Это то, что спасает их от хаоса, за что они держаться и во что верят всем сердцем. Я должен уважать это, даже если не согласен в чем-то. И если я вдруг прикрою тебя, только потому, что ты – мой внук, они потеряют ко мне уважение, перестанут доверять мне, как лэрду. Я понятно говорю?
Джем шмыгнул носом и снова кивнул. Глаза его окончательно потухли.
– А это очень плохо, когда народ не верит своему лидеру – может начаться полная неразбериха, Джем. И в головах и... в их жизнях. Сейчас очень тяжелый период – война недавно закончилась, многие земли заброшены, дома разрушены. Нам предстоит немало сделать, чтобы все вокруг наладилась, и мы здесь не погибли от голода и холода следующей зимой. В такие суровые времена просто жизненно важно, чтобы во главе всего этого стоял сильный человек. Честный и уважаемый. Которому бы люди верили полностью и пошли бы за ним, когда нужно будет делать что-то для выживания. Если они не будут беспрекословно подчиняться, то настанет хаос и многие могут легко погибнуть. Очень многие. Ты понял меня, внук?
– Этот человек – ты, деда? – сипло прошептал Джем, бросив косой взгляд на большого хмурого человека рядом.
– Я. Иногда ноша слишком тяжела, парень. Но ее приходится нести, потому что больше некому.
Джем поежился и всхлипнул.
– Я подвел вас с папой... П-прости меня. Ведь папа мне говорил... – он опять тихо зарыдал.
– Говорил? Что говорил?
– Чтобы я не делал так на людях. Чтобы я прятался. Я не подумал... Мне ужасно.. сты-ы-ыдно... – он остервенело утер мокрое лицо локтем.
Джейми кивнул.
– Полагаю, в следующий раз ты подумаешь десять раз, прежде чем сотворить подобное. Может быть там, в будущем мире, это не считается чем-то... таким уж постыдным, но здесь люди слишком... тяжело живут и поэтому бояться всего, Джем. А страх он порождает порой... ужасную жестокость. Ты же видел... мою спину?
– Да, видел. Англичане пороли тебя, – Джем заметно содрогнулся, – плетьми?
– Так и было. Меня пороли много раз, и, как видишь, я стал только сильнее от этого. Все можно пережить... поверь мне. Не это самое страшное.
– А что же страшнее?
– Страшнее и... больнее всего, когда теряешь близких, мальчик мой, – Джейми уставился в одну точку и глаза его расширились, будто он узрел вселенскую тьму, – и когда думаешь, что навсегда.
Несколько секунд он смотрел в ведомое только ему одному пространство, потом вдруг тряхнул головой, будто очнувшись.
– Послушай, теперь ты в курсе, как обстоят дела, парень. И если ты сейчас скажешь мне, что ты не готов, я не дам ход этому делу, обещаю.
«Чего бы мне это не стоило», – подумал он.
– Ты понял меня, Джем? – он внимательно рассматривал пчелу, ползающую по цветку прямо перед ними на клумбе, заботливо взлелеянной Брианной. – Ну, что скажешь?
«Брось... Сможет ли парень, которому лишь недавно исполнилось четырнадцать, оценить все последствия и принять на свои плечи такую… ответственность? Для этого, наверное, надо обладать духом лэрда, – подумалось ему. – А он еще ребенок, по большому счету. И он боится. Вряд ли он готов...»
Так или иначе... вся ответственность все равно на нем, Джеймсе Фрейзере. Ну что ж...
Он не представлял себе, что будет делать, если Джем скажет «нет». Это будет проблемой с огромными последствиями. Но он чувствовал, что надо дать парню право выбора. Только не это омерзительное чувство безысходности, которое он сам много раз переживал... Он тоскливо сморщился.
ТОЛЬКО НЕ ОНО.
Хотя... надо отдать справедливость – он усмехнулся, и тепло от этого воспоминания разлилось по телу – отец иногда предлагал ему выбор – ха! – между поркой и ужином. Эта дилемма всегда решалась легко – отказаться от ужина Джейми Фрейзер не был готов никогда.
