— Тогда, отец, — приблизилась она к Свирепому вплотную — два одинаково твердых взгляда схлестнулись, как мечи, — вспомни, что детей рожают и растят матери, а северяне со стародавних времен хранят мудрость: «Пусть руки отпадут у того, кто не радеет о родственниках».
Хитро прищурилась. В черном, с собранными в тугой узел волосами, при оружии. Слишком гордая, слишком сильная, слишком строгая, признал Сабир.
— Бансабира, — почти жалостливо протянул мужчина, моргнув первым. — Девочка моя, — ласково проговорил он, чувствуя, как в груди сжимается еще сильнее. Потянул руку, надеясь обнять дочернее плечо, но Бану ударом тыльной стороной ладони оттолкнула ее и вновь отдалилась от тана.
— Во всем твоем окружении, отец, — проколотила каждое слово, — нет ни одного человека, который бы смотрел так же далеко и видел так же много, как я. Оглянись — ни один из них не поспевает за тобой, — оскалилась, вновь напомнив Сабиру дикую кошку. — Научись доверять мне хоть немного! Или Раду, Юдейр и Гобрий плохо делали свою работу в прошедший год?!
Тан окаменел на мгновение. Не давая ему опомниться, Бану вышла на улицу, широким замахом взметнув полог. Их ссора с Сабиром привлекла внимание нескольких человек. В числе первых был Маатхас — с опухшей физиономией и красными глазами. Не спал, сообразила Бану, приветственно кивнула и, обведя глазами ротозеев, прошла к своему убежищу, игнорируя все и вся.
Рядом с шатром, заметив приближение танши, поднялись с земли и выстроились семнадцать бойцов личной дружины. От одного взгляда женщины стало ясно, что она в бешенстве. Быстро пробежав глазами, Бансабира выбрала:
— Вал.
Воин кивнул и поспешил вслед за госпожой. Они отдалились совсем немного, когда Бану остановилась, расцепив пряжку. Пояс, звякнув, упал. Меч с ножнами остался в руках. Присвист — и женщина метнулась в атаку.
Тан Сабир сел за стол. Каждое ее слово, каждое действие той, ради которой когда-то его сердце снова забилось, заставляло закусывать губы. Неведомое чувство вгрызлось Яввузу в межреберье — как? Как ее вообще можно хоть кому-то отдать?!
Но не отдать — нельзя. И только что Бансабира добровольно предложила себя на торги.
Бансабира согнулась пополам, упираясь ладонями в бедра чуть выше колен. Сбивчивое дыхание с сипом вырывалось из легких. Оружие валялось на земле. Как и Вал — в нескольких шагах. Нет, не потому что Бану уложила его на лопатки — танша никогда бы не доверила подбор ее личной охраны человеку, которого сама может победить без труда, — телохранитель тоже умотался. Исподлобья женщина бросила короткий взгляд на морщившегося мужчину.
— Неплохо.
Вал согласился молча, с трудом приподнялся на локтях, кивнул Бансабире за плечо. Женщина обернулась:
— Я впечатлен, — отозвался тан Маатхас, примостившись на бревне неподалеку.
Танша распрямилась, вздохнула, немного нахмурилась. В любой другой ситуации она бы обрадовалась его компании, но сейчас в душе столкнулись смешанные чувства. Почему он всегда стоит в стороне? Зачем без конца наблюдает за ее тренировками? Почему преследует, ходит по пятам, как тень?! Ярость от ссоры с отцом она благополучно выместила в пылу тренировки, а как быть с раздражением от неопределенности?
— Неужели, — ледяным тоном отозвалась женщина. Маатхас отпрянул от такой реакции. — Вал, — обернулась к телохранителю, — можешь идти.
Боец с усилием перевел туловище в вертикальное положение и, едва поклонившись, ретировался. Провожая его взглядом, Бану констатировала:
— Вы уже сто раз видели мои упражнения. Не стоит делать удивленный вид.
Тан быстро взял себя в руки:
— Я впечатлен вашей склонностью выпускать пар скорее по-мужски, чем по-женски.
