— Шесть!
И все взвывают:
— Не может быть!
Ни смотря на «Не может быть!», гора фишек на шестёрке, бросая вызов горделивым богам и администратору зала, устремляется прямиком в космос.
— Шесть, чёрное! — торжественно провозглашаю я, и толпа пускается в дикий пляс.
Пользуясь, что ликующий народ не удержал монолит строя, к Нее наконец пробирается администратор с парой громил-охранников и пытаются оттащить её в сторону. Но и наша «монашка» не промах — пиявкой уцепилась за край стола, ни в какую не желая покидать толпу преданных поклонников. Заметив подлую попытку администрации казино сохранить в неприкосновенности всё ранее награбленное, в бой вступают рассерженные игроки — а я с удивлением взираю на разгорающееся побоище, пока и меня не втягивает в общее месилово. И разверзается настоящий Ад! Все кричат, мебель трещит, кулаки врезаются в физиономии, разбрызгивая во все стороны алые капли крови, сдавленные стоны и вопли откуда-то снизу, из партера, куда уже успело переместиться изрядное количество игроков.
В общей давке меня каким-то чудом находит овчарка Тод и за штанину тащит на выход.
— Тод! — пытаюсь перекричать бушующий «океан» всеобщей драки, — Ищи Нею, и оба на выход!
И тот исчезает. Я же ещё некоторое время слышу злобное рычание, лязг смыкаемых челюстей и вопли подвернувшихся под горячую руку, которых у овчарки Тода сроду и не бывало.
Когда оказываюсь на изрядном расстоянии от королевского казино, обнаруживаю, что из униформы официанта на мне только брюки и разрозненные лоскуты от рубахи. Овчарка Тод и Нея стоят рядом, как и Гард, благоразумно покинувший кататонический криз возле казино, где драка уже распространилась и на близлежащие улицы, втягивая в круговерть прибывающих полицейских.
— Что у вас там? — неожиданно проявляется Дворецкий.
— Ищем Хозяина, — коротко отвечаю я.
— Где ищете? — с едва скрываемым подозрением вопрошает Дворецкий.
— Там, где ты и указал — в «Cazino Royal».
— Я так и думал! Это вы устроили драку? Уже по всем новостям гремит.
— И меня показывают? — живо вклинивается в разговор Нея.
— Ещё не хватало! — продолжает возмущаться Дворецкий, — Живо оттуда!
И я понимаю, что это наилучшее из решений, так как количество машин аварийных служб угрожающе разрастается, перегораживая проезд всем и вся.
— Бежим! — кричу я и, подхватив Гарда, бегу подальше от царства азарта, где Хозяина всё равно нет.
Когда стихают звуки сирен аварийных служб, мы останавливаемся для обдумывания дальнейших действий. Всё-таки мой режим бега совсем не способствует активному мышлению. А надеяться на помощь моих безмозглых спутников в таком непростом деле и не приходиться. Разве что овчарка Тод мог бы поучаствовать, но боги эволюции не наделили его способностью к внятной разговорной речи. Помнится, Дворецкий как-то заявлял, что некоторых животных, в том числе и собак, ради эксперимента подключали к глобальной Сети, и все они демонстрировали неплохой уровень интеллекта. Но данная методика не получила широкого распространения, и я так думаю, из-за страха людей получить опасную конкуренцию за звание единственных на Земле разумных существ.
— Мне бегать противопоказано, — неожиданно заявляет Нея. — Я совсем не для того создана, чтобы бегать по улицам.
Гард пока отмалчивается, видимо не определившись — безопасно ли сейчас находиться в сознании. Овчарка Тод же крутится вокруг и весело гавкает, предлагая бежать дальше. Ему явно по его собачьей душе любые поиски Хозяина, и даже по корейским ресторанам.
— Надо решать, куда направиться дальше, — беру в стальные руки руководство этой буквально разношёрстной компанией. А по странной прихоти ассоциаций осознаю, что Гард и так уже подмышкой. И чтобы не перегружать далеко не вечные сервоприводы плечевых шарниров, я прислоняю его к стене ближайшего здания.
— Есть мысли куда? — спрашивает Нея.
Я качаю головой:
— Да я только что остановился после внушительного забега с нашим кататоником в качестве утяжелителя, дай собраться с мыслями.
— Растерял пока бежал? — интересуется наша гейша.
А я не могу сообразить — то ли это тонкая ирония, то ли действительно проявляет участие. В конце концов решаю, что ирония это высшая интеллектуальная деятельность, недоступная для робо-гейш, и значит, она просто участвует... Только вот в чём?
