В ритмах звенящего сердца

       Надо же, как мало человеку для счастья надо!
       
       – Радоваться пока рано, конечно, – чуток охладила его ликование донья. – Но… если что-то серьезное случится, меня найдут. А сейчас, Басти, давай, приводи себя в порядок, коли ты хочешь, конечно, пойти со мной… Надо поторопиться.
       
       Пока Пасс оправлялся, натягивал свои штаны и увешивался оружием, Каталина, ловко подколов пеньетой растрепанные волосы, запахнулась кружевной мантильей, скрывающей, она знала, все изъяны одежды. Ежели бы таковые имелись.
       
       Потом, придирчиво оглядев телохранителя с головы до ног, покрепче завязала ему шнурок рубахи, застегнула верхнюю пуговицу видавшего виды жаккардового жилета, выправила наружу широкий воротник, раскинув поверх тяжелые светлые пряди. Отошла, полюбовалась…
       
       Хорош, право! Что тут поделать.
       
       Англичанин, и правда, видимо, относился к тем людям, которые красят собой любую одежду, а не наоборот.
       
       Даже в этаком простецком облачении он выглядел чертовски славно. Видимо, сказывалась военная выправка и еле уловимое, природное изящество, превращающее мощные телодвижения воина в повадки грациозного зверя.
       
       – Шляпу не забудь, обормот! – чтобы скрыть нахлынувшее вдруг умиление, сухо скомандовала она.
       
       И повернулась к выходу.
       
       А что? Пусть не расслабляется, каналья. Не дай Господь, сядет еще на шею. Хлопот не оберешься.
       
       Ежели не уже.
       
       

***

       
       Пока они шли по лесной тропе к заповедному пляжу у Разбитого камня, с каждым шагом отчетливее становились звуки, доносившиеся с близкого теперь берега. В гулкий перезвон пустых деревяшек, служивших местному люду своеобразными барабанами ^[1] , бодро вплетались ритмичный шорох индейских погремушек – мараков ^[2] и нежные трели глиняных флейт, внезапно прерываемые душераздирающими трубными завываниями. Каталина знала: такие звуки издают гигантские раковины, которые сами туземцы называют «гуамо».
       
       Слышно было, как сей незатейливый аккомпанемент поддерживает раскатистые песнопения нескольких десятков людей. Скорее, женщин, чем мужчин. Одни голоса зычно выкрикивали немудреную фразу, а другие дружно разносили ее мелодичным эхом по всему побережью. Снова и снова. Получалось возвышенно и первозданно – что-то наподобие распевания христианских псалмов, если тут позволено будет такое сравнение.
       
       Хотя… несомненно, певцы восхваляли собственных, языческих богов. Можно было даже различить слово «Атабеу» в незнакомом наборе туземных слов. Но донья решила не замечать сейчас этакого святотатства.
       
       Ладно, пусть себе… Ничего ведь страшного нет, если люди чтят Небесные Силы. Пусть даже совсем чуждые ее христианской вере.
       
       Ката полагала: довольные, Божества могут становиться щедрыми до различных благостей. А умиротворенные в своих лучших чувствах люди скорее будут верными и покладистыми.
       
       Вестимо, всем от этого только лучше. В том числе и ей, хозяйке поместья.
       
       К тому же, она надеялась, милости местных богов непременно снизойдут на всех присутствующих.
       
       Почему бы и нет?
       
       И в этот момент она ощутила, как, в унисон размеренным звукам, дремлющее дуэнде вдруг встрепенулось и, отринув прочь всё респектабельное, чинное, вырвалось наружу. Мятежные фибры души с готовностью отозвались на заданный ритм, сливаясь с ним подспудно, будоража испанскую кровь и невольно побуждая тело встроиться. Самочувствие тут же заметно улучшилось, заиграло радужными красками, заранее впитывая буйную атмосферу туземного празднества.
       
       Такие гуляния ощущались до боли знакомыми!.. Близкими. Вдоволь услаждали пылкое сердце.
       