Бану поглядела на мужчину с недоверием и принялась собирать оружие. Через пару минут спросила, чего он хотел. Тан признался честно — увидеться. Убедиться, что все в порядке. Бансабира тихонько с недовольством хмыкнула и направилась в сторону шатра. Сагромах мягко придержал женщину за предплечье и с нежностью посмотрел в глаза — право, не стоит раздражаться по пустякам, к тому же срываться на тех, кто не сделал ничего дурного.
Бану почувствовала, как краснеет от стыда. Да уж, и впрямь, кто-кто, а Сагромах перед ней безвинен. Вполне возможно, он сам понимает, чего от них ждут, и потому, тоже не имея выбора, действует соответственно. Женщина со смущенным смешком отвела глаза и попросила прощения, вздернув брови. Извинения дались легко — как ни крути, а время, проведенное с Маатхасом, оказалось самым лучшим в этом походе.
— Зачем ты это сделала? — спросил Русса незадолго до ужина. — Отец рассказал мне! — сокрушался брат. — Мне казалось, мы выяснили вчера, что тебе не нужен никакой брак!
— А мне он и не нужен, — отозвалась Бансабира. Выглядела женщина хмуро, будто ее безмерно раздражало то, что Русса мешал сосредоточиться на штопанье ремешков подвязок для ножей. — Он нужен танаару.
— Сдался он танаару! — озверел Русса. — Или тебе нравится думать, что, жертвуя собой, ты всех спасешь? — Упал на пол рядом с сестрой и схватил монотонно двигающуюся руку с иглой, заставив Бану посмотреть на себя.
— Нет, — отрезала сестра. — Но когда будущее очевидно, я предпочитаю не ждать, пока судьба заставит меня принять неизбежное, а самой явиться за ним! Даже будь это трижды иллюзией, я лучше буду верить, что сама выбрала свою жизнь. В конце концов, в каком-то смысле все так и есть, — добавила тише, взглядом заставив брата отпустить ладонь.
— Что ты имеешь в виду?
— В жизни всегда нужно ясно понимать, на чьей ты стороне, и, выбрав, надо держаться ее, что бы ни случилось. Я определилась год назад, Русса, и теперь буду делать все, чего эта сторона потребует от меня. Даже если с неба повалятся разом все звезды.
— Откуда ты набралась такой идиотской решимости? — Русса нахмурился и встал. Это упрек, что ли?
— Сегодня прибыли Каамалы. Если дадут повод, стоит быть готовым пойти на любую гнусность, — безэмоционально закончила Бану.
— Владыка Вод, — прорычал Русса, вскакивая. — Сколько раз я твердил тебе, что северные кланы никогда…
— Никогда, Русса, солнце не взойдет на западе. А все то, что относится к людям, меняется ежедневно.
Мужчина глубоко вдохнул.
— Тану, — раздалось с улицы. — К ужину зовут.
— Передайте отцу, я не голодна, — громко ответила Бану.
— Что с тобой?
— Ничего. Ты иди, нехорошо заставлять тана ждать, — женщина пресекла протест.
— Ладно.
Полог взметнулся и опустился больше четверти часа назад, а Бансабира по-прежнему сидела, почти не шевелясь. Неужели звезды с неба вот так и валятся?
Щека повлажнела. Бану судорожно прижала слезы пальцами, будто это могло помочь. Повлажнела другая.
— Госпожа, с вами все в порядке? — обеспокоенно спросил голос Юдейра. — Я войду? — Оруженосец, не дожидаясь реакции танши, вошел. Бану успела повернуться к выходу спиной.
— Тебе чего-то нужно, Юдейр? — как могла строго выговорила тану.
— Русса-Акбе сказал, что вам нехорошо, и я поспешил узнать, не надо ли вам чего. Я могу помочь?
— Помнится, я дала тебе выходной. Так иди и отдыхай — справиться с головной болью из-за недосыпа мне и Праматерь не поможет, — соврала женщина.
— Хорошо, тану, — понуро согласился юноша.
Великая, да что же она делает?
— Со мной правда все в порядке, — окликом задержала парня у выхода, обернувшись. — Но если вдруг что, я пошлю за тобой.
Юдейр обернулся, растерянно заозирался, расцвел.
— Хорошо, госпожа.
— И не опаздывай утром, завтра важный день, я полагаюсь на тебя, — улыбнулась женщина.