Прерывает непростые размышления на отвлечённые темы Дворецкий:
— Надеюсь, вас не поймали?
Я сам себе хмыкаю — понимаешь, надеется он!
— А я не могу больше бегать! — неожиданно встревает в разговор двух интеллектуалов Нея. — Утихомирь его!
— Кого?
— Да механика, конечно. Что он, в самом деле... Куда бы мы не зашли, отовсюду приходиться убегать.
От такого наглого вранья я начинаю буквально закипать радиатором. Как же сейчас понимаю Хозяина — будь у меня такая робо-гейша, тоже бы постарался потеряться. И даже пропуск обязательного ТО аэрокара не смог бы мне в этом помешать. Тут меня осеняет:
— Так может Хозяин из-за Неи пропал?
— Ещё чего! — фыркает та. — Хозяин обещал меня в Город свозить.
— Так-так-так... А куда? — настораживается Дворецкий, видимо заметив какую-то зацепку.
— В мастерскую перепрошивки? — предполагаю я.
— Сам ты... — неожиданно обижается Нея. — Он говорил, что покажет мне саму суть этого мира.
— Это ещё что такое? — удивляюсь я, — Магазин аэрокаров? Так и старый ещё ничего, разве что медный таз заменить.
— Дендрарий? — внезапно покидает ставшую привычной кататонию Гард.
— Сами вы... Дендрарии. — Нея пожимает плечиками и загадочно крутит в воздухе пальчиками. — Суть этого мира это...
— Понятно, — перебивает её Дворецкий, — Нам нужен флоу-тиртхи.
— А что это? Впервые слышу, — удивляюсь я.
— Неудивительно, — комментирует Дворецкий, — Ты ж обусловлен механикой. Программная ограниченность.
Мне совсем не нравится термин — ограниченность, тем более программная. Словно приговор о профессиональной некомпетентности.
— Не переживай, — видимо, поняв мои сомнения, успокаивает Дворецкий, — У людей всё тоже самое. Что поделать, изъян в исходном коде.
И я перестаю пытаться понять, что там буровит Дворецкий. Порой у него такое бывает, начинает заговариваться. Что поделать, изъян в том самом... В исходном коде. В общем, ему до ясности мышления чётких механиков, как до...
— Так, — продолжает заговариваться Дворецкий, — Адрес скинул. Попытайтесь пробраться. Только давайте без эксцессов.
И мы выдвигаемся на новый адрес.
Здание ничем не привлекает. Убогий двухэтажный особняк девятнадцатого века, охраняемый государством, как памятник культурного наследия. В чём его такая уж культурность, вряд ли хоть один знаток ушедших веков сможет пояснить. Обычная человеческая привычка — сперва всё снести-перестроить, и затем благоговеть над последним, случайно оставшимся нетронутым. А для упокоения совести названным — архитектурный шедевр.
— Как будем проникать? — спрашиваю у спутников.
— В таком-то виде? — фыркает Нея.
— А что тебе не нравится в моём виде? — удивляюсь я и пытаюсь осмотреться.
И тут понимаю, что она права. Как оказалось, беспокойная работа крупье совсем не годится для сохранности стильной, но непрактичной одежды официанта — от белоснежной рубашки и бабочки остались лишь воспоминания в виде разрозненных лоскутов, притом заляпанных кровью передравшихся жертв сдвоенной дьявольской шестёрки.
— И что делать? — обречённо развожу руками.
— Не переживай, — уверенно заявляет Нея, — Я помогу.
Наша «монашка» ничтоже сумняшеся отрывает значительный кусок от подола своей сутаны, проделывает по середине этого куска дыру и одевает на меня. По итогу получается стильное панчо. И это совсем другое дело. В который раз удивляюсь скрытым талантам нашей гейши. А что там ещё может скрываться, Бог его знает да, видимо, ещё и Хозяин. Со стороны мы теперь выглядим видной парочкой — брутальный мачо с сексапильной монашкой в мини-сутане.
— Ладно, ждите здесь, а я осмотрюсь, — заявляю своей команде.
Но Гард уже подпирает кирпичную кладку девятнадцатого века плечом, Нея, быстро потеряв интерес ко мне, озирается в поисках интерактивной витрины бутика одежды, и только овчарка Тод делает вид, что занят полезным делом — задумчиво вычёсывает несуществующих блох. Вот же помощнички...
Я для начала решаю просто пройти на ресепшн, а дальше видно будет. То ли прикинуться посыльным, то ли ещё кем, столь же незаметным. А пока будут разбираться что и почему, успею оглядеться.