Один раз им с Йеном даже пришлось, в качестве наказания, сверху до низу вылизать огромную башню Лаллиброх. Он вспомнил, как они с другом несколько проклятых дней вкалывали от зари до зари и чуть не поубивали друг друга в ходе отбывания сей трудовой повинности. Джейми шумно потянул носом воздух. Уж лучше бы выпорол до костей, честное слово...
А тогда... с лордом Джоном... в Ардсмуре [1]
Мозг, как всегда, услужливо подсунул ему давние события с Рендоллом – то, что им так тщательно задвигалось в самые дальние уголки памяти – и он замер в обжигающем ступоре, с каким-то мрачным удовольствием ощущая кровь, засочившуюся из всех щелей дрогнувшего сердца – вот так штука, выходит, до сих пор не зажившего...
Эх, да чтоб тебя!.. Джейми сжал зубы так, что казалось, они просто сейчас раскрошатся. Хотя, бесспорно, надо отдать должное этому больному ублюдку с его изощренными фантазиями... но в данном вопросе грех было на него обижаться – Джейми всегда было дано выбирать. Он усмехнулся горько.
Правда, выбор каждый раз представлялся очевидным, без вариантов: Черный Джек был, несомненно, мастер своего дела... И сети, расставленные им, всегда срабатывали. Как часы. Но являлся ли он сам жертвой, если так? Джейми тоскливо похолодел.
«Ладно. Дело прошлое, однако, – в последнее мгновение Фрейзер с усилием вынырнул из пучины захлестнувших его воспоминаний, – сейчас надо разобраться с более насущными проблемами».
Джем молчал, опираясь на руки и уткнувшись взглядом в запыленные, сбитые пальцы ног. Наконец, он сглотнул и, откашлявшись, просипел, вскинув на деда взгляд, полный отчаяния:
– Если ты... не накажешь меня... нас... много людей пострадает? Так?
– Да. Они могут пострадать, парень, если все сложится наихудшим образом.
«И вероятность этого слишком высока, черт его раздери!»
Джем помолчал, потом шумно выдохнул, совсем как дед.
– Я могу подумать еще, деда?
Джейми встал и теперь смотрел на внука с высоты своего внушительного роста.
– Можешь, но недолго. Скоро придет мистер Кромби. Мы должны обсудить с ним вопрос о вашем наказании. Мне надо знать, что я ему скажу. Даю тебе час, парень. Через час придешь ко мне в кабинет и скажешь о своем решении. Хорошо?
Джем молча кивнул, не в силах выдавить хоть слово сквозь сжатое горло.
Не веселая, не печальная,
Словно с темного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумасшедшая.
Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую.
Николай Заболоцкий
ТАКОЙ ГРУСТНОЙ БЕСПОМОЩНОЙ УЛЫБКИ я давно уже не наблюдала у Джейми Фрейзера, когда принесла чай в его кабинет. Он сидел в мрачных раздумьях, откинувшись на спинку кресла и вытянув под стол свои длинные ноги.
Он посмотрел на меня снизу вверх, когда я привычно подошла к нему сзади, мягко опуская руки на его плечи, и улыбнулся как-то совсем потерянно. При этом из его груди вырвался столь тяжкий вздох, будто он пытался тянуть груду огромных камней вверх по склону. Иисус, нет! Когда Джейми впадал в такое уныние, значит, дело действительно плохо.
– Ты уверен? – я хорошенько сжала трапециевидные мышцы на его плечах, пытаясь делать массаж, и он, расслабляясь, издал благостное кряхтение. – Не может быть, что мальчишек могут наказать за это столь жестоко, Джейми. По сути, это простая физиология, что называется, болезни роста. Это довольно естественно для их возраста. Ну, впрочем, ты-то, как представитель мужского племени, кое-что должен знать о ваших насущных потребностях... И нельзя же за это так бездушно карать. Не понимаю...
