— Тройд зачарованно посмотрел на супругу, которая осталась подле Нироха и о чем-то с ним оживленно беседовала. Правда, чему-то улыбнувшись, Виллина неожиданно поднялась и направилась в противоположный конец зала. К ней почти сразу подошла девушка, чертами отчасти схожая с самой принцессой. Они поцеловались в щеки и вернулись за стол, где прежде сидела незнакомка.
— С кем это разговаривает твоя жена, Тройд? — спросил Тирант, приглядываясь к девушке. — Я не помню ее. Недавно в замке, правда?
Тройд пригубил хмеля и кивнул:
— Линетта, прибыла из Ангората пару месяцев назад.
Гленн заметно оживился, уставившись на кузена:
— По какому поводу?
— Мне кажется, или на Ангорате все вообще поводы упираются в волю храмовницы? — пошутил Тройд. Подошел слуга, передал, что король намерен поговорить с сыном. Принц коротко кивнул и ушел к отцу.
— Не помню ее среди сестер общины. — Гленн, хмурясь, почти не моргая, смотрел на несчастную девчонку поодаль в компании Виллины.
— Ох, ладно, — встал Ронелих, приосанился, — ждите здесь.
Оставив кузенов недоумевать, Стансор стремительно пересек залу и, извинившись, обратился к Виллине:
— Любезная кузина, не найдется ли в твоем кругу дамы, которая могла бы составить компанию Роланду, а то больно тоскливая у него сегодня физиономия, и мужские толки вряд ли пойдут ему на пользу.
Ронелих был обезоруживающе обаятелен. Виллина улыбнулась в ответ, сказала собеседнице, что у них еще полно времени на разговоры, и ушла с герцогом. Линетта проводила Виллину и Ронелиха взглядом, раздумывая, чем себя занять, и вдруг услышала над ухом мужской голос:
— Ал твой закат, госпожа.
Вздрогнув, Линетта обернулась. Друид перед ней был хорошо знаком: Гленн, сын Первой среди жриц. А вон тот здоровенный, за его спиной, наверняка Тирант, хотя с ним Линетта не встречалась прежде.
— Богиня в каждом из нас, в сердце и разуме, на земле и на небе, — безотчетно отозвалась жрица. Гленн улыбнулся. В руке его была чаша с вином, и он протянул жрице напиток. Не сводя с друида глаз, Линетта пригубила, отдала Тиранту. Тот, отпив, впихнул сосуд назад в руки Гленна: по закону гостеприимства предлагающий всегда пьет последним.
— Я — Линетта, — опустила она глаза.
— Тирант, — влез светлокудрый громадина.
— Гленн, — закончил друид. — Я, к своему стыду, совсем не помню тебя.
— Я приехала недавно по велению храмовницы, которая просила передать вам материнский привет и интересовалась, когда сыновья навестят ее.
Братья сели по обе стороны от жрицы.
— Да как только, так сразу! — ответил Тирант. — Разберемся с варварами, уладим дела в дружине — и, ежели король дозволит, навестим.
Гленн с трудом удержал смешок: хорохориться Тирант всегда горазд, но по доброй воле он бы еще сотню дел придумал (хоть червей на крючки насаживать кинулся, ей-богу), а на Ангорат не сунулся. Великой храмовницы Этана, кровной матери, он боялся куда больше, чем помереть в бою.
— Как поживает уважаемая мать? — вкрадчиво спросил Гленн.
— Госпожа в добром здравии, свято и неутомимо исполняет высокий долг храмовницы. — Линетта потерла висок: голова немного кружилась от духоты.
— Ладно, — нетерпеливо протянул блондин, чувствуя себя лишним, — нашли время разводить болтовню о... непонятно о чем. — Тирант не нашелся с претензией и, гаркнув имя какого-то дружинника, который первым попал в его поле зрения, размашисто и неуклюже зашагал к нему.
Линетта вздрагивала с каждым удаляющимся шагом Тиранта: пол под скамейкой, где они сидели, дрожал, пока увалень удалялся. Гленн, почувствовав девичье неудобство, проговорил, словно извиняясь:
— По правде сказать, Тирант не особо набожен, хоть и приходится сыном той, что стоит к богам ближе всех.