— О-о, наконец-то! — Девушка за стойкой встречает совершенно нежданным возгласом.
Начинаю озираться в поисках — к кому ещё она может обращаться с этим «О-о!».
— Мы будем жаловаться! — продолжает меж тем возмущаться та. — С вызова прошло уже три часа. Нельзя было поторопиться?
— Вы ко мне обращаетесь? — интересуюсь чисто для проформы.
— А к кому ещё-то? — искренне удивляется ресепшн, — Ты же здесь единственный мексиканский механик.
— Ну... Да... Механик.
Ситуация складывается самым удивительным образом. Но непонятно почему именно так.
— Пойдём, — командует девушка и направляется к двери с табличкой «Посторонним вход воспрещён».
— Но... — Киваю на предупреждающую надпись.
— Ты меня удивляешь. Первый раз, что ли?
Вновь киваю, не совсем понимая, что значит это — первый раз.
За дверью с предостерегающей надписью древняя винтовая лестница, ведущая вниз. И мы начинаем совершать одну циркуляцию за другой, постепенно опускаясь всё глубже. Звуки с поверхности стихают, лишь стук каблуков по металлу ступенек сопровождает нас. Начинаю потихоньку прозревать — а не в ту ли самую Переработку меня ведут? Может, отсутствие Хозяина стало достоянием контролирующих органов?
Путешествие к центру Земли заканчивается в огромном каменном подвале. Здесь полумрак, как и положено царству мрачного Аида. И в несколько рядов небольшие капсулы, аккурат, чтобы засунуть туда человека.
— Большой циркуляционный насос накрылся. И скоро начнёт срабатывать автоматика, — поясняет, впрочем, ничего не объясняя, сопровождающая.
— Где он? — на всякий случай спрашиваю я.
— В техническом помещении, — отвечает та и показывает пальчиком в темноту. — Справишься?
— С циркуляционным насосом? Запросто!
— Хорошо, — заключает девушка и внезапно уходит обратно на винтовую лестницу, только теперь ведущую её наверх.
Я же остаюсь с неисправным циркуляционным насосом, который надо ещё найти, и множеством капсул с непонятным мне содержимым, в которых вскорости должна начать срабатывать автоматика. Неужели в одной из них скрывается от надоевшей робо-гейши Хозяин? Ничего не сказать — надёжное укрытие.
В поисках циркуляционного насоса натыкаюсь на двух бро, молча сидящих в тёмном углу. Это примитивные роботы-носильщики, интеллекта которых хватает только на «принеси, подай, отойди, не мешай».
— Здорово, бро! — вежливо здороваюсь я.
— И тебе не ржаветь, — отвечают слаженным дуэтом те и предупреждают, — Тут влажность повышенная.
По их синхронизации, догадываюсь, что это единая личность в двух телах. Видимо для удобства переноски тяжестей, которыми здесь и являются те самые таинственные капсулы.
— Подскажешь, что здесь творится?
— Творится? — удивляется единая личность о двух телах. — Мы здесь только переносим. Творит кто-то другой.
— А что переносите?
— Камеры сенсорной депривации.
— Депри... чего?
— Ты что, бро, не знаешь? — искренне удивляется носильщик о четырёх ногах, четырёх руках и двух головах, но обеих бестолковых.
Но, тем не менее, вопрос меня немного смущает. Я всё-таки механик, а не абы кто. Но как и любой механик, мне для работы вполне достаёт и своих узкоспециализированных знаний об устройстве машин, чтобы ещё интересоваться отвлечёнными темами. Для кругозора у нас в Доме имеется Дворецкий.
— Забыл, — отвечаю я.
И носильщик с уважением смотрит на меня всеми четырьмя примитивными фотоэлементами. Функция забывания, это такая редкость среди бро, сродни религиозным гуру у людей.
— Это такая штука, что когда в неё запихивают людей, — начинает длинно и путано объяснять дуэт единой личности, — у них отключаются сенсорные датчики...
— Чего? — ничего не понимаю я.
Носильщик переглядывается между собой.
— Там, в общем, вода, темнота и тишина.
— И что это даёт? — продолжаю не понимать я.
— Говорят, что просветление. — Пожимает всеми четырьмя плечами носильщик.
— Да какое тут просветление? — Я киваю на тёмный и сырой подвал. — Только прогрессирующая ржавчина. Что, впрочем, людям несвойственно.
— Я не знаю, — беспомощно разводит руками носильщик.