– Мпфмм... не думаю, что в данном конкретном времени есть люди, разделяющие твои, согласен, довольно гибкие и продвинутые взгляды, Саксоночка. Вспомни отца Бейна. Он не гнушался никакими методами, чтобы, по его мнению, спасти души грешников. Даже если это были малолетние сорванцы. Помнишь, как мы с тобой вызволяли его очередную жертву, пригвожденную за ухо?
Джейми, снова взглянув на меня, вопросительно приподнял брови, потом благодарно погладил холодной ладонью мою руку, потихоньку растирающую его окаменевшие плечи.
– А ведь все преступление этого мальчика состояло лишь в том, что он не удержался от воровства из-за крайней нужды, полагаю.
Я помнила. И помнила слишком хорошо... Несчастный, замороженный ужасом взгляд ребенка, пришпиленного к позорному столбу. Я вдруг представила Джема на его месте – они были сейчас примерно одного возраста – Джема, лишенного поддержки близких и пытающегося хоть как-то выжить в этом жестоком мире, бесстрастно взирающем на твои мучения с интересом коллекционера, проткнувшего булавкой никчемную букашку. Представила и содрогнулась.
Джейми, Бобби, Лиззи, Роджер, я... – примеров в моем не слишком многочисленном окружении было множество. А теперь нашим мальчишкам предстояло войти в этот круг. И мы, их близкие, так же с беспомощностью жертвы, должны будем взирать на их терзания. Это было невыносимо.
Почувствовав, как слабеют мои колени, а дыхание прерывается, я впилась в плечи Джейми с удвоенной силой, на что он жалобно охнул.
– Неужели ничего нельзя сделать? Ты же лэрд этой земли, просто не дай им! Разве твоей власти не хватит? Джейми?
– Я не знаю... Я чувствую себя в ловушке, Саксоночка. Дело в том, что этот процесс взаимный. Я – никто без поддержки моих арендаторов, и поэтому, видит Бог, я не могу нарушить Закон. Самое меньшее, чем это грозит, я могу потерять доверие. А доверие предводителю в эти суровые времена дорогого стоит. Последствия могут быть катастрофические и для нас, и для общины. Поэтому, как мне быть в этом случае, я, и правда, пока не знаю. Конечно, я не дам калечить детей, но, может, мне удастся смягчить наказание – крапива там или даже розги... И тогда я пойду на это. Да, парни пострадают, пройдут через... публичное унижение, – он болезненно поморщился, – это не слишком приятно, Саксоночка, сознаю. Но не смертельно... надеюсь... Хотя помнится долго. Гораздо дольше, чем боль... – хмыкнул он мрачно. – Но впредь будет им наука: станут осмотрительнее. Надеюсь. Станут ответственнее. Чтобы стать мужчинами, им, в конце концов, придется пройти через это.
– Дольше, чем боль?.. – как эхо повторила я.
– Да... дольше. К примеру, тот свой позор... тогда, на коленках у Энгуса... Иисус, я не могу забыть до сих пор, – он коряво усмехнулся, почти незаметно дернув плечами, – а боль... она забывается почти сразу же, через пару дней... ну ладно, через неделю. Даже если бы он просто слегка отшлепал меня, задрав килт, а не впилил ремня «по самое не хочу», не думаю, что эта процедура меньше впечатлила бы тогда мой потрясенный мозг. Уффф... так что стыд, он гораздо действеннее... гораздо.
– Что ж, не берусь спорить, стыд и боль – заметно разные по значимости вещи, – проговорила я грустно, прикидывая на свой опыт.
– Может... поэтому тогда, с Рендоллом, – глухо продолжал он, усиленно потирая пальцем верхнюю губу, – я и выбрал такую зверскую порку вместо... «удовольствия» подставить ему свой зад... Не знаю. Наказание хоть и было крайне болезненным, но я не вспоминаю его с таким ужасом, как последующие события в тюрьме, наедине с этим отмороженным чудовищем. Все-таки собственное достоинство, – он покачал головой, – несравнимо важнее всего остального... Да.