Линетта улыбнулась, не понимая, как Гленн может находить это нормальным. А тот между тем предложил жрице руку и увлек от столов к скамейкам, расставленным вдоль стен. Линетта даже не поняла, как оказалась на лавочке у входной двери, из-за которой в залу вливался свежий воздух. По дороге сюда Гленн сумел выхватить какого-то слугу и попросил два бокала колодезной воды. Протянув один девушке, жрец улыбнулся:
— Сколько знал жриц, здешнее вино им не в радость.
Линетта посмотрела на друида с благодарностью и сделала несколько жадных глотков.
— Давно ты закончила обучение?
— В конце июля.
— Совсем недавно, — сорвалось у Гленна.
— Точно. И я тебя хорошо помню.
— Кажется, я устыжен, — признал друид.
— Нет-нет, я не хотела тебя упрекнуть, — девица забеспокоилась. — Оно и понятно, ты происходишь от обеих династий, всегда находился подле матери или отца, или рядом со Второй среди жриц как ее брат — в конце концов, такова была твоя обязанность долгое время, — тараторила девушка. — А я… я самая обычная среди сестер, и когда мы в последний раз пересекались на обрядах, едва вступила в пору взросления. Естественно, что ты не мог меня ни приметить, ни запомнить, — она отвела взгляд.
Заметив ее неловкость, Гленн спросил:
— Надолго ты здесь?
— Не знаю точно, — жрица пожала плечами, — госпожа сказала надолго, но сроков не называла.
— Да, — Гленн почесал бровь, — я иногда отвыкаю, что все, кто выходит из Ангората, неукоснительно и без расспросов следуют воле моей матери.
— Ибо ее слово — это слово Богини, ее длань — лишь продолжение другой всемогущей длани.
Гленн неслышно усмехнулся: в семнадцать он рассуждал так же. Да и сейчас, в двадцать шесть, Гленн не изменил взглядов, просто общение с Тирантом спасает его от привычной жреческой одержимости.
— А ты в каком возрасте получил их? — спросила жрица, взглядом указав на вайдовые крылья на лбу мужчины.
— В девятнадцать. — Увидев, как расширились глаза собеседницы, пояснил: — Да, для сына храмовницы и Верховного друида я несколько поздний жрец.
— Удивительно, насколько вы несхожи с братом, — только и нашлась девушка.
— Верно, каждый из нас…
На другом конце зала взмыленный, наскоро прибывший гонец от Берада Лигара сообщил королевской чете о смерти старого Грея.
— Отец, — тихонько вымолвила Гвендиор, поднимаясь, пошатываясь. — Надобно прекратить пир, сказать на кухне о постной пище на неделю и отдать распоряжения по ношению траура, — прошелестела женщина, как-то странно поглядев на мужа.
— Мы обо всем позаботимся, — неспешно отозвался Нирох, хотя Гвендиор не особо походила на скорбящую дочь. — Виллина, — позвал король.
«Нет, только не она!» — подумала Гвен.
Только не эта маленькая сучка! Виллина будет распоряжаться в ее доме? Виллина будет отдавать указания в честь самого ярого из всех христиан страны? Кто угодно, но не она!
— Нет, пусть этим займется Изотта, — королева указала на свою служанку. — Я пойду в молельню. Не беспокойте меня.
— Как пожелаешь, — не глядя кивнул король. Реакция ее на смерть родителя была мало сказать странной, но навязываться Нирох не стал.
Шепоток успел пробежать по рядам, все разговоры затихли. Нироху не составило труда обратиться. Он сообщил известие и велел расходиться: христиане или язычники — смерть уважают все люди.
Гвендиор зашла в покои, даже не подумав идти в часовню. Стоило запереть за собой дверь, женщину затрясло. Ни о какой любви речи не шло: со слезами находили выход напряжение и усталость долгих десятилетий, которые, даже будучи королевой, Гвендиор прожила в страхе перед Греем. Она ненавидела его: отец сломал ей жизнь. Она нуждалась в нем: отец был тем оплотом христианства, который незримо, но ежечасно поддерживал силу ее собственной веры. Грей был символом догмата, непримиримости со всей языческой мерзостью. Гвендиор не застала его умирающим, гнилым и тщедушным стариком, и в ее памяти отец навсегда остался олицетворением железной булавы, сокрушающей весь мир за стенами монастырей.