— Слушаюсь, тану! — отрапортовал воин и, точно пущенный с тетивы, выскочил из шатра.
Бансабира еще недолго улыбалась, восхищаясь искренностью влюбленного мальчишки, потом вновь загрустила. Мать Сумерек, как же не хватало женской заботы и ласки. Шавна, родная, дорогая Шавна, думала Бану, где ты? Где ты, о сестра по дому? Сестра по вере. Сестра по выбору…
Утром было парадное построение «меднотелых» — личной гвардии танов Пурпурного дома. Сабир шел впереди, дочь — вровень, справа от него, Русса — слева и чуть отставая.
— Не будь они похожи и не знай я, что они родственники, решил бы, что она новая жена тана, — сказал один из офицеров на ухо другому, пока Яввузы шли вдоль рядов.
— Да уж, Яввуз Свирепый в этом смысле переплюнул весь Яс — не завел ни одной водной жены, зато трех земных сменил.
— Думаешь, она правда его дочь?
— Ба! А ты думаешь, Старый Волк признал бы кого-то не своей крови?
— Да поди разбери этих танов, что у них на уме.
— Бросьте вы! Видно же, что они родственники. Лицо девчонки как по отцовскому лепили.
— Не скажи, мордашка у нее милая.
— Только нрав, говорят, кошмарный.
— Вам-то какое дело?
— Вот-вот.
— Как какое? Такие, не задумываясь, режут людей вперемешку со свиньями, к ужину.
— Я слышал, она сама пытала кого-то из Ююлов.
— И голова Сциры Алой тоже на ее совести.
— Ты красных, что ли, жалеешь?
— Да заткнитесь уже. Вам с ней детей не растить. А то, что мы пока видели, и то, что о ней болтают, дает надежду, что когда старый пес помрет, наше подразделение не развалит сопливый мальчишка, который всю войну пешком под стол ходил и в собственные штаны гадил.
— У Яввуза два брата.
— Кто их пустит?
— Есть еще Акбе.
— Он не акбе. Бастардов родичи не признают и, как правило, ими помыкают.
— Развели тут галдеж. Можно подумать, вас в итоге кто-то спросит, кому служить.
— То-то и оно. Ешь, когда дают, спи, когда позволяют, дерись, когда приказывают, — вот и все правило солдата. А то ишь, в большие дела надумали лезть.
Пышный праздник прошелся судорогой веселья по растянувшемуся, как удав, лагерю. Казалось, на один день, приуроченный к именинам Сагромаха Маатхаса, все сомнения, раздумья и недоверие отступили.
Песни, пляски, игры, состязания…
Люди, не таясь, громко шутили, ели, пили, заигрывали с пленными женщинами. Кому какое дело, что обычно в них видят только рабынь? Сейчас — они просто женщины.
Заигрывали и с теми, кого не пленили в боях и не уводили из родных поселений: помимо Бансабиры, которую в тот день впору было именовать Изящной, Прекрасной и Божественной, в объединенном офицерском составе трех танских армий насчитывались десятки воительниц — от рядовых до командующих полками.
В состязаниях многие бойцы-северяне, в жизни порой ленивые и неуклюжие, преображались до неузнаваемости. Однако всех их в итоге с легкостью бросал на лопатки или огромный Раду, или, с тихим смешком, Маатхас, уступавший первому в размерах, но одолевавший в маневренности. Шутливо, но от этого не менее колко, подтрунивали над проигравшими юнцы, девушки и старики из обозов.
И когда, восседая на коне, остался один Сагромах, призывающий еще хоть кого-нибудь сразиться с ним, на поле выехала Бансабира. Вороной конь под ней блестел, как отполированный агат. Привычно черная форма из мягкой ткани была утяжелена золочеными наплечниками, нарукавниками, поножами. На тонкой талии красовался широкий кожаный пояс, на волосах — шлем. Все убранство требовало полюбоваться всадницей родом из высокого дома.