Я обняла его за шею и прижалась подбородком к его макушке, с тоской вспомнив, по каким мелким кусочкам мы вместе когда-то склеивали его порушенное самоуважение.
– Знаешь, Саксоночка, когда я думаю над этим, мне почему-то смутно кажется… что Бог зачем-то сильно хочет, чтобы я научился… А иначе, какого черта он все время ставит меня в такие… нелепые ситуации, а?
– Чему научился, милый? – признаться, я сразу не смогла уловить виток его мыслей.
– Ну... красиво стоять в этих дурацких позах… Порой жизнь так загибает, что просто глаза на лоб, – он невесело рассмеялся и поднял глаза к потолку. – Боже, прости меня, похоже я не оправдал твоих надежд! Видимо, для меня это сильно заковыристая задачка. Не для моих закостеневших членов.
Что я могла на это ответить?
«Да, Джеймс Фрейзер, слишком красиво ты стоять, может, и не научился, но достойно выходить из этих страшных, порой совершенно невыносимых, ситуаций ты уже довольно-таки поднаторел».
– Ну, нет предела совершенству, мой храбрый солдат, я думаю, ты справишься. Ты всегда справлялся, Джейми. Вспомни.
– Да уж… Хотя, полагаю, ты слишком добра ко мне, девочка. Но, почему-то, сейчас я разделяю твою уверенность.
– Ну, вот же, так что не все потеряно, да?
Он устало пожал плечами:
– Да… Быть может… Сейчас я, конечно, страшно зол на наших оглоедов, Саксоночка – они так ужасно подставили меня... нас с Роджером. Обесценили, по сути, все наши многолетние старания на благо общине... Скажут, отпрыск Фрейзеров – блудник и прелюбодей, – он глянул на меня грустно, и я увидела, как опять пыхнули растерянностью его глаза, – никто не станет разбираться, все бросятся судачить, и от этого уже вовек не отмоешься. Стоит только раз оступиться, многие люди уже не вспоминают твоих былых заслуг. Ты и сама слишком хорошо знаешь это...
– Господи, Джейми, когда это ты боялся людских пересудов? Уверена, всё не будет так страшно – люди знают, сколько ты сделал для них. И Роджер тоже... И не помню, что многие в нашей общине могут похвастаться тем, что у них растут идеальные дети? И что? Их от этого стали меньше уважать? Ты ведь знаешь, воспитание детей вообще дело довольно тонкое. Это только в теории все просто, но на практике – сплошное уравнение с множеством неизвестных...
– Чего?
– Ой, ну... такая большая... головная боль. И люди это прекрасно понимают, чтобы там кто не говорил. Мы уже достаточно пережили, переживем и это, вот увидишь...
Я подняла его голову за подбородок и, с надеждой утопающего, заглянула в потемневшие глаза мужа, изо всех сил стараясь соответствовать своим же рассуждениям.
– Нам нельзя сейчас так сильно расклеиваться из-за сегодняшних проблем, Джейми, какими бы они не были... Ведь это значит, что мы сдадимся и признаем, что больше в жизни нам не светит ничего хорошего, нечему будет порадоваться... А ведь все еще может быть ничего себе, правда?
Джейми вздохнул и, грустно улыбнувшись мне, невольно скривился.
– Хмм... исходя из своего опыта, даже не могу усомниться в этом, Саксоночка.
– Ну... люди, конечно, забывают хорошее, согласна, но и плохое они тоже склонны забывать... – с некоторым сомнением заключила я, мягко проводя рукой по его твердым плечам.
– Твои бы слова, да Богу в уши, милая... – он подтянул меня за руку так, что я встала между его коленями, и на несколько мгновений прижался тяжелым лбом к моему животу, обхватив большими руками бедра.
Джем шмыгнул носом и снова кивнул. Глаза его окончательно потухли.
