, - с улыбкой качал головой ее взрослый мальчик. – Она моя. Навсегда. Совсем. И она не гражданка Страны Людей. А я подписывал обязательства не разглашать наши технологии гражданам.
- То есть? – недоуменно хмурится женщина. – Погоди, так это правда? Слухи не лгут, тебе действительно подарили? Из чужих? Сам Владыка, лично?
- Мама, где я и где Владыка? – чуть улыбается он ее доверчивости. – Кто-то из его подчиненных внес меня в списки в связи с юбилеем, а он подписал не глядя, вот и все «лично». А девочку мне потом курьером доставили. И тоже не «лично». Набили целую машину, да и развозили, - не смог скрыть неприязни.
- Но это же не важно, Арик, все равно, такой почет, - она неправильно понимает его негатив.
- Видела б ты того урода, что их развозил, - про почет он даже не услышал. – А они маленькие, перепуганные, дрожащие…
- Да, некрупная, - мама пытается оценить подарок. – А ты уверен, что она взрослая?
Он лишь качает головой, вздыхая:
- Не было там взрослых, мама.
Аня давно перестала вслушиваться. Вначале она попыталась сообразить, на что может быть похож их язык, но… в голову ничего не пришло. Да и много ли она языков не то, что знает, слышала? Аршез явно рассказывал о ней, недаром его руки то скользили по ее плечам, то приобнимали ее за талию. Аня не возражала. Ничего лишнего он себе не позволял. Да и объяснял же он, у них так принято. А эти руки словно заявляли на нее свои права, а Ане почему-то очень хотелось, чтоб его сестренка видела: да, она с ним, они вместе. Вместе… Почему же тогда, когда старушки у подъезда стали намекать на их близость, ей так нехорошо стало?
«О, господи, я его что, к сестре ревную?» Аня отодвинулась. Но, чтобы отстраниться не так явно, не обижая Аршеза, она осторожно подползла на коленях к самому краю – туда, где их комната исчезала, уступив место чужой, и медленно коснулась рукой границы. Того места, где должна была проходить граница между двумя реальностями. Но ничего не было. Рука прошла сквозь воздух, не встретив преграды. И просто перестала быть видимой.
- Иллюзия, Ань, - повторил Аршез, глядя на ее действия, - только иллюзия.
- А это ничего, что я трогаю? – запоздало задумалась она. – Это не вредно?
- Нет, можешь пройти насквозь, если интересно. Там снова будет видна моя спальня.
- Любопытная, - с улыбкой прокомментировала женщина телодвижения Аровой человечки. – Что ты намерен с ней делать?
- Ничего. Жить. Выращивать. Может, со временем удастся… - он замолчал, закусив губу, не уверенный, что стоит делиться.
- Удастся что, Арик? – мать мгновенно почувствовала, что задумал он нечто не слишком хорошее.
Он вздыхает. Но выговориться хочется. Хоть кому-то.
- Они не дали им гражданских прав, мама! Не дали, понимаешь? Знаешь, какие документы я на нее получил? Как на домашнюю скотину! Которую по эту сторону держать, конечно, можно, но в клетке, в подвале, чтоб не видел никто.
- Сынок, но… - женщина задумалась. О людях она знала мало. Ни у нее, ни у ее близких знакомых подобной собственности никогда не было. – С ней же, наверное, гулять нужно. Свежий воздух. В подвале она у тебя зачахнет совсем. Может, лучше к нам ее отвезти? Ты можешь быть уверен, ее и пальцем без тебя никто не тронет, я прослежу. А ты будешь прилетать, навещать.
- Ох, мама… - тянет он. – Свежий воздух-то как раз не проблема. Свежий воздух я ей и здесь обеспечу. Еще нужна жизнь в коллективе, возможность личностного роста, принадлежность к определенным социальным институтам… В ее возрасте она в школу должна ходить. И ближайшая школа тут в соседнем дворе. А я не могу Анюту туда отправить. Ее нет, нет такого человека, не существует. У нее нет паспорта, ее нет в списках живущих. Она – моя собственность, о которой люди вообще не должны знать… Она не может самостоятельно перемещаться по стране – даже в пределах улицы. Она не может самостоятельно жить – только в моем доме, под моим присмотром. Она не может выйти замуж, если только я не оформлю себе в собственность ее мужа, не может пойти работать – ничего, понимаешь, из того, что для нее всю жизнь было естественным, к чему ее готовили. А ты говоришь, воздух…
- И? – ждет продолжения мать.