Маатхас растерялся. Он, конечно, признавал мастерство Бану, но не желал посрамить ее перед отцом и будущими подданными. Ситуация превращалась в сложную задачу — сражаться с тану не хотел, да только как отказаться от боя, не обидев танши, Яввуза и всех пурпурных? Сагромах обратился глазами к Сабиру — тан лишь в недоумении развел руками. Пока Маатхас размышлял, как быть, Бану, ткнув коня пяткой, занесла меч.
Одно дело признавать ее воином, мгновенно сообразил Сагромах, отбив первый натиск, совсем другое столкнуться с ней в бою. Не время думать о том, что Бану девушка, и к тому же подросток. Иначе, того гляди, головы не досчитаешься.
Бой получился рваным, тяжелым, стремительным. Маатхас оказался противником куда более сложным, чем Бану могла представить.
…Уходя в развороте от очередного несдерживаемого удара, натянула поводья, заводя коня в сторону, удилами разрывая губы.
От всегда выручавших ножей верхом проку не было. Да и на земле, позже признавалась женщина, ее ловкость и гибкость, которые она с легкостью противопоставила Руссе и могла бы даже, при удаче, противопоставить невиданной тяжести Раду, разбивалась об опыт Маатхаса. Держась на одной воле, Бану поняла, что единственный ее шанс — не дать победить себя.
Наблюдавшие, затаив дыхание, замерли. Воздух задрожал от напряжения.
Отбивая и парируя град ударов, противники сошлись лоб в лоб в последней волне атаки. Бансабира осадила коня, тот вспружинил, посланный вперед могучей силой задних ног. Казалось, Бансабира взвилась в прыжке вместе с ним. Мельком увидела открытую спину бойца, рубанула наотмашь… Опережая мысль, дернулась рука Сагромаха и… оглушительно — как, кажется, никогда прежде за ее короткую жизнь — звякнул клинок о клинок.
Рука больше не слушалась, мышцы затекли, онемевшие пальцы отказывались подчиняться. Безвольно опустилась женская длань, победоносно вознеслась мужская — в решающем рубящем жесте. Напрочь забыл Сагромах, с кем и ради чего бился. И вдруг…
Бансабира демонстративно хмыкнула и, принимая посланное Кровавой Госпожой, сняла шлем, бросив на землю. Маатхас неотрывно смотрел в лицо, в глаза девушки. «Родиться в крови и умереть в крови — лучшая участь любого, кто носит метку Матери Сумерек», — будто говорили они. Тану казалось, что она вот-вот, как всегда, улыбнется и пожмет плечами — мол, так даже лучше.
Она поправила волосы, оголяя шею под удар. Но Маатхас не двигался. Замер с занесенным клинком, ошарашенный увиденным. Когда наконец вновь обрел способность здраво соображать, отбросил меч и гортанно вскрикнул. Аргат, командир личной гвардии Маатхаса, бросил свое копье. Сагромах поймал на лету, не глядя. Видит Праматерь, нет смысла торжествовать победу. Нет никакой победы, кроме той, которую Бану уже одержала над ним.
Маатхас, неотрывно глядя Бану в глаза, подъехал вплотную, воткнул копье в землю и склонил коня перед таншей, признавая поражение. Толпа изумленно вздохнула: несомненно — благороднейший жест.
Бансабира, легонько улыбнувшись, повела плечом — «ну кто бы сомневался», прочел Маатхас — и бросила к ногам скакуна противника девичий пояс.
В небо взвился радостный рев.
Тан Сабир обалдел, ошалел, ужаснулся и… выругался.
Неужели в милости своей боги послали ему возможность стать счастливым хотя бы в этом? — подумал Маатхас. Шатаясь, как пьяный, он зашел в шатер (каких было множество вокруг ристалища для обслуги празднующих) и склонился над тазом с водой, смывая пот поединков. Сколько времени он заводил об этом разговор с Сабиром, пытаясь попросить ее руки, но Яввуз всегда резко уходил от темы. Теперь у Старого Волка не будет шанса смолчать. Маатхас смирился бы, если бы причиной отказа Сабира был отказ Бану: танша не производила впечатления человека, который позволит решить за себя хоть что-то. Но, как выяснилось, удача на его стороне! Он нравился Бану!
Ну а даже если нет, даже если она пошла на это из политических соображений, он, Маатхас, будет обращаться с Бану так хорошо, как ни один мужчина прежде не обращался со своей женой! И у нее просто не останется выбора, кроме как полюбить его. Она всегда честна и искренна в том, что добром отвечает на добро.