Только к глубокой ночи королева смогла наконец признаться себе, что жить стало легче. А обнаружив честность и приняв свой грех, самое время замолить его. В храме.
На рассвете по ушедшему герцогу в придворной часовне королевского замка отпели службу.
Ронелих испросил у слуги письменных принадлежностей. Не в пример многим знатным мужчинам, Ронелих, как наследник Мэинтарского герцогства, был обучен грамоте, поэтому услугами писцов пользовался редко. Вот и сейчас мужчина сам принялся за послание сестре, которая, со слов Элайны (они постоянно поддерживали переписку), серьезно враждовала со свекром. Хотя и согласилась выхаживать старика до конца.
Ронелих крутил в пальцах перо, время от времени погрызая кончик: сочувствовать или поздравлять сестру — было неясно.
Вошел Роланд:
— А я все думал, куда ты пропал… — Брат заглянул через плечо Ронелиха на стол и почти безучастно добавил: — Кому пишешь?
— Герцогине Лигар, более известной как «сестра».
Роланд, не изменившись в лице, со скукой спросил:
— Зачем?
Ронелих не нашелся с ответом: что значит «Зачем»?
— У нее есть муж, — заметил Роланд. — Правда, едва ли у него еще остались силы радовать женщин.
— Это не наше дело, — оборвал старший из братьев.
— Зато, если бы у Кэя нашлось для нее внимание и время, думаю, наша сестра-жрица была бы счастливее. Особенно теперь, когда старый Грей помер, как…
— Заткнись.
Роланд смерил брата оценивающим взглядом.
— Я зашел сказать: лошади готовы. Можем ехать.
Ронелих кивнул и мотнул головой в сторону двери. Наскоро закончив письмо, велел поживее сыскать гонца и отправился в родное герцогство.
Шиада ужинала в безмолвии — Кэй, наскоро перехватив еды, оставил ее в одиночестве, а Берада за столом вовсе не было. После ужина жрица несколько часов провела в молельне, а когда отправилась спать, в одном из коридоров замка увидела, как из покоев Берада вышла обнаженная пышнотелая служанка, укутанная простыней. Последняя, поняв, что обнаружена, пискнула и убежала. Берад задержался в дверях, недоумевая, и вскоре узрел жену. Шиада прошла мимо с таким видом, будто сам факт нахождения рядом с мужем вызывал в ней острые приступы дурноты. Осторожно затворив дверь, герцог вернулся в комнату и, сев на кровать, громко выругался.
Заснула Шиада быстро и глубоко. Великое предначертание Второй среди жриц требует от нее прожить долгую жизнь и вложить в исполнение Замыслов все силы. Поэтому их нужно беречь.
В последующие дни Шиада украдкой бросала любопытствующий взгляд на служанку всякий раз, когда пересекалась с ней. И всякий раз женщина не осмеливалась поднять глаз. Через неделю жрица застала ее на кухне, рыдающей, уткнувшись лицом в колени старшей поварихи. Еще через пару недель жрица поняла, что служанка немного прибавила в весе.
«В конце концов, это в его природе», — рассеянно подумала жрица, минуя вечером коридоры замка. Глубоко вздохнув, постучала и вошла в спальню Кэя. Тот стоял раскинув руки — его раздевала служанка. Завидев мачеху (Кэя передернуло), молодой человек велел служанке выйти.
— Чем обязан? — проговорил удивленно, когда остался с Шиадой наедине. С самого первого дня их сожительства молодые люди условились, что никаких обращений вроде «мачехи», «матушки», «пасынка» или «сынка» не примут — в конце концов, прежде они знались вполне дружески. До выходки Берада с женитьбой.
— Хочу спросить кое-что, так, чтобы об этом никто не узнал.
— Я слушаю, — ответил молодой человек, подал Шиаде руку и проводил в кресло. Сам сел на кровать.
— Сколько у твоего отца бастардов?