- Что «и», мама?
- Задумал ты что? Я ж вижу, вечно тебе жучков-паучков спасать было надо. Только это не жучок, Арик, десять раз подумай. Мы квоту, чтоб тебя на куратора определить, с таким трудом получили. У тебя приличная зарплата, приличное питание, на твое место очередь стоит, ждет, когда ты оступишься. Хоть что-то там им нарушишь – и все, пиши пропало. Мы долги отцовские тогда из каких средств выплачивать будем?
- Ну, зачем нарушать? – чуть усмехается он. – Я законы изучил хорошо. Тут одно главное правило: не светиться. Меня, знаешь ли, тоже в некоторых местах видеть не должны. Но это вовсе не значит, что я не могу там бывать. Просто видеть вместо меня будут обычного человека. Так и с Анютой: до тех пор, пока в ней будут видеть обычного человека, я ничего не нарушаю. А дальше… - чуть помолчал, раздумывая, стоит ли делиться. Но если уж не маме, то кому? – Нам главное - пару месяцев продержаться, чтоб тише воды, ниже травы. А потом о ней забудут. И о ней, и обо всей этой истории с проникновением. И обо мне, соответственно. Я на хорошем счету, нарушений за мной не числится, так чего следить?.. Ну а я съезжу куда-нибудь в дальнюю деревню, выпишу там Анюте свидетельство о рождении, потом оформлю тихонько паспорт…
- Ар! Ну вот это уже точно нарушение, и серьезное, - не одобряет мама.
- А вот и нет! – он смотрит упрямо и решительно. – Они сами оставили мне лазейку. Заставили нас с девочкой подписать контракт! Понимаешь? Они выдали мне дарственную на домашнее животное и при этом - заставили подписать контракт!
Она не понимала этих тонкостей.
- С животным невозможно подписать контракт, оно ж по определению неразумно! Оно не обладает никакими правами, и потому просто не может отказаться от них в мою пользу. А если она передает мне права – и об этом есть официальная бумага – значит, права у нее были. А права есть только у граждан Страны Людей. Выходит, делая ей документ о гражданстве, я только исправляю досадную оплошность. И моя девочка сможет ходить в школу! А там и уехать от меня, когда истечет ее срок.
- Ар, в управлении не дураки сидят, - пытается предостеречь его мать.
- Да знаю, мама, знаю. Но я ж говорю, тут главное – не светиться. Подправлю ей речь, подучу истории, правилам местным… Понимаешь, пока она не будет привлекать внимания, никому не будет до нее дела. Главное, чтоб круги по воде не пошли. И будет у меня не зверушка, а самая настоящая Избранница.
- Арик, так ты что, все эти махинации только ради того, чтоб иметь Избранницу, задумал? – не понимает его мама. – Так мне казалось, ты и так имеешь право, на законных основаниях. Раз в несколько лет, конечно, но ты ж, вроде, ни разу не заводил?
- Не заводил, - соглашается сын. – Но раз уж завелась… Я, кстати, обещал показать Анюте дом. Поможешь?
Это было почти как путешествие. Изображение настолько точно воспроизводило реальность, что Ане казалось, будто она просто переезжает из комнаты в комнату на самоходной кровати. А дом его был небольшим, как и ее. Деревянный, одноэтажный. Можно было бы сказать – совсем простой, если бы не резьба. Деревянной резьбой здесь было украшено все – арки дверных проемов, переплеты окон, мебель. На комодах и полочках то тут, то там стояла деревянная скульптура: и небольшие фигурки животных, и достаточно сложные абстрактные композиции. Особенно много подобных вещей стояло в комнате, которую Аршез назвал своей.