       Вдруг вспомнились детское очарование от искрометных хуэрга ^[3] , и то щемящее ощущение восторга, которым она всегда проникалась на разудалых вечеринках gitanos.
       
       Истинно! «Один раз почувствуешь duende, девочка, и он тебя никогда не отпустит».
       
       Каталина в нетерпении прибавила шаг и вскоре вышла на широкую полосу пляжа, не заботясь даже, следует ли за ней англичанин.
       
       Хотя… Куда ж паренек денется, скажите. Идет на пару шагов позади, весь из себя такой грозный, облечённый телохранительским долгом – ни на шаг не отстанет.
       
       Молодечик какой!
       
       Впрочем, на туземном празднике вряд ли ей будет угрожать серьезная опасность. Пригласивший ее дон Гуано тоже здесь, если что. Индеец восседает на почетном месте, под сенью пальмовых деревьев, окруженный шикарно разодетыми в праздничные туники матронами с цветными тиарами из перьев на седых головах.
       
       Так что всякие опасения беспочвенны. Ведь славному Гуанориконексу все местные индейцы подчиняются беспрекословно, будто истинному вождю. Хотя… наверняка так и есть. Ибо – Ката откуда-то знала, – в жилах ее скромного грума течет древняя кровь касиков.
       
       Однако… чем черт не шутит! У бестолкового англичанина не задержится с кем-нибудь сцепиться из-за всяческой ерунды. Плавали – знаем!
       
       Донья с обстоятельным любопытством окинула взглядом песчаный берег. Обычно пустынный, заповедный пляж сегодня оказался как никогда заполнен людьми, что самозабвенно распевали в общем порыве, подтанцовывая, вдохновенно потрясая своими мараками. Слажено, четко – словно единый организм.
       
       Здесь же усердствовали музыканты, задавая действу монотонный, размеренный темп, который исподволь умиротворял рассудок, погружая участников в безмятежную мистическую отрешенность.
       
       Да и сам пляж удивительно преобразился для туземного празднества. Песок разровняли, утрамбовали, насколько это возможно. Место сбора выложили по контуру большими камнями и гигантскими раковинами, украсив образовавшееся ограждение пальмовыми ветвями и россыпями белоснежных цветов. Деревья вокруг, вкопанные резные столбы, увенчанные пучеглазыми идолами, циновки чуть в стороне с немудреным угощением, также были увешены, устелены благоухающей кружевной бахромой.
       
       Как и окутанные цветочными гроздьями обнаженные тела индейцев…
       
       Так! Что? Как она сразу не обратила внимания? Танцоры же все практически голые! Отклячив крепкие зады, во всю потрясают своими телесами. Вот это конфуз!
       
       
       
       Лишь расшитые ракушками да каменьями фартуки-нагуа спереди, да что-то вроде веселенького птичьего хвоста сзади прикрывали у многих их срамоту. Но некоторые, что помоложе, обходились даже без фартуков, гордо украсив свои немалые достоинства богатыми «висюльками», в откровенном желании привлечь всеобщее внимание к этакой красоте.
       
       Впрочем, – Каталина прислушалась к собственным ощущениям, – первородные, исполненные девственного естества туземцы вместе источали сакральную, исконную силу, на удивление, отнюдь не возбуждая своим «неприличным» видом обычного в таких случаях лицемерного пуританского неприятия.
       
       Кажется, благопристойность Каты такие фривольности совершенно не смутили. Тем более, нагую кожу индейцев покрывали, словно яркие одежды, геометрические орнаменты, нанесенные по такому случаю разноцветной краской. Поэтому, секунду размыслив, донья решила не присматриваться особо.
       
       Нет, правда, что ли?
       
       Точно, точно!
       
       Посреди поляны, возле центрального столба, полыхал, как водится, большой костер, ободряя собственным трепетным духом празднующую компанию, отплясывая вместе с людьми свой жаркий самобытный танец.
       
       Что ж, среди этого бесхитростного сборища Ката, признаться, почувствовала себя своей. Истинно, она вышла на пляж, готовая к веселью: искренне улыбаясь, сухо перещелкивая пальцами в манере фламенко, и тут же дробно отхлопывая темп ладонями, при этом выразительно двигаясь в руладах звуков, очевидно, древних, как сам Божий Мир.
       