Кэй выпучил на жрицу глаза, но быстро взял себя в руки.
— Два сына и дочь.
— И где они все?
— Шиада, неужели...
— Где? — спокойно повторила жрица.
— За пару недель до женитьбы отец распорядился, чтобы братья переехали к Ардену. Ну, ты помнишь его, это папин крестник.
— Зачем это потребовалось?
— Не хотел задевать твоих женских чувств. Ну, так, во всяком случае, выглядело, и так он нам сказал.
Жрица немного отклонилась, моргнула и расхохоталась. И чего здесь смешного? — свел брови Кэй.
— А дочь? — спросила, немного успокоившись. Надо же, присмотрелась жрица к мужчине: когда Кэй хмурится, становится до жути похож на деда в молодости.
— Мира, ей четырнадцать, ты видела ее среди служанок.
Жрица взметнула брови — и впрямь частенько видела девчонку, которая в присутствии герцогини держалась больно уж раболепно. Рукастая.
— Отец переживал, что тебя это будет беспокоить, — продолжал Кэй. — «Будущая герцогиня слишком молода для подобного», — сказал он. Ну или как-то похоже. Короче, замковым строго-настрого запрещено болтать в твоем присутствии о папиных бастардах.
«Ага, а вот плодить их он по сей день себе не запретит», — жрица взметнула бровь.
— Я не знаю, как у вас в Мэинтаре, но здесь ни одной женщине ни мой дед, ни отец не позволяли той свободы, какой располагаешь ты. Я бы даже сказал, что отец вообще никому не позволял такой свободы… — Кэй неожиданно утих.
— Если Берад не хотел, чтобы я знала, зачем ты мне рассказал?
— Потому что ты спросила.
— И ты ответил, зная, что отец против?
— Я не отец, — просто и уверенно ответил Кэй, стягивая рубашку. Видя недоумение Шиады, молодой мужчина пояснил: — Я не верю, что тебя это может ранить, обидеть или еще что-нибудь подобное. К тому же всем известно, что вы не любите друг друга, так что ваши отношения тоже не пострадают.
«Идеальный Лигар, — подумала жрица, глядя на мужчину. — До последней кровинки».
Шиада поднялась:
— Спасибо за ответы и прости за беспокойство.
— Да чего уж, — отозвался Кэй. — В конце концов, мы живем под одной крышей.
Кэй смолк, не сводя с Шиады чернючих глаз. Жрица кивнула, не улыбнувшись, и вышла.
На другой день Шиада отправила Гвинет с подарком к мужу. Женщины, кроме одной, были не вхожи в кабинет и покои герцога без приглашения. Но о том, чтобы передать пошитые тунику с плащом собственноручно, жрица даже думать не думала. Берад был удивлен, услышав от стражника о визите «служанки ее светлости». Ну право, такие вещи не случаются каждый день, должна же быть причина, по которой Гвинет что-то забыла в его кабинете.
— Пусти.
Гвинет бухнулась в пол у самого порога.
— Я п-прошу прощения, — заикаясь, сказала она, — госпожа велела передать вам э-это, — она протянула руки со сложенными на них плащом и туникой.
— Поднимись ты, — велел Лигар, отрываясь от просмотра описаний древних фамилий Иландара. — И подойди ближе. Что там?
— Туника и плащ. Ее светлость сготовила их для вас и велела передать.
«Подарок? От Шиады? Что за напасть… Не дай бог, снег выпадет раньше времени, или, наоборот, боярышник во дворе зацветет».
Гвинет ждала.
— Разверни! — прочистив горло, приказал Берад.
Служанка послушно разложила тунику поверх бумаг и развернула плащ, держа в руках. Берад обомлел — искусная работа прекрасного кровавого оттенка, расшитого серебряными нитями. У оторочки плаща жрица вышила грифона — фамильный герб Лигаров.
Он немного помолчал, коснулся мягкой ткани и проговорил:
— Герцогиня выделала это в последние дни?
— Нет, милорд. На такую работу уйдет не один месяц.
Берад кивнул:
— Отнеси в мои покои и передай госпоже благодарность.
«И всего?» — чуть было не вырвалось у служанки, но она вовремя убежала.