Хитро прищурилась. В черном, с собранными в тугой узел волосами, при оружии. Слишком гордая, слишком сильная, слишком строгая, признал Сабир.
— Бансабира, — почти жалостливо протянул мужчина, моргнув первым. — Девочка моя, — ласково проговорил он, чувствуя, как в груди сжимается еще сильнее. Потянул руку, надеясь обнять дочернее плечо, но Бану ударом тыльной стороной ладони оттолкнула ее и вновь отдалилась от тана.
— Во всем твоем окружении, отец, — проколотила каждое слово, — нет ни одного человека, который бы смотрел так же далеко и видел так же много, как я. Оглянись — ни один из них не поспевает за тобой, — оскалилась, вновь напомнив Сабиру дикую кошку. — Научись доверять мне хоть немного! Или Раду, Юдейр и Гобрий плохо делали свою работу в прошедший год?!
Тан окаменел на мгновение. Не давая ему опомниться, Бану вышла на улицу, широким замахом взметнув полог. Их ссора с Сабиром привлекла внимание нескольких человек. В числе первых был Маатхас — с опухшей физиономией и красными глазами. Не спал, сообразила Бану, приветственно кивнула и, обведя глазами ротозеев, прошла к своему убежищу, игнорируя все и вся.
Рядом с шатром, заметив приближение танши, поднялись с земли и выстроились семнадцать бойцов личной дружины. От одного взгляда женщины стало ясно, что она в бешенстве. Быстро пробежав глазами, Бансабира выбрала:
— Вал.
Воин кивнул и поспешил вслед за госпожой. Они отдалились совсем немного, когда Бану остановилась, расцепив пряжку. Пояс, звякнув, упал. Меч с ножнами остался в руках. Присвист — и женщина метнулась в атаку.
Тан Сабир сел за стол. Каждое ее слово, каждое действие той, ради которой когда-то его сердце снова забилось, заставляло закусывать губы. Неведомое чувство вгрызлось Яввузу в межреберье — как? Как ее вообще можно хоть кому-то отдать?!
Но не отдать — нельзя. И только что Бансабира добровольно предложила себя на торги.
Бансабира согнулась пополам, упираясь ладонями в бедра чуть выше колен. Сбивчивое дыхание с сипом вырывалось из легких. Оружие валялось на земле. Как и Вал — в нескольких шагах. Нет, не потому что Бану уложила его на лопатки — танша никогда бы не доверила подбор ее личной охраны человеку, которого сама может победить без труда, — телохранитель тоже умотался. Исподлобья женщина бросила короткий взгляд на морщившегося мужчину.
— Неплохо.
Вал согласился молча, с трудом приподнялся на локтях, кивнул Бансабире за плечо. Женщина обернулась:
— Я впечатлен, — отозвался тан Маатхас, примостившись на бревне неподалеку.
Танша распрямилась, вздохнула, немного нахмурилась. В любой другой ситуации она бы обрадовалась его компании, но сейчас в душе столкнулись смешанные чувства. Почему он всегда стоит в стороне? Зачем без конца наблюдает за ее тренировками? Почему преследует, ходит по пятам, как тень?! Ярость от ссоры с отцом она благополучно выместила в пылу тренировки, а как быть с раздражением от неопределенности?
— Неужели, — ледяным тоном отозвалась женщина. Маатхас отпрянул от такой реакции. — Вал, — обернулась к телохранителю, — можешь идти.
Боец с усилием перевел туловище в вертикальное положение и, едва поклонившись, ретировался. Провожая его взглядом, Бану констатировала:
— Вы уже сто раз видели мои упражнения. Не стоит делать удивленный вид.
Тан быстро взял себя в руки:
— Я впечатлен вашей склонностью выпускать пар скорее по-мужски, чем по-женски.
Бану поглядела на мужчину с недоверием и принялась собирать оружие. Через пару минут спросила, чего он хотел. Тан признался честно — увидеться. Убедиться, что все в порядке. Бансабира тихонько с недовольством хмыкнула и направилась в сторону шатра. Сагромах мягко придержал женщину за предплечье и с нежностью посмотрел в глаза — право, не стоит раздражаться по пустякам, к тому же срываться на тех, кто не сделал ничего дурного.