       «Анакаона здесь… Анакаона…» – тут же зашелестело по пляжу.
       
       Тотчас, не прерывая церемонии, почти все присутствующие развернулись в ее сторону, а несколько дев, чей наряд также состоял лишь из искусно украшенных нагуа, да обернутых вокруг бедер венков, приветственно окутали цветочными гирляндами шею хозяйки. Да и ее сопровождающего заодно.
       
       Потом поднесли обоим большую чашу с хмелящим напитком, пузырьки которого сразу щекотно ударили в нос.
       
       Заметив, как глаза англичанина засияли подозрительным оживлением при виде аппетитных женских торсов, Каталина тут же рыкнула сквозь зубы по-английски, все еще тщательно улыбаясь на публику:
       
       – А ну, глаза в землю, бестолочь! Только попробуй мне пялиться!
       
       – Тогда вы тоже не смотрите, mi Ama! – донеслось возмущенное, тоже сквозь зубы. – Чего они тут своими колбасками потрясают, безбожники!
       
       – А чего тебе не нравится? – фыркнула Ката, чисто из вредности. – По мне, миленько так!
       
       Бастиен аж позеленел.
       
       – Ай, только не начинай, Бестиа! Чего я там, по-твоему, не видела!
       
       – Ката! – кажется, англичанин буквально воздухом захлебнулся. – Ты сейчас издеваешься что ли?
       
       Несомненно!..
       
       – Ничуть! Просто мы ведь это уже обсуждали! Вечно ты меня подозреваешь в каких-то низостях, поросенок. А я здесь причем? Дикари, они и есть дикари. Ровно, как дети малые. У них так принято, что теперь. И вообще, это их праздник, а мы – гости здесь. Пусть все будет, как им хочется.
       
       – Ну... Ну... Это… нечестно! – Бастиен недовольно набычился, потом, кажется, ценой невероятных усилий взял себя в руки. – А почему Анакаона ^[4] вдруг? Что это еще значит?
       
       Анакаона:
       
       
       – Анакаона – их знаменитая правительница, Тано. Жила давно… Очень почитаемая местным народом. Вроде наших святых. Так что мне лестно.
       
       – А, ну хорошо тогда, – потом, окончательно успокоившись, заозирался с любопытством. – Интересно, в честь чего весь этот сыр-бор…
       
       Хотя теперь – Ката с удовлетворением отметила, – стал усиленно отводить глаза, бедняга, от соблазнительных бюстов, которые, что там говорить, у некоторых девиц были чудо как хороши: гладкие, упругие, налитые, со специально возбужденными сосками, напомаженными темно-карминовой пастой с толикой жгучего перца.
       
       
       
       Полезная штучка, что там говорить! И, в целом, приятная к тому же.
       
       Случалось, Каталина и сама пользовалась такой по научению местных завлекательниц. Давно… еще в бытность своего замужества. Супруг ее пребывал от затеи в полном восторге, особенно, когда вкушал в порыве страсти сей забористый плод. Ну, впрочем, так он сам искренне уверял благоверную.
       
       У многих девиц, – надо же как занятно! – соски к тому же оказались проколоты, а блескучие украшения дополнительно притягивали бесстыжий взгляд некоторых сластолюбцев.
       
       Бедный Бастиен! В результате глаза англичанина замерли поверх голов с подчеркнутым безразличием. Научен горьким опытом, видать? Чувствует котяра: эту сметану всуе лучше не вкушать. Попа-то чай не лишняя, м?
       
       Чуток захмелевшая от туземного напитка, Ката подмигнула телохранителю, слегка шлепнув по ягодице. Тот ответил возмущенным взглядом, аж ноздри раздул, бедолага.
       
       – Только посмей у меня! Жениться заставлю! – веселясь, прошептала одними губами, не взирая на хмурые взгляды парня.
       