- А все эти фигурки, - их что, ты резал? – предположила Аня.ё
- Я. Нравятся?
- Да, очень. А почему здесь ни одной нет?
- Да здесь… - он несколько недоуменно пожал плечами. И в самом деле… - Наверное, так и не осознал эту квартиру своей, все как к казенному временному жилью отношусь. Да и живу я здесь недолго, и дел вечно много: не здесь - так дома, все скачу между двумя странами… Но, если хочешь, могу для тебя что-нибудь вырезать.
- Правда? Конечно, хочу, - она радуется, как ребенок. Ребенок и есть, поправляет себя он. А у него опять все мысли – как бы опрокинуть ее на эту кровать и до утра уже не выпускать.
- Тогда договорились. А пока давай отпустим маму отдыхать, и сами будем ложиться.
- Да, конечно. Спасибо, - поблагодарила Аня девушку по ту сторону реальности. И только тут сообразила: - Маму???
- Ну, да, я же, вроде, сказал, что маме звоню, - попрощавшись, Аршез отключил изображение.
- Но… она же молодая совсем… я думала, это твоя сестра, мамы дома нет.
- Молодость, Анют… вернее, очень юная внешность моей расе свойственна. Недаром ты и меня сочла моложе, - попытался он осторожно ей объяснить.
- Вы что, нашли лекарство от старости?! – пораженно всматривается она в его лицо. И действительно, такие нежные черты… даже мимических морщинок нет.
- Можно сказать и так. Вот только на людей оно не действует.
- Да? Жаль… - особого сожаления не испытала. Старость - она была еще так далеко. Кто его знает, что до тех пор изобрести успеют. - Погоди, так тогда там, на базе… Это поэтому там все до единого молодые были, даже начальство? То есть на самом деле они какого угодно возраста могут оказаться?
- Несовершеннолетних там нет. А так… Предполагай, что чем выше должность, тем старше, практически не ошибешься.
- Но у тебя ведь не высокая? – опасливо уточнила она.
- Нет, - он улыбается. – У меня не высокая.
Аня кивает. И вспоминает начальника несуществующей миграционной службы. Как он сидел на столе, покачивая ножкой, шутил… Врал… Даже интересно, а сколько может быть лет Ринату? А впрочем, что ей до него? Ему она не глянулась… Ну, и… к лучшему. Кто его знает, что этот высокопоставленный лжец с теми ребятами сделал? А у нее есть теперь Аршез… А у Аршеза есть мама, с которой он может хоть по сто раз в день беседовать по видеотелефону. А он большой уже, ему уже не так уж сильно надо, а ей… а у нее…
- Аня, ты чего? – недоумевает Аршез, глядя как стремительно падает настроение у его девочки.
- Мама, - со всхлипом произносит она. – У меня тоже есть мама. И я тоже хочу… вот так, перед сном… А она там хоронит меня сейчас. С ума от горя сходит. И только от скорби еще лет на двадцать постареет, - она не хотела, но слезы сами уже бегут. – А вам что, - горько всхлипывает она снова, - вы вон молодые, красивые, с видеофонами… Зачем вы закрыли границу? Почему вы нас не выпускаете? Что мы вам сделали, что?!
- Аня… Анюта, пожалуйста, я не руковожу страной, я не определяю ее политику. Для меня Граница так же непроходима, как и для тебя. И если я туда полечу, я застряну в ней так же как ваш… летающий транспорт. И получу очень серьезные взыскания. Я не смогу вернуть тебя домой, при всем желании не смогу. Но я могу обустроить твою жизнь здесь. С твоей помощью, конечно, один я не справлюсь. А слезы здесь не помогут, надо брать себя в руки и строить свою новую жизнь. Учить местные правила, перенимать местные обычаи…
- Погоди, но ты говорил, - она его не слушает, захваченная новой мыслью. – Ты говорил, что есть те, кто границу регулярно пересекают – разведчики, шпионы…
- Я не служу в разведке.