– А это очень плохо, когда народ не верит своему лидеру – может начаться полная неразбериха, Джем. И в головах и... в их жизнях. Сейчас очень тяжелый период – война недавно закончилась, многие земли заброшены, дома разрушены. Нам предстоит немало сделать, чтобы все вокруг наладилась, и мы здесь не погибли от голода и холода следующей зимой. В такие суровые времена просто жизненно важно, чтобы во главе всего этого стоял сильный человек. Честный и уважаемый. Которому бы люди верили полностью и пошли бы за ним, когда нужно будет делать что-то для выживания. Если они не будут беспрекословно подчиняться, то настанет хаос и многие могут легко погибнуть. Очень многие. Ты понял меня, внук?
– Этот человек – ты, деда? – сипло прошептал Джем, бросив косой взгляд на большого хмурого человека рядом.
– Я. Иногда ноша слишком тяжела, парень. Но ее приходится нести, потому что больше некому.
Джем поежился и всхлипнул.
– Я подвел вас с папой... П-прости меня. Ведь папа мне говорил... – он опять тихо зарыдал.
– Говорил? Что говорил?
– Чтобы я не делал так на людях. Чтобы я прятался. Я не подумал... Мне ужасно.. сты-ы-ыдно... – он остервенело утер мокрое лицо локтем.
Джейми кивнул.
– Полагаю, в следующий раз ты подумаешь десять раз, прежде чем сотворить подобное. Может быть там, в будущем мире, это не считается чем-то... таким уж постыдным, но здесь люди слишком... тяжело живут и поэтому бояться всего, Джем. А страх он порождает порой... ужасную жестокость. Ты же видел... мою спину?
– Да, видел. Англичане пороли тебя, – Джем заметно содрогнулся, – плетьми?
– Так и было. Меня пороли много раз, и, как видишь, я стал только сильнее от этого. Все можно пережить... поверь мне. Не это самое страшное.
– А что же страшнее?
– Страшнее и... больнее всего, когда теряешь близких, мальчик мой, – Джейми уставился в одну точку и глаза его расширились, будто он узрел вселенскую тьму, – и когда думаешь, что навсегда.
Несколько секунд он смотрел в ведомое только ему одному пространство, потом вдруг тряхнул головой, будто очнувшись.
– Послушай, теперь ты в курсе, как обстоят дела, парень. И если ты сейчас скажешь мне, что ты не готов, я не дам ход этому делу, обещаю.
«Чего бы мне это не стоило», – подумал он.
– Ты понял меня, Джем? – он внимательно рассматривал пчелу, ползающую по цветку прямо перед ними на клумбе, заботливо взлелеянной Брианной. – Ну, что скажешь?
«Брось... Сможет ли парень, которому лишь недавно исполнилось четырнадцать, оценить все последствия и принять на свои плечи такую… ответственность? Для этого, наверное, надо обладать духом лэрда, – подумалось ему. – А он еще ребенок, по большому счету. И он боится. Вряд ли он готов...»
Так или иначе... вся ответственность все равно на нем, Джеймсе Фрейзере. Ну что ж...
Он не представлял себе, что будет делать, если Джем скажет «нет». Это будет проблемой с огромными последствиями. Но он чувствовал, что надо дать парню право выбора. Только не это омерзительное чувство безысходности, которое он сам много раз переживал... Он тоскливо сморщился.
ТОЛЬКО НЕ ОНО.
Хотя... надо отдать справедливость – он усмехнулся, и тепло от этого воспоминания разлилось по телу – отец иногда предлагал ему выбор – ха! – между поркой и ужином. Эта дилемма всегда решалась легко – отказаться от ужина Джейми Фрейзер не был готов никогда.
Один раз им с Йеном даже пришлось, в качестве наказания, сверху до низу вылизать огромную башню Лаллиброх. Он вспомнил, как они с другом несколько проклятых дней вкалывали от зари до зари и чуть не поубивали друг друга в ходе отбывания сей трудовой повинности. Джейми шумно потянул носом воздух. Уж лучше бы выпорол до костей, честное слово...