На этом поводы для изумления Гвинет не кончились. Когда она передала благодарность Шиаде, та бровью не повела.
— Вас не удивляет, что он даже не захотел примерить их? Даже плащ не накинул!
— С кем это разговаривает твоя жена, Тройд? — спросил Тирант, приглядываясь к девушке. — Я не помню ее. Недавно в замке, правда?
Тройд пригубил хмеля и кивнул:
— Линетта, прибыла из Ангората пару месяцев назад.
Гленн заметно оживился, уставившись на кузена:
— По какому поводу?
— Мне кажется, или на Ангорате все вообще поводы упираются в волю храмовницы? — пошутил Тройд. Подошел слуга, передал, что король намерен поговорить с сыном. Принц коротко кивнул и ушел к отцу.
— Не помню ее среди сестер общины. — Гленн, хмурясь, почти не моргая, смотрел на несчастную девчонку поодаль в компании Виллины.
— Ох, ладно, — встал Ронелих, приосанился, — ждите здесь.
Оставив кузенов недоумевать, Стансор стремительно пересек залу и, извинившись, обратился к Виллине:
— Любезная кузина, не найдется ли в твоем кругу дамы, которая могла бы составить компанию Роланду, а то больно тоскливая у него сегодня физиономия, и мужские толки вряд ли пойдут ему на пользу.
Ронелих был обезоруживающе обаятелен. Виллина улыбнулась в ответ, сказала собеседнице, что у них еще полно времени на разговоры, и ушла с герцогом. Линетта проводила Виллину и Ронелиха взглядом, раздумывая, чем себя занять, и вдруг услышала над ухом мужской голос:
— Ал твой закат, госпожа.
Вздрогнув, Линетта обернулась. Друид перед ней был хорошо знаком: Гленн, сын Первой среди жриц. А вон тот здоровенный, за его спиной, наверняка Тирант, хотя с ним Линетта не встречалась прежде.
— Богиня в каждом из нас, в сердце и разуме, на земле и на небе, — безотчетно отозвалась жрица. Гленн улыбнулся. В руке его была чаша с вином, и он протянул жрице напиток. Не сводя с друида глаз, Линетта пригубила, отдала Тиранту. Тот, отпив, впихнул сосуд назад в руки Гленна: по закону гостеприимства предлагающий всегда пьет последним.
— Я — Линетта, — опустила она глаза.
— Тирант, — влез светлокудрый громадина.
— Гленн, — закончил друид. — Я, к своему стыду, совсем не помню тебя.
— Я приехала недавно по велению храмовницы, которая просила передать вам материнский привет и интересовалась, когда сыновья навестят ее.
Братья сели по обе стороны от жрицы.
— Да как только, так сразу! — ответил Тирант. — Разберемся с варварами, уладим дела в дружине — и, ежели король дозволит, навестим.
Гленн с трудом удержал смешок: хорохориться Тирант всегда горазд, но по доброй воле он бы еще сотню дел придумал (хоть червей на крючки насаживать кинулся, ей-богу), а на Ангорат не сунулся. Великой храмовницы Этана, кровной матери, он боялся куда больше, чем помереть в бою.
— Как поживает уважаемая мать? — вкрадчиво спросил Гленн.
— Госпожа в добром здравии, свято и неутомимо исполняет высокий долг храмовницы. — Линетта потерла висок: голова немного кружилась от духоты.
— Ладно, — нетерпеливо протянул блондин, чувствуя себя лишним, — нашли время разводить болтовню о... непонятно о чем. — Тирант не нашелся с претензией и, гаркнув имя какого-то дружинника, который первым попал в его поле зрения, размашисто и неуклюже зашагал к нему.
Линетта вздрагивала с каждым удаляющимся шагом Тиранта: пол под скамейкой, где они сидели, дрожал, пока увалень удалялся. Гленн, почувствовав девичье неудобство, проговорил, словно извиняясь:
— По правде сказать, Тирант не особо набожен, хоть и приходится сыном той, что стоит к богам ближе всех.