- Да, но… возможно, у тебя есть… ну, хоть какой-то знакомый там. Он передал бы письмо… ну, даже не письмо, записку. Что я жива, что у меня все в порядке… Ты же не позволяешь своей маме волноваться. Так почему моя должна поседеть от горя?
- Анют, - он качает головой.
- Пожалуйста, Ар… Ну пожалуйста… И я не скажу ничего, что у вас секрет. Ну, хочешь, ты мне даже сам продиктуешь… А я буду во всем тебя слушаться. Все делать, как ты скажешь. Буду учиться. Мне бы только маме… два слова, чтобы она не убивалась. И мне станет легче жить, легче принять… Ну, пожалуйста, ведь есть же кто-то, кто мог бы…
Но он все качает головой, даже мысли не допуская. Ему надо спасти свою девочку. Спасти, а не подставить. А горюющая мама все же меньшее зло. Лучше уж пусть она горюет, когда с Анютой все хорошо, чем не горюет, а от дочери уже и…
- Давай спать, малыш. Нам завтра надо будет ремонт заканчивать, мастеров я выгнал…
- Выгнал? – удивляется девочка. – Зачем?
- Уже не помню. Умеешь клеить обои?
- Научусь.
- Вот и хорошо.
Хорошо не было. Он отправил ее спать, а ее опять настигли кошмары. И она плакала во сне, захлебываясь от подступающего ужаса, звала маму, и все повторяла отчаянно и безнадежно: «пожалуйста… ну, пожалуйста!..»
На этот раз он хотя бы ее добудился. Она распахнула свои полные боли глаза, увидела его, склонившегося над ней. И бросилась ему на шею:
- Не оставляй меня, Ар! Пожалуйста, не уходи, не оставляй меня одну! Я боюсь! Они приходят, и… Мне страшно!
- Я с тобой, - он осторожно уложил девочку обратно на подушку.
- Не уходи! – она отчаянно вцепилась ему в руку.
- Даже и не собирался, - заверил он, - двигайся.
До последнего ожидал, что она возмутится, когда он откинул ее одеяло и устроился рядом. Но ее кошмары были куда сильнее надуманных мифов о приличиях. Она сама прижалась к нему – заплаканная, дрожащая. Он обнял, поцеловал мокрый от слез висок.
- Спи, маленькая. Все хорошо, я никуда не уйду.
И она спокойно уснула, уверенная, что уж с ним-то она точно в безопасности. А вот он… в этом уверен не был. Его рука все скользила по ее спине, и с каждым скольжением в этом жесте оставалось все меньше дружеского и успокаивающего. Он возбуждался. Зубы ныли, дыхание учащалось. В какой-то миг он осознал, что гладит уже не спину, а ягодицы, причем обнаженные, одну ее ногу он закинул на себя, а ночнушку задрал практически до подмышек.
А она спит. Она просто спит, ребенок, ему поверивший. Защитничек. Защитит он ее, как же! Сейчас в момент вместо одних кошмаров ей другие организует. И даже гадать не надо, какие страшнее окажутся!.. Она же маленькая. Маленькая…
Ругаясь последними словами, чтоб хоть немного прийти в себя и сосредоточиться, он аккуратно уложил ее на спину, поправил рубашку, укрыл одеялом. И сбежал, плотно притворив дверь ее спальни.
Поднялся на крышу, чувствуя, что в квартире он задыхается. Надеясь, что свежий ветер его успокоит. Выдует ее запах из его легких. Запах, которым в его квартире было пропитано уже все. Но главная проблема - даже не в этом. Он вдруг осознал, что в принципе не умеет сдерживаться. Просто не знает, как жить с этим чувством: «хочется, но нельзя». Правило всегда было: «если хочется – то можно и нужно», и те, кого он желал, всегда горели страстью в ответ.
И это было совсем не как в кино. Не было экрана. Не было границы. Скорее, все походило на фантастическое совмещение пространства, словно два далеких фрагмента карты вдруг взяли и состыковали.
- Дэйдэ, - в голосе Аршеза явственно слышалась улыбка.
- Дэйдэ, - девушка тепло улыбнулась в ответ.