Бану почувствовала, как краснеет от стыда. Да уж, и впрямь, кто-кто, а Сагромах перед ней безвинен. Вполне возможно, он сам понимает, чего от них ждут, и потому, тоже не имея выбора, действует соответственно. Женщина со смущенным смешком отвела глаза и попросила прощения, вздернув брови. Извинения дались легко — как ни крути, а время, проведенное с Маатхасом, оказалось самым лучшим в этом походе.
— Зачем ты это сделала? — спросил Русса незадолго до ужина. — Отец рассказал мне! — сокрушался брат. — Мне казалось, мы выяснили вчера, что тебе не нужен никакой брак!
— А мне он и не нужен, — отозвалась Бансабира. Выглядела женщина хмуро, будто ее безмерно раздражало то, что Русса мешал сосредоточиться на штопанье ремешков подвязок для ножей. — Он нужен танаару.
— Сдался он танаару! — озверел Русса. — Или тебе нравится думать, что, жертвуя собой, ты всех спасешь? — Упал на пол рядом с сестрой и схватил монотонно двигающуюся руку с иглой, заставив Бану посмотреть на себя.
— Нет, — отрезала сестра. — Но когда будущее очевидно, я предпочитаю не ждать, пока судьба заставит меня принять неизбежное, а самой явиться за ним! Даже будь это трижды иллюзией, я лучше буду верить, что сама выбрала свою жизнь. В конце концов, в каком-то смысле все так и есть, — добавила тише, взглядом заставив брата отпустить ладонь.
— Что ты имеешь в виду?
— В жизни всегда нужно ясно понимать, на чьей ты стороне, и, выбрав, надо держаться ее, что бы ни случилось. Я определилась год назад, Русса, и теперь буду делать все, чего эта сторона потребует от меня. Даже если с неба повалятся разом все звезды.
— Откуда ты набралась такой идиотской решимости? — Русса нахмурился и встал. Это упрек, что ли?
— Сегодня прибыли Каамалы. Если дадут повод, стоит быть готовым пойти на любую гнусность, — безэмоционально закончила Бану.
— Владыка Вод, — прорычал Русса, вскакивая. — Сколько раз я твердил тебе, что северные кланы никогда…
— Никогда, Русса, солнце не взойдет на западе. А все то, что относится к людям, меняется ежедневно.
Мужчина глубоко вдохнул.
— Тану, — раздалось с улицы. — К ужину зовут.
— Передайте отцу, я не голодна, — громко ответила Бану.
— Что с тобой?
— Ничего. Ты иди, нехорошо заставлять тана ждать, — женщина пресекла протест.
— Ладно.
Полог взметнулся и опустился больше четверти часа назад, а Бансабира по-прежнему сидела, почти не шевелясь. Неужели звезды с неба вот так и валятся?
Щека повлажнела. Бану судорожно прижала слезы пальцами, будто это могло помочь. Повлажнела другая.
— Госпожа, с вами все в порядке? — обеспокоенно спросил голос Юдейра. — Я войду? — Оруженосец, не дожидаясь реакции танши, вошел. Бану успела повернуться к выходу спиной.
— Тебе чего-то нужно, Юдейр? — как могла строго выговорила тану.
— Русса-Акбе сказал, что вам нехорошо, и я поспешил узнать, не надо ли вам чего. Я могу помочь?
— Помнится, я дала тебе выходной. Так иди и отдыхай — справиться с головной болью из-за недосыпа мне и Праматерь не поможет, — соврала женщина.
— Хорошо, тану, — понуро согласился юноша.
Великая, да что же она делает?
— Со мной правда все в порядке, — окликом задержала парня у выхода, обернувшись. — Но если вдруг что, я пошлю за тобой.
Юдейр обернулся, растерянно заозирался, расцвел.
— Хорошо, госпожа.
— И не опаздывай утром, завтра важный день, я полагаюсь на тебя, — улыбнулась женщина.
— Слушаюсь, тану! — отрапортовал воин и, точно пущенный с тетивы, выскочил из шатра.