А тогда... с лордом Джоном... в Ардсмуре [1]
Закрыть
. Он прикрыл глаза. Выбор, несомненно, у него был. Хотя, конечно, он не мог поступить по-другому – как предводитель, он отвечал за тех, кто возлагал на него надежды. Но это было, черт возьми, все равно его решение.Во время отбытия заключения в тюрьме Ардсмур за участие в восстании якобитов, Джейми, как предводитель узников, принял на себя вину и жестокое наказание плетьми одного из своих подопечных.
Мозг, как всегда, услужливо подсунул ему давние события с Рендоллом – то, что им так тщательно задвигалось в самые дальние уголки памяти – и он замер в обжигающем ступоре, с каким-то мрачным удовольствием ощущая кровь, засочившуюся из всех щелей дрогнувшего сердца – вот так штука, выходит, до сих пор не зажившего...
Эх, да чтоб тебя!.. Джейми сжал зубы так, что казалось, они просто сейчас раскрошатся. Хотя, бесспорно, надо отдать должное этому больному ублюдку с его изощренными фантазиями... но в данном вопросе грех было на него обижаться – Джейми всегда было дано выбирать. Он усмехнулся горько.
Правда, выбор каждый раз представлялся очевидным, без вариантов: Черный Джек был, несомненно, мастер своего дела... И сети, расставленные им, всегда срабатывали. Как часы. Но являлся ли он сам жертвой, если так? Джейми тоскливо похолодел.
«Ладно. Дело прошлое, однако, – в последнее мгновение Фрейзер с усилием вынырнул из пучины захлестнувших его воспоминаний, – сейчас надо разобраться с более насущными проблемами».
Джем молчал, опираясь на руки и уткнувшись взглядом в запыленные, сбитые пальцы ног. Наконец, он сглотнул и, откашлявшись, просипел, вскинув на деда взгляд, полный отчаяния:
– Если ты... не накажешь меня... нас... много людей пострадает? Так?
– Да. Они могут пострадать, парень, если все сложится наихудшим образом.
«И вероятность этого слишком высока, черт его раздери!»
Джем помолчал, потом шумно выдохнул, совсем как дед.
– Я могу подумать еще, деда?
Джейми встал и теперь смотрел на внука с высоты своего внушительного роста.
– Можешь, но недолго. Скоро придет мистер Кромби. Мы должны обсудить с ним вопрос о вашем наказании. Мне надо знать, что я ему скажу. Даю тебе час, парень. Через час придешь ко мне в кабинет и скажешь о своем решении. Хорошо?
Джем молча кивнул, не в силах выдавить хоть слово сквозь сжатое горло.
ГЛАВА 5. МУЖЧИНЫ ДОМА ФРЕЙЗЕРОВ
Не веселая, не печальная,
Словно с темного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумасшедшая.
Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую.
Николай Заболоцкий
ТАКОЙ ГРУСТНОЙ БЕСПОМОЩНОЙ УЛЫБКИ я давно уже не наблюдала у Джейми Фрейзера, когда принесла чай в его кабинет. Он сидел в мрачных раздумьях, откинувшись на спинку кресла и вытянув под стол свои длинные ноги.
Он посмотрел на меня снизу вверх, когда я привычно подошла к нему сзади, мягко опуская руки на его плечи, и улыбнулся как-то совсем потерянно. При этом из его груди вырвался столь тяжкий вздох, будто он пытался тянуть груду огромных камней вверх по склону. Иисус, нет! Когда Джейми впадал в такое уныние, значит, дело действительно плохо.
– Ты уверен? – я хорошенько сжала трапециевидные мышцы на его плечах, пытаясь делать массаж, и он, расслабляясь, издал благостное кряхтение. – Не может быть, что мальчишек могут наказать за это столь жестоко, Джейми. По сути, это простая физиология, что называется, болезни роста. Это довольно естественно для их возраста. Ну, впрочем, ты-то, как представитель мужского племени, кое-что должен знать о ваших насущных потребностях... И нельзя же за это так бездушно карать. Не понимаю...