Быть Аршезу мамой она никак не могла, выглядела ничуть не старше. Однако их сходство было несомненным. Должно быть, сестра.
- Что ты творишь? – шептала между тем женщина, глядя на сына в обществе человеческой девы. – А если узнает кто? Да ты ж работу потеряешь без права восстановления!
- Имею право, - с улыбкой качал головой ее взрослый мальчик. – Она моя. Навсегда. Совсем. И она не гражданка Страны Людей. А я подписывал обязательства не разглашать наши технологии гражданам.
- То есть? – недоуменно хмурится женщина. – Погоди, так это правда? Слухи не лгут, тебе действительно подарили? Из чужих? Сам Владыка, лично?
- Мама, где я и где Владыка? – чуть улыбается он ее доверчивости. – Кто-то из его подчиненных внес меня в списки в связи с юбилеем, а он подписал не глядя, вот и все «лично». А девочку мне потом курьером доставили. И тоже не «лично». Набили целую машину, да и развозили, - не смог скрыть неприязни.
- Но это же не важно, Арик, все равно, такой почет, - она неправильно понимает его негатив.
- Видела б ты того урода, что их развозил, - про почет он даже не услышал. – А они маленькие, перепуганные, дрожащие…
- Да, некрупная, - мама пытается оценить подарок. – А ты уверен, что она взрослая?
Он лишь качает головой, вздыхая:
- Не было там взрослых, мама.
Аня давно перестала вслушиваться. Вначале она попыталась сообразить, на что может быть похож их язык, но… в голову ничего не пришло. Да и много ли она языков не то, что знает, слышала? Аршез явно рассказывал о ней, недаром его руки то скользили по ее плечам, то приобнимали ее за талию. Аня не возражала. Ничего лишнего он себе не позволял. Да и объяснял же он, у них так принято. А эти руки словно заявляли на нее свои права, а Ане почему-то очень хотелось, чтоб его сестренка видела: да, она с ним, они вместе. Вместе… Почему же тогда, когда старушки у подъезда стали намекать на их близость, ей так нехорошо стало?
«О, господи, я его что, к сестре ревную?» Аня отодвинулась. Но, чтобы отстраниться не так явно, не обижая Аршеза, она осторожно подползла на коленях к самому краю – туда, где их комната исчезала, уступив место чужой, и медленно коснулась рукой границы. Того места, где должна была проходить граница между двумя реальностями. Но ничего не было. Рука прошла сквозь воздух, не встретив преграды. И просто перестала быть видимой.
- Иллюзия, Ань, - повторил Аршез, глядя на ее действия, - только иллюзия.
- А это ничего, что я трогаю? – запоздало задумалась она. – Это не вредно?
- Нет, можешь пройти насквозь, если интересно. Там снова будет видна моя спальня.
- Любопытная, - с улыбкой прокомментировала женщина телодвижения Аровой человечки. – Что ты намерен с ней делать?
- Ничего. Жить. Выращивать. Может, со временем удастся… - он замолчал, закусив губу, не уверенный, что стоит делиться.
- Удастся что, Арик? – мать мгновенно почувствовала, что задумал он нечто не слишком хорошее.
Он вздыхает. Но выговориться хочется. Хоть кому-то.
- Они не дали им гражданских прав, мама! Не дали, понимаешь? Знаешь, какие документы я на нее получил? Как на домашнюю скотину! Которую по эту сторону держать, конечно, можно, но в клетке, в подвале, чтоб не видел никто.
- Сынок, но… - женщина задумалась. О людях она знала мало. Ни у нее, ни у ее близких знакомых подобной собственности никогда не было. – С ней же, наверное, гулять нужно. Свежий воздух. В подвале она у тебя зачахнет совсем. Может, лучше к нам ее отвезти? Ты можешь быть уверен, ее и пальцем без тебя никто не тронет, я прослежу. А ты будешь прилетать, навещать.