Бансабира еще недолго улыбалась, восхищаясь искренностью влюбленного мальчишки, потом вновь загрустила. Мать Сумерек, как же не хватало женской заботы и ласки. Шавна, родная, дорогая Шавна, думала Бану, где ты? Где ты, о сестра по дому? Сестра по вере. Сестра по выбору…
Утром было парадное построение «меднотелых» — личной гвардии танов Пурпурного дома. Сабир шел впереди, дочь — вровень, справа от него, Русса — слева и чуть отставая.
— Не будь они похожи и не знай я, что они родственники, решил бы, что она новая жена тана, — сказал один из офицеров на ухо другому, пока Яввузы шли вдоль рядов.
— Да уж, Яввуз Свирепый в этом смысле переплюнул весь Яс — не завел ни одной водной жены, зато трех земных сменил.
— Думаешь, она правда его дочь?
— Ба! А ты думаешь, Старый Волк признал бы кого-то не своей крови?
— Да поди разбери этих танов, что у них на уме.
— Бросьте вы! Видно же, что они родственники. Лицо девчонки как по отцовскому лепили.
— Не скажи, мордашка у нее милая.
— Только нрав, говорят, кошмарный.
— Вам-то какое дело?
— Вот-вот.
— Как какое? Такие, не задумываясь, режут людей вперемешку со свиньями, к ужину.
— Я слышал, она сама пытала кого-то из Ююлов.
— И голова Сциры Алой тоже на ее совести.
— Ты красных, что ли, жалеешь?
— Да заткнитесь уже. Вам с ней детей не растить. А то, что мы пока видели, и то, что о ней болтают, дает надежду, что когда старый пес помрет, наше подразделение не развалит сопливый мальчишка, который всю войну пешком под стол ходил и в собственные штаны гадил.
— У Яввуза два брата.
— Кто их пустит?
— Есть еще Акбе.
— Он не акбе. Бастардов родичи не признают и, как правило, ими помыкают.
— Развели тут галдеж. Можно подумать, вас в итоге кто-то спросит, кому служить.
— То-то и оно. Ешь, когда дают, спи, когда позволяют, дерись, когда приказывают, — вот и все правило солдата. А то ишь, в большие дела надумали лезть.
Пышный праздник прошелся судорогой веселья по растянувшемуся, как удав, лагерю. Казалось, на один день, приуроченный к именинам Сагромаха Маатхаса, все сомнения, раздумья и недоверие отступили.
Песни, пляски, игры, состязания…
Люди, не таясь, громко шутили, ели, пили, заигрывали с пленными женщинами. Кому какое дело, что обычно в них видят только рабынь? Сейчас — они просто женщины.
Заигрывали и с теми, кого не пленили в боях и не уводили из родных поселений: помимо Бансабиры, которую в тот день впору было именовать Изящной, Прекрасной и Божественной, в объединенном офицерском составе трех танских армий насчитывались десятки воительниц — от рядовых до командующих полками.
В состязаниях многие бойцы-северяне, в жизни порой ленивые и неуклюжие, преображались до неузнаваемости. Однако всех их в итоге с легкостью бросал на лопатки или огромный Раду, или, с тихим смешком, Маатхас, уступавший первому в размерах, но одолевавший в маневренности. Шутливо, но от этого не менее колко, подтрунивали над проигравшими юнцы, девушки и старики из обозов.
И когда, восседая на коне, остался один Сагромах, призывающий еще хоть кого-нибудь сразиться с ним, на поле выехала Бансабира. Вороной конь под ней блестел, как отполированный агат. Привычно черная форма из мягкой ткани была утяжелена золочеными наплечниками, нарукавниками, поножами. На тонкой талии красовался широкий кожаный пояс, на волосах — шлем. Все убранство требовало полюбоваться всадницей родом из высокого дома.
Маатхас растерялся. Он, конечно, признавал мастерство Бану, но не желал посрамить ее перед отцом и будущими подданными. Ситуация превращалась в сложную задачу — сражаться с тану не хотел, да только как отказаться от боя, не обидев танши, Яввуза и всех пурпурных? Сагромах обратился глазами к Сабиру — тан лишь в недоумении развел руками. Пока Маатхас размышлял, как быть, Бану, ткнув коня пяткой, занесла меч.