– Мпфмм... не думаю, что в данном конкретном времени есть люди, разделяющие твои, согласен, довольно гибкие и продвинутые взгляды, Саксоночка. Вспомни отца Бейна. Он не гнушался никакими методами, чтобы, по его мнению, спасти души грешников. Даже если это были малолетние сорванцы. Помнишь, как мы с тобой вызволяли его очередную жертву, пригвожденную за ухо?
Джейми, снова взглянув на меня, вопросительно приподнял брови, потом благодарно погладил холодной ладонью мою руку, потихоньку растирающую его окаменевшие плечи.
– А ведь все преступление этого мальчика состояло лишь в том, что он не удержался от воровства из-за крайней нужды, полагаю.
Я помнила. И помнила слишком хорошо... Несчастный, замороженный ужасом взгляд ребенка, пришпиленного к позорному столбу. Я вдруг представила Джема на его месте – они были сейчас примерно одного возраста – Джема, лишенного поддержки близких и пытающегося хоть как-то выжить в этом жестоком мире, бесстрастно взирающем на твои мучения с интересом коллекционера, проткнувшего булавкой никчемную букашку. Представила и содрогнулась.
Джейми, Бобби, Лиззи, Роджер, я... – примеров в моем не слишком многочисленном окружении было множество. А теперь нашим мальчишкам предстояло войти в этот круг. И мы, их близкие, так же с беспомощностью жертвы, должны будем взирать на их терзания. Это было невыносимо.
Почувствовав, как слабеют мои колени, а дыхание прерывается, я впилась в плечи Джейми с удвоенной силой, на что он жалобно охнул.
– Неужели ничего нельзя сделать? Ты же лэрд этой земли, просто не дай им! Разве твоей власти не хватит? Джейми?
– Я не знаю... Я чувствую себя в ловушке, Саксоночка. Дело в том, что этот процесс взаимный. Я – никто без поддержки моих арендаторов, и поэтому, видит Бог, я не могу нарушить Закон. Самое меньшее, чем это грозит, я могу потерять доверие. А доверие предводителю в эти суровые времена дорогого стоит. Последствия могут быть катастрофические и для нас, и для общины. Поэтому, как мне быть в этом случае, я, и правда, пока не знаю. Конечно, я не дам калечить детей, но, может, мне удастся смягчить наказание – крапива там или даже розги... И тогда я пойду на это. Да, парни пострадают, пройдут через... публичное унижение, – он болезненно поморщился, – это не слишком приятно, Саксоночка, сознаю. Но не смертельно... надеюсь... Хотя помнится долго. Гораздо дольше, чем боль... – хмыкнул он мрачно. – Но впредь будет им наука: станут осмотрительнее. Надеюсь. Станут ответственнее. Чтобы стать мужчинами, им, в конце концов, придется пройти через это.
– Дольше, чем боль?.. – как эхо повторила я.
– Да... дольше. К примеру, тот свой позор... тогда, на коленках у Энгуса... Иисус, я не могу забыть до сих пор, – он коряво усмехнулся, почти незаметно дернув плечами, – а боль... она забывается почти сразу же, через пару дней... ну ладно, через неделю. Даже если бы он просто слегка отшлепал меня, задрав килт, а не впилил ремня «по самое не хочу», не думаю, что эта процедура меньше впечатлила бы тогда мой потрясенный мозг. Уффф... так что стыд, он гораздо действеннее... гораздо.
– Что ж, не берусь спорить, стыд и боль – заметно разные по значимости вещи, – проговорила я грустно, прикидывая на свой опыт.
– Может... поэтому тогда, с Рендоллом, – глухо продолжал он, усиленно потирая пальцем верхнюю губу, – я и выбрал такую зверскую порку вместо... «удовольствия» подставить ему свой зад... Не знаю. Наказание хоть и было крайне болезненным, но я не вспоминаю его с таким ужасом, как последующие события в тюрьме, наедине с этим отмороженным чудовищем. Все-таки собственное достоинство, – он покачал головой, – несравнимо важнее всего остального... Да.