- Ох, мама… - тянет он. – Свежий воздух-то как раз не проблема. Свежий воздух я ей и здесь обеспечу. Еще нужна жизнь в коллективе, возможность личностного роста, принадлежность к определенным социальным институтам… В ее возрасте она в школу должна ходить. И ближайшая школа тут в соседнем дворе. А я не могу Анюту туда отправить. Ее нет, нет такого человека, не существует. У нее нет паспорта, ее нет в списках живущих. Она – моя собственность, о которой люди вообще не должны знать… Она не может самостоятельно перемещаться по стране – даже в пределах улицы. Она не может самостоятельно жить – только в моем доме, под моим присмотром. Она не может выйти замуж, если только я не оформлю себе в собственность ее мужа, не может пойти работать – ничего, понимаешь, из того, что для нее всю жизнь было естественным, к чему ее готовили. А ты говоришь, воздух…
- И? – ждет продолжения мать.
- Что «и», мама?
- Задумал ты что? Я ж вижу, вечно тебе жучков-паучков спасать было надо. Только это не жучок, Арик, десять раз подумай. Мы квоту, чтоб тебя на куратора определить, с таким трудом получили. У тебя приличная зарплата, приличное питание, на твое место очередь стоит, ждет, когда ты оступишься. Хоть что-то там им нарушишь – и все, пиши пропало. Мы долги отцовские тогда из каких средств выплачивать будем?
- Ну, зачем нарушать? – чуть усмехается он. – Я законы изучил хорошо. Тут одно главное правило: не светиться. Меня, знаешь ли, тоже в некоторых местах видеть не должны. Но это вовсе не значит, что я не могу там бывать. Просто видеть вместо меня будут обычного человека. Так и с Анютой: до тех пор, пока в ней будут видеть обычного человека, я ничего не нарушаю. А дальше… - чуть помолчал, раздумывая, стоит ли делиться. Но если уж не маме, то кому? – Нам главное - пару месяцев продержаться, чтоб тише воды, ниже травы. А потом о ней забудут. И о ней, и обо всей этой истории с проникновением. И обо мне, соответственно. Я на хорошем счету, нарушений за мной не числится, так чего следить?.. Ну а я съезжу куда-нибудь в дальнюю деревню, выпишу там Анюте свидетельство о рождении, потом оформлю тихонько паспорт…
- Ар! Ну вот это уже точно нарушение, и серьезное, - не одобряет мама.
- А вот и нет! – он смотрит упрямо и решительно. – Они сами оставили мне лазейку. Заставили нас с девочкой подписать контракт! Понимаешь? Они выдали мне дарственную на домашнее животное и при этом - заставили подписать контракт!
Она не понимала этих тонкостей.
- С животным невозможно подписать контракт, оно ж по определению неразумно! Оно не обладает никакими правами, и потому просто не может отказаться от них в мою пользу. А если она передает мне права – и об этом есть официальная бумага – значит, права у нее были. А права есть только у граждан Страны Людей. Выходит, делая ей документ о гражданстве, я только исправляю досадную оплошность. И моя девочка сможет ходить в школу! А там и уехать от меня, когда истечет ее срок.
- Ар, в управлении не дураки сидят, - пытается предостеречь его мать.
- Да знаю, мама, знаю. Но я ж говорю, тут главное – не светиться. Подправлю ей речь, подучу истории, правилам местным… Понимаешь, пока она не будет привлекать внимания, никому не будет до нее дела. Главное, чтоб круги по воде не пошли. И будет у меня не зверушка, а самая настоящая Избранница.
- Арик, так ты что, все эти махинации только ради того, чтоб иметь Избранницу, задумал? – не понимает его мама. – Так мне казалось, ты и так имеешь право, на законных основаниях. Раз в несколько лет, конечно, но ты ж, вроде, ни разу не заводил?
- Не заводил, - соглашается сын. – Но раз уж завелась… Я, кстати, обещал показать Анюте дом. Поможешь?