       – Да не смотрю я, очень надо! – в тон ей ответил Пасс. – А можно мне еще выпивки, милая… сеньора?
       
       – Откуда я знаю? Сам и спроси!
       
       – Ну вы ж здесь Анакаона. Вам точно дадут.
       
       – Ничего не знаю. И вообще. Мы на свадьбе, Тано. Пошли танцевать!
       
       – На свадьбе?! Вы серьезно сейчас? А где ж тогда жених с невестой?
       
       – Так вон же сидят!
       
       Действительно, под разукрашенным цветочными гирляндами навесом, слева от вождей, сидела парочка умученных в конец молодоженов, совсем юных на вид. В свою очередь закутанная в цветы и белую хламиду невеста, опустив заплаканные глаза, так и замерла в ступоре, слегка покачиваясь, а худысенький паренек нервозно озирался по сторонам, точно недоумевая, туда ли он попал: не пора ли уже, пока не поздно, делать ноги.
       
       На смуглой физиономии новоиспеченного жениха застыла натянутая улыбка, не хуже, чем у некоторых ихних зубастых божков.
       
       – Что-то не слишком бедолаги довольны, кажись. Не вижу особой радости на лицах! – хмыкнул Пасс.
       
       – А чего им радоваться, Бестиа? Семейная жизнь – она не сахар. Сплошные заботы, – доверительно поведала очевидную истину Ката.
       
       – А чего ж они тогда женятся, дуралеи? – англичанин, казалось, был по-настоящему удивлен.
       
       – Потому что так принято, веве, зачем же еще?! Дети там и все такое… Хозяйство, например, – донья насмешливо сморщила носик. – А, впрочем, в местных кланах вовсе не молодые решают такие важные вопросы.
       
       – А кто?
       
       – Родня, кто же еще! Да как, впрочем, и везде... Но у таинов, в основном, матери сговариваются. Здесь в роду женщины главнее, я тебе уже говорила. Индейские матроны, – Ката кивнула на торжественно разодетых старух, сидящих на циновках у ног Гуано, – из покон веков наследуют все имущество семьи и власть в племени. Вернее, наследовали… пока мы, испанцы, сюда не пришли. Но и сейчас, как видишь, их слово не на последнем месте в общине.
       
       Ката, в свое время, с пытливым любопытством изучила труды многих испанских хронистов-историков и географов-миссионеров, в том числе Педро Сьеса де Леона с его «Перуанскими хрониками» и метра Рамона Пане, описавшего со скрупулёзным усердием обычаи и верования индейцев по просьбе самого Колумба; вместе с первым историком Америки Пьетро Мартире д’Ангьера и Бартоломе де Лас Касасом, что прослыли ярыми защитниками туземного народа, досадовала тому урону, что нанесла «добрым дикарям» кровавая конкиста, невольно соглашаясь с философом-гуманистом Франсиско де Витория и мысленно полемизируя с ярым конкистадором и этнографом по совместительству Гонсало де Овьедо.
       
       Сеньора Гальяно не без оснований полагала, что такие знания могут весьма пригодиться для безопасного управления в колониях. Расположить к себе аборигенов казалось ей разумной идеей. Истинная любовь и почитание несомненно лучше страха и ненависти, которые могут полыхнуть в любой момент. Что ж, судя по тому, с каким искренним пиететом относились к испанской правительнице ее подданые, в этом вопросе донья явно не прогадала.
       
       После того, как с превеликим удовольствием Каталина потанцевала вместе со своими людьми, азартно потрясая тут же выданными ей мараками, Гуано важным кивком головы указал ей на почетное место рядом.
       
       – Садись тут, mi Ama. Сейчас начнется представление.
       
       
       
       В центре мускулистой груди Гуанориконекса, невольно привлекая взор, ярко вспыхивала – когда лучи солнца отражались в ней – зеркальная пластина из гуанина. Медальон касика – так, кажется... А на голове, также сверкая золотыми глазами-плошками щерился острыми акульими зубами страшненький «демон», выполненный искусно, в виде расшитой драгоценным орнаментом налобной повязки, к тому же украшенной орлиными перьями.