Линетта улыбнулась, не понимая, как Гленн может находить это нормальным. А тот между тем предложил жрице руку и увлек от столов к скамейкам, расставленным вдоль стен. Линетта даже не поняла, как оказалась на лавочке у входной двери, из-за которой в залу вливался свежий воздух. По дороге сюда Гленн сумел выхватить какого-то слугу и попросил два бокала колодезной воды. Протянув один девушке, жрец улыбнулся:
— Сколько знал жриц, здешнее вино им не в радость.
Линетта посмотрела на друида с благодарностью и сделала несколько жадных глотков.
— Давно ты закончила обучение?
— В конце июля.
— Совсем недавно, — сорвалось у Гленна.
— Точно. И я тебя хорошо помню.
— Кажется, я устыжен, — признал друид.
— Нет-нет, я не хотела тебя упрекнуть, — девица забеспокоилась. — Оно и понятно, ты происходишь от обеих династий, всегда находился подле матери или отца, или рядом со Второй среди жриц как ее брат — в конце концов, такова была твоя обязанность долгое время, — тараторила девушка. — А я… я самая обычная среди сестер, и когда мы в последний раз пересекались на обрядах, едва вступила в пору взросления. Естественно, что ты не мог меня ни приметить, ни запомнить, — она отвела взгляд.
Заметив ее неловкость, Гленн спросил:
— Надолго ты здесь?
— Не знаю точно, — жрица пожала плечами, — госпожа сказала надолго, но сроков не называла.
— Да, — Гленн почесал бровь, — я иногда отвыкаю, что все, кто выходит из Ангората, неукоснительно и без расспросов следуют воле моей матери.
— Ибо ее слово — это слово Богини, ее длань — лишь продолжение другой всемогущей длани.
Гленн неслышно усмехнулся: в семнадцать он рассуждал так же. Да и сейчас, в двадцать шесть, Гленн не изменил взглядов, просто общение с Тирантом спасает его от привычной жреческой одержимости.
— А ты в каком возрасте получил их? — спросила жрица, взглядом указав на вайдовые крылья на лбу мужчины.
— В девятнадцать. — Увидев, как расширились глаза собеседницы, пояснил: — Да, для сына храмовницы и Верховного друида я несколько поздний жрец.
— Удивительно, насколько вы несхожи с братом, — только и нашлась девушка.
— Верно, каждый из нас…
На другом конце зала взмыленный, наскоро прибывший гонец от Берада Лигара сообщил королевской чете о смерти старого Грея.
— Отец, — тихонько вымолвила Гвендиор, поднимаясь, пошатываясь. — Надобно прекратить пир, сказать на кухне о постной пище на неделю и отдать распоряжения по ношению траура, — прошелестела женщина, как-то странно поглядев на мужа.
— Мы обо всем позаботимся, — неспешно отозвался Нирох, хотя Гвендиор не особо походила на скорбящую дочь. — Виллина, — позвал король.
«Нет, только не она!» — подумала Гвен.
Только не эта маленькая сучка! Виллина будет распоряжаться в ее доме? Виллина будет отдавать указания в честь самого ярого из всех христиан страны? Кто угодно, но не она!
— Нет, пусть этим займется Изотта, — королева указала на свою служанку. — Я пойду в молельню. Не беспокойте меня.
— Как пожелаешь, — не глядя кивнул король. Реакция ее на смерть родителя была мало сказать странной, но навязываться Нирох не стал.
Шепоток успел пробежать по рядам, все разговоры затихли. Нироху не составило труда обратиться. Он сообщил известие и велел расходиться: христиане или язычники — смерть уважают все люди.
Гвендиор зашла в покои, даже не подумав идти в часовню. Стоило запереть за собой дверь, женщину затрясло. Ни о какой любви речи не шло: со слезами находили выход напряжение и усталость долгих десятилетий, которые, даже будучи королевой, Гвендиор прожила в страхе перед Греем. Она ненавидела его: отец сломал ей жизнь. Она нуждалась в нем: отец был тем оплотом христианства, который незримо, но ежечасно поддерживал силу ее собственной веры. Грей был символом догмата, непримиримости со всей языческой мерзостью. Гвендиор не застала его умирающим, гнилым и тщедушным стариком, и в ее памяти отец навсегда остался олицетворением железной булавы, сокрушающей весь мир за стенами монастырей.