Это было почти как путешествие. Изображение настолько точно воспроизводило реальность, что Ане казалось, будто она просто переезжает из комнаты в комнату на самоходной кровати. А дом его был небольшим, как и ее. Деревянный, одноэтажный. Можно было бы сказать – совсем простой, если бы не резьба. Деревянной резьбой здесь было украшено все – арки дверных проемов, переплеты окон, мебель. На комодах и полочках то тут, то там стояла деревянная скульптура: и небольшие фигурки животных, и достаточно сложные абстрактные композиции. Особенно много подобных вещей стояло в комнате, которую Аршез назвал своей.
- А все эти фигурки, - их что, ты резал? – предположила Аня.ё
- Я. Нравятся?
- Да, очень. А почему здесь ни одной нет?
- Да здесь… - он несколько недоуменно пожал плечами. И в самом деле… - Наверное, так и не осознал эту квартиру своей, все как к казенному временному жилью отношусь. Да и живу я здесь недолго, и дел вечно много: не здесь - так дома, все скачу между двумя странами… Но, если хочешь, могу для тебя что-нибудь вырезать.
- Правда? Конечно, хочу, - она радуется, как ребенок. Ребенок и есть, поправляет себя он. А у него опять все мысли – как бы опрокинуть ее на эту кровать и до утра уже не выпускать.
- Тогда договорились. А пока давай отпустим маму отдыхать, и сами будем ложиться.
- Да, конечно. Спасибо, - поблагодарила Аня девушку по ту сторону реальности. И только тут сообразила: - Маму???
- Ну, да, я же, вроде, сказал, что маме звоню, - попрощавшись, Аршез отключил изображение.
- Но… она же молодая совсем… я думала, это твоя сестра, мамы дома нет.
- Молодость, Анют… вернее, очень юная внешность моей расе свойственна. Недаром ты и меня сочла моложе, - попытался он осторожно ей объяснить.
- Вы что, нашли лекарство от старости?! – пораженно всматривается она в его лицо. И действительно, такие нежные черты… даже мимических морщинок нет.
- Можно сказать и так. Вот только на людей оно не действует.
- Да? Жаль… - особого сожаления не испытала. Старость - она была еще так далеко. Кто его знает, что до тех пор изобрести успеют. - Погоди, так тогда там, на базе… Это поэтому там все до единого молодые были, даже начальство? То есть на самом деле они какого угодно возраста могут оказаться?
- Несовершеннолетних там нет. А так… Предполагай, что чем выше должность, тем старше, практически не ошибешься.
- Но у тебя ведь не высокая? – опасливо уточнила она.
- Нет, - он улыбается. – У меня не высокая.
Аня кивает. И вспоминает начальника несуществующей миграционной службы. Как он сидел на столе, покачивая ножкой, шутил… Врал… Даже интересно, а сколько может быть лет Ринату? А впрочем, что ей до него? Ему она не глянулась… Ну, и… к лучшему. Кто его знает, что этот высокопоставленный лжец с теми ребятами сделал? А у нее есть теперь Аршез… А у Аршеза есть мама, с которой он может хоть по сто раз в день беседовать по видеотелефону. А он большой уже, ему уже не так уж сильно надо, а ей… а у нее…
- Аня, ты чего? – недоумевает Аршез, глядя как стремительно падает настроение у его девочки.
- Мама, - со всхлипом произносит она. – У меня тоже есть мама. И я тоже хочу… вот так, перед сном… А она там хоронит меня сейчас. С ума от горя сходит. И только от скорби еще лет на двадцать постареет, - она не хотела, но слезы сами уже бегут. – А вам что, - горько всхлипывает она снова, - вы вон молодые, красивые, с видеофонами… Зачем вы закрыли границу? Почему вы нас не выпускаете? Что мы вам сделали, что?!
- Аня… Анюта, пожалуйста, я не руковожу страной, я не определяю ее политику. Для меня Граница так же непроходима, как и для тебя. И если я туда полечу, я застряну в ней так же как ваш… летающий транспорт. И получу очень серьезные взыскания. Я не смогу вернуть тебя домой, при всем желании не смогу. Но я могу обустроить твою жизнь здесь. С твоей помощью, конечно, один я не справлюсь. А слезы здесь не помогут, надо брать себя в руки и строить свою новую жизнь. Учить местные правила, перенимать местные обычаи…
- Погоди, но ты говорил, - она его не слушает, захваченная новой мыслью. – Ты говорил, что есть те, кто границу регулярно пересекают – разведчики, шпионы…
- Я не служу в разведке.