Одно дело признавать ее воином, мгновенно сообразил Сагромах, отбив первый натиск, совсем другое столкнуться с ней в бою. Не время думать о том, что Бану девушка, и к тому же подросток. Иначе, того гляди, головы не досчитаешься.
Бой получился рваным, тяжелым, стремительным. Маатхас оказался противником куда более сложным, чем Бану могла представить.
…Уходя в развороте от очередного несдерживаемого удара, натянула поводья, заводя коня в сторону, удилами разрывая губы.
От всегда выручавших ножей верхом проку не было. Да и на земле, позже признавалась женщина, ее ловкость и гибкость, которые она с легкостью противопоставила Руссе и могла бы даже, при удаче, противопоставить невиданной тяжести Раду, разбивалась об опыт Маатхаса. Держась на одной воле, Бану поняла, что единственный ее шанс — не дать победить себя.
Наблюдавшие, затаив дыхание, замерли. Воздух задрожал от напряжения.
Отбивая и парируя град ударов, противники сошлись лоб в лоб в последней волне атаки. Бансабира осадила коня, тот вспружинил, посланный вперед могучей силой задних ног. Казалось, Бансабира взвилась в прыжке вместе с ним. Мельком увидела открытую спину бойца, рубанула наотмашь… Опережая мысль, дернулась рука Сагромаха и… оглушительно — как, кажется, никогда прежде за ее короткую жизнь — звякнул клинок о клинок.
Рука больше не слушалась, мышцы затекли, онемевшие пальцы отказывались подчиняться. Безвольно опустилась женская длань, победоносно вознеслась мужская — в решающем рубящем жесте. Напрочь забыл Сагромах, с кем и ради чего бился. И вдруг…
Бансабира демонстративно хмыкнула и, принимая посланное Кровавой Госпожой, сняла шлем, бросив на землю. Маатхас неотрывно смотрел в лицо, в глаза девушки. «Родиться в крови и умереть в крови — лучшая участь любого, кто носит метку Матери Сумерек», — будто говорили они. Тану казалось, что она вот-вот, как всегда, улыбнется и пожмет плечами — мол, так даже лучше.
Она поправила волосы, оголяя шею под удар. Но Маатхас не двигался. Замер с занесенным клинком, ошарашенный увиденным. Когда наконец вновь обрел способность здраво соображать, отбросил меч и гортанно вскрикнул. Аргат, командир личной гвардии Маатхаса, бросил свое копье. Сагромах поймал на лету, не глядя. Видит Праматерь, нет смысла торжествовать победу. Нет никакой победы, кроме той, которую Бану уже одержала над ним.
Маатхас, неотрывно глядя Бану в глаза, подъехал вплотную, воткнул копье в землю и склонил коня перед таншей, признавая поражение. Толпа изумленно вздохнула: несомненно — благороднейший жест.
Бансабира, легонько улыбнувшись, повела плечом — «ну кто бы сомневался», прочел Маатхас — и бросила к ногам скакуна противника девичий пояс.
В небо взвился радостный рев.
Тан Сабир обалдел, ошалел, ужаснулся и… выругался.
Неужели в милости своей боги послали ему возможность стать счастливым хотя бы в этом? — подумал Маатхас. Шатаясь, как пьяный, он зашел в шатер (каких было множество вокруг ристалища для обслуги празднующих) и склонился над тазом с водой, смывая пот поединков. Сколько времени он заводил об этом разговор с Сабиром, пытаясь попросить ее руки, но Яввуз всегда резко уходил от темы. Теперь у Старого Волка не будет шанса смолчать. Маатхас смирился бы, если бы причиной отказа Сабира был отказ Бану: танша не производила впечатления человека, который позволит решить за себя хоть что-то. Но, как выяснилось, удача на его стороне! Он нравился Бану!
Ну а даже если нет, даже если она пошла на это из политических соображений, он, Маатхас, будет обращаться с Бану так хорошо, как ни один мужчина прежде не обращался со своей женой! И у нее просто не останется выбора, кроме как полюбить его. Она всегда честна и искренна в том, что добром отвечает на добро.