Только к глубокой ночи королева смогла наконец признаться себе, что жить стало легче. А обнаружив честность и приняв свой грех, самое время замолить его. В храме.
На рассвете по ушедшему герцогу в придворной часовне королевского замка отпели службу.
Ронелих испросил у слуги письменных принадлежностей. Не в пример многим знатным мужчинам, Ронелих, как наследник Мэинтарского герцогства, был обучен грамоте, поэтому услугами писцов пользовался редко. Вот и сейчас мужчина сам принялся за послание сестре, которая, со слов Элайны (они постоянно поддерживали переписку), серьезно враждовала со свекром. Хотя и согласилась выхаживать старика до конца.
Ронелих крутил в пальцах перо, время от времени погрызая кончик: сочувствовать или поздравлять сестру — было неясно.
Вошел Роланд:
— А я все думал, куда ты пропал… — Брат заглянул через плечо Ронелиха на стол и почти безучастно добавил: — Кому пишешь?
— Герцогине Лигар, более известной как «сестра».
Роланд, не изменившись в лице, со скукой спросил:
— Зачем?
Ронелих не нашелся с ответом: что значит «Зачем»?
— У нее есть муж, — заметил Роланд. — Правда, едва ли у него еще остались силы радовать женщин.
— Это не наше дело, — оборвал старший из братьев.
— Зато, если бы у Кэя нашлось для нее внимание и время, думаю, наша сестра-жрица была бы счастливее. Особенно теперь, когда старый Грей помер, как…
— Заткнись.
Роланд смерил брата оценивающим взглядом.
— Я зашел сказать: лошади готовы. Можем ехать.
Ронелих кивнул и мотнул головой в сторону двери. Наскоро закончив письмо, велел поживее сыскать гонца и отправился в родное герцогство.
Шиада ужинала в безмолвии — Кэй, наскоро перехватив еды, оставил ее в одиночестве, а Берада за столом вовсе не было. После ужина жрица несколько часов провела в молельне, а когда отправилась спать, в одном из коридоров замка увидела, как из покоев Берада вышла обнаженная пышнотелая служанка, укутанная простыней. Последняя, поняв, что обнаружена, пискнула и убежала. Берад задержался в дверях, недоумевая, и вскоре узрел жену. Шиада прошла мимо с таким видом, будто сам факт нахождения рядом с мужем вызывал в ней острые приступы дурноты. Осторожно затворив дверь, герцог вернулся в комнату и, сев на кровать, громко выругался.
Заснула Шиада быстро и глубоко. Великое предначертание Второй среди жриц требует от нее прожить долгую жизнь и вложить в исполнение Замыслов все силы. Поэтому их нужно беречь.
В последующие дни Шиада украдкой бросала любопытствующий взгляд на служанку всякий раз, когда пересекалась с ней. И всякий раз женщина не осмеливалась поднять глаз. Через неделю жрица застала ее на кухне, рыдающей, уткнувшись лицом в колени старшей поварихи. Еще через пару недель жрица поняла, что служанка немного прибавила в весе.
«В конце концов, это в его природе», — рассеянно подумала жрица, минуя вечером коридоры замка. Глубоко вздохнув, постучала и вошла в спальню Кэя. Тот стоял раскинув руки — его раздевала служанка. Завидев мачеху (Кэя передернуло), молодой человек велел служанке выйти.
— Чем обязан? — проговорил удивленно, когда остался с Шиадой наедине. С самого первого дня их сожительства молодые люди условились, что никаких обращений вроде «мачехи», «матушки», «пасынка» или «сынка» не примут — в конце концов, прежде они знались вполне дружески. До выходки Берада с женитьбой.
— Хочу спросить кое-что, так, чтобы об этом никто не узнал.
— Я слушаю, — ответил молодой человек, подал Шиаде руку и проводил в кресло. Сам сел на кровать.
— Сколько у твоего отца бастардов?
Кэй выпучил на жрицу глаза, но быстро взял себя в руки.
— Два сына и дочь.
— И где они все?
— Шиада, неужели...
— Где? — спокойно повторила жрица.