Я обняла его за шею и прижалась подбородком к его макушке, с тоской вспомнив, по каким мелким кусочкам мы вместе когда-то склеивали его порушенное самоуважение.
– Знаешь, Саксоночка, когда я думаю над этим, мне почему-то смутно кажется… что Бог зачем-то сильно хочет, чтобы я научился… А иначе, какого черта он все время ставит меня в такие… нелепые ситуации, а?
– Чему научился, милый? – признаться, я сразу не смогла уловить виток его мыслей.
– Ну... красиво стоять в этих дурацких позах… Порой жизнь так загибает, что просто глаза на лоб, – он невесело рассмеялся и поднял глаза к потолку. – Боже, прости меня, похоже я не оправдал твоих надежд! Видимо, для меня это сильно заковыристая задачка. Не для моих закостеневших членов.
Что я могла на это ответить?
«Да, Джеймс Фрейзер, слишком красиво ты стоять, может, и не научился, но достойно выходить из этих страшных, порой совершенно невыносимых, ситуаций ты уже довольно-таки поднаторел».
– Ну, нет предела совершенству, мой храбрый солдат, я думаю, ты справишься. Ты всегда справлялся, Джейми. Вспомни.
– Да уж… Хотя, полагаю, ты слишком добра ко мне, девочка. Но, почему-то, сейчас я разделяю твою уверенность.
– Ну, вот же, так что не все потеряно, да?
Он устало пожал плечами:
– Да… Быть может… Сейчас я, конечно, страшно зол на наших оглоедов, Саксоночка – они так ужасно подставили меня... нас с Роджером. Обесценили, по сути, все наши многолетние старания на благо общине... Скажут, отпрыск Фрейзеров – блудник и прелюбодей, – он глянул на меня грустно, и я увидела, как опять пыхнули растерянностью его глаза, – никто не станет разбираться, все бросятся судачить, и от этого уже вовек не отмоешься. Стоит только раз оступиться, многие люди уже не вспоминают твоих былых заслуг. Ты и сама слишком хорошо знаешь это...
– Господи, Джейми, когда это ты боялся людских пересудов? Уверена, всё не будет так страшно – люди знают, сколько ты сделал для них. И Роджер тоже... И не помню, что многие в нашей общине могут похвастаться тем, что у них растут идеальные дети? И что? Их от этого стали меньше уважать? Ты ведь знаешь, воспитание детей вообще дело довольно тонкое. Это только в теории все просто, но на практике – сплошное уравнение с множеством неизвестных...
– Чего?
– Ой, ну... такая большая... головная боль. И люди это прекрасно понимают, чтобы там кто не говорил. Мы уже достаточно пережили, переживем и это, вот увидишь...
Я подняла его голову за подбородок и, с надеждой утопающего, заглянула в потемневшие глаза мужа, изо всех сил стараясь соответствовать своим же рассуждениям.
– Нам нельзя сейчас так сильно расклеиваться из-за сегодняшних проблем, Джейми, какими бы они не были... Ведь это значит, что мы сдадимся и признаем, что больше в жизни нам не светит ничего хорошего, нечему будет порадоваться... А ведь все еще может быть ничего себе, правда?
Джейми вздохнул и, грустно улыбнувшись мне, невольно скривился.
– Хмм... исходя из своего опыта, даже не могу усомниться в этом, Саксоночка.
– Ну... люди, конечно, забывают хорошее, согласна, но и плохое они тоже склонны забывать... – с некоторым сомнением заключила я, мягко проводя рукой по его твердым плечам.
– Твои бы слова, да Богу в уши, милая... – он подтянул меня за руку так, что я встала между его коленями, и на несколько мгновений прижался тяжелым лбом к моему животу, обхватив большими руками бедра.