- Да, но… возможно, у тебя есть… ну, хоть какой-то знакомый там. Он передал бы письмо… ну, даже не письмо, записку. Что я жива, что у меня все в порядке… Ты же не позволяешь своей маме волноваться. Так почему моя должна поседеть от горя?
- Анют, - он качает головой.
- Пожалуйста, Ар… Ну пожалуйста… И я не скажу ничего, что у вас секрет. Ну, хочешь, ты мне даже сам продиктуешь… А я буду во всем тебя слушаться. Все делать, как ты скажешь. Буду учиться. Мне бы только маме… два слова, чтобы она не убивалась. И мне станет легче жить, легче принять… Ну, пожалуйста, ведь есть же кто-то, кто мог бы…
Но он все качает головой, даже мысли не допуская. Ему надо спасти свою девочку. Спасти, а не подставить. А горюющая мама все же меньшее зло. Лучше уж пусть она горюет, когда с Анютой все хорошо, чем не горюет, а от дочери уже и…
- Давай спать, малыш. Нам завтра надо будет ремонт заканчивать, мастеров я выгнал…
- Выгнал? – удивляется девочка. – Зачем?
- Уже не помню. Умеешь клеить обои?
- Научусь.
- Вот и хорошо.
Хорошо не было. Он отправил ее спать, а ее опять настигли кошмары. И она плакала во сне, захлебываясь от подступающего ужаса, звала маму, и все повторяла отчаянно и безнадежно: «пожалуйста… ну, пожалуйста!..»
На этот раз он хотя бы ее добудился. Она распахнула свои полные боли глаза, увидела его, склонившегося над ней. И бросилась ему на шею:
- Не оставляй меня, Ар! Пожалуйста, не уходи, не оставляй меня одну! Я боюсь! Они приходят, и… Мне страшно!
- Я с тобой, - он осторожно уложил девочку обратно на подушку.
- Не уходи! – она отчаянно вцепилась ему в руку.
- Даже и не собирался, - заверил он, - двигайся.
До последнего ожидал, что она возмутится, когда он откинул ее одеяло и устроился рядом. Но ее кошмары были куда сильнее надуманных мифов о приличиях. Она сама прижалась к нему – заплаканная, дрожащая. Он обнял, поцеловал мокрый от слез висок.
- Спи, маленькая. Все хорошо, я никуда не уйду.
И она спокойно уснула, уверенная, что уж с ним-то она точно в безопасности. А вот он… в этом уверен не был. Его рука все скользила по ее спине, и с каждым скольжением в этом жесте оставалось все меньше дружеского и успокаивающего. Он возбуждался. Зубы ныли, дыхание учащалось. В какой-то миг он осознал, что гладит уже не спину, а ягодицы, причем обнаженные, одну ее ногу он закинул на себя, а ночнушку задрал практически до подмышек.
А она спит. Она просто спит, ребенок, ему поверивший. Защитничек. Защитит он ее, как же! Сейчас в момент вместо одних кошмаров ей другие организует. И даже гадать не надо, какие страшнее окажутся!.. Она же маленькая. Маленькая…
Ругаясь последними словами, чтоб хоть немного прийти в себя и сосредоточиться, он аккуратно уложил ее на спину, поправил рубашку, укрыл одеялом. И сбежал, плотно притворив дверь ее спальни.
Поднялся на крышу, чувствуя, что в квартире он задыхается. Надеясь, что свежий ветер его успокоит. Выдует ее запах из его легких. Запах, которым в его квартире было пропитано уже все. Но главная проблема - даже не в этом. Он вдруг осознал, что в принципе не умеет сдерживаться. Просто не знает, как жить с этим чувством: «хочется, но нельзя». Правило всегда было: «если хочется – то можно и нужно», и те, кого он желал, всегда горели страстью в ответ.