— За пару недель до женитьбы отец распорядился, чтобы братья переехали к Ардену. Ну, ты помнишь его, это папин крестник.
— Зачем это потребовалось?
— Не хотел задевать твоих женских чувств. Ну, так, во всяком случае, выглядело, и так он нам сказал.
Жрица немного отклонилась, моргнула и расхохоталась. И чего здесь смешного? — свел брови Кэй.
— А дочь? — спросила, немного успокоившись. Надо же, присмотрелась жрица к мужчине: когда Кэй хмурится, становится до жути похож на деда в молодости.
— Мира, ей четырнадцать, ты видела ее среди служанок.
Жрица взметнула брови — и впрямь частенько видела девчонку, которая в присутствии герцогини держалась больно уж раболепно. Рукастая.
— Отец переживал, что тебя это будет беспокоить, — продолжал Кэй. — «Будущая герцогиня слишком молода для подобного», — сказал он. Ну или как-то похоже. Короче, замковым строго-настрого запрещено болтать в твоем присутствии о папиных бастардах.
«Ага, а вот плодить их он по сей день себе не запретит», — жрица взметнула бровь.
— Я не знаю, как у вас в Мэинтаре, но здесь ни одной женщине ни мой дед, ни отец не позволяли той свободы, какой располагаешь ты. Я бы даже сказал, что отец вообще никому не позволял такой свободы… — Кэй неожиданно утих.
— Если Берад не хотел, чтобы я знала, зачем ты мне рассказал?
— Потому что ты спросила.
— И ты ответил, зная, что отец против?
— Я не отец, — просто и уверенно ответил Кэй, стягивая рубашку. Видя недоумение Шиады, молодой мужчина пояснил: — Я не верю, что тебя это может ранить, обидеть или еще что-нибудь подобное. К тому же всем известно, что вы не любите друг друга, так что ваши отношения тоже не пострадают.
«Идеальный Лигар, — подумала жрица, глядя на мужчину. — До последней кровинки».
Шиада поднялась:
— Спасибо за ответы и прости за беспокойство.
— Да чего уж, — отозвался Кэй. — В конце концов, мы живем под одной крышей.
Кэй смолк, не сводя с Шиады чернючих глаз. Жрица кивнула, не улыбнувшись, и вышла.
На другой день Шиада отправила Гвинет с подарком к мужу. Женщины, кроме одной, были не вхожи в кабинет и покои герцога без приглашения. Но о том, чтобы передать пошитые тунику с плащом собственноручно, жрица даже думать не думала. Берад был удивлен, услышав от стражника о визите «служанки ее светлости». Ну право, такие вещи не случаются каждый день, должна же быть причина, по которой Гвинет что-то забыла в его кабинете.
— Пусти.
Гвинет бухнулась в пол у самого порога.
— Я п-прошу прощения, — заикаясь, сказала она, — госпожа велела передать вам э-это, — она протянула руки со сложенными на них плащом и туникой.
— Поднимись ты, — велел Лигар, отрываясь от просмотра описаний древних фамилий Иландара. — И подойди ближе. Что там?
— Туника и плащ. Ее светлость сготовила их для вас и велела передать.
«Подарок? От Шиады? Что за напасть… Не дай бог, снег выпадет раньше времени, или, наоборот, боярышник во дворе зацветет».
Гвинет ждала.
— Разверни! — прочистив горло, приказал Берад.
Служанка послушно разложила тунику поверх бумаг и развернула плащ, держа в руках. Берад обомлел — искусная работа прекрасного кровавого оттенка, расшитого серебряными нитями. У оторочки плаща жрица вышила грифона — фамильный герб Лигаров.
Он немного помолчал, коснулся мягкой ткани и проговорил:
— Герцогиня выделала это в последние дни?
— Нет, милорд. На такую работу уйдет не один месяц.
Берад кивнул:
— Отнеси в мои покои и передай госпоже благодарность.
«И всего?» — чуть было не вырвалось у служанки, но она вовремя убежала.
На этом поводы для изумления Гвинет не кончились. Когда она передала благодарность Шиаде, та бровью не повела.
— Вас не удивляет, что он даже не захотел примерить их? Даже плащ не накинул!