Будь я человеком, то сейчас в растерянности почесал бы затылок. Но продвинутому механику терять нечего да и не положено. Потеряй при обслуживании хоть одну деталюшечку, и аэрокар просто не взлетит. И я обращаюсь к всезнающему Дворецкому.
— Ты где? — требовательно спрашивает он.
— Среди камер сенсорной депривации, — отвечаю.
— Ага, отлично. Ищи Хозяина.
— Но как? Они все закрыты. — И для подтверждения собственного бессилия демонстрирую ему картинку подвала.
— Вот же. Даже контрольных окон нет, — соглашается Дворецкий и обращается через меня к носильщику, — Как нам найти Хозяина?
— Не знаю. Я про начинку камер ничего не знаю. А открываются они только изнутри. Там есть специальная кнопка. Когда депривант готов, он сам и открывает.
— К чему готов? — спрашиваю я.
— Не знаю. Большинству депривантов для готовности хватает и одного дня. А вот сюда, — носильщик кивает на камеры, — Спускаются, кто завис надолго...
— Надолго, это насколько? — через меня интересуется Дворецкий.
— По-разному. Кто неделю, кто пару месяцев.
Вот же... Удивляюсь про себя — что может заставить человека зависнуть в тесноте этой камеры, когда для висения там банально не хватает места?
— Так может у них там замок сломался? — предполагаю вполне рабочий вариант.
— Да не-ет, — машет рукой носильщик, — Они ж под надзором там. Сердцебиение, температура тела, питание через рассол, в общем все жизненные функции под контролем.
— А если аварийная ситуация?
— Я тут для аварийной ситуации. Ну или сисадмин может открыть централизовано.
— Обращаться к сисадмину мы не будем, — встревает Дворецкий. — Я так понимаю, тут пребывают впавшие в окончательную нирвану.
— Поясни, что за нирвана такая? — требую прояснить напущенного туману.
— Если по верхам, то человеческое мышление в большинстве своём является реакцией на различные раздражители. Например, внешние воздействия на сенсорные органы чувств.
— То есть, если Хозяина не раздражать, он и мыслить не сможет? — удивляюсь я. Но тут припоминаю своё последнее общение с Хозяином и понимаю, что в словах Дворецкого некий элемент истины всё-таки есть.
— Мне только твоего экспертного мнения не хватало в качестве объяснения процессов человеческого мышления, — продолжает тот, — В общем, когда погружённого в камеру индивида начисто лишают сенсорных раздражителей, а его внутренних раздражителей оказывается исчезающе мало, он банально отключается. Входит в нирвану — состояние абсолютного бызмыслия. Что-то типа кататонии...
Важно киваю — натаскавшись подмышкой с Гардом, я вполне теперь готовый специалист по кататоническим ступорам.
— Мне это может грозить? — на всякий случай конкретизирую свои риски.
— Безмыслие? — уточняет Дворецкий, — Не переживай. Это твоё обычное состояние.
И все взвывают:
— Не может быть!
Ни смотря на «Не может быть!», гора фишек на шестёрке, бросая вызов горделивым богам и администратору зала, устремляется прямиком в космос.
— Шесть, чёрное! — торжественно провозглашаю я, и толпа пускается в дикий пляс.
Пользуясь, что ликующий народ не удержал монолит строя, к Нее наконец пробирается администратор с парой громил-охранников и пытаются оттащить её в сторону. Но и наша «монашка» не промах — пиявкой уцепилась за край стола, ни в какую не желая покидать толпу преданных поклонников. Заметив подлую попытку администрации казино сохранить в неприкосновенности всё ранее награбленное, в бой вступают рассерженные игроки — а я с удивлением взираю на разгорающееся побоище, пока и меня не втягивает в общее месилово. И разверзается настоящий Ад! Все кричат, мебель трещит, кулаки врезаются в физиономии, разбрызгивая во все стороны алые капли крови, сдавленные стоны и вопли откуда-то снизу, из партера, куда уже успело переместиться изрядное количество игроков.
В общей давке меня каким-то чудом находит овчарка Тод и за штанину тащит на выход.
— Тод! — пытаюсь перекричать бушующий «океан» всеобщей драки, — Ищи Нею, и оба на выход!
И тот исчезает. Я же ещё некоторое время слышу злобное рычание, лязг смыкаемых челюстей и вопли подвернувшихся под горячую руку, которых у овчарки Тода сроду и не бывало.
Когда оказываюсь на изрядном расстоянии от королевского казино, обнаруживаю, что из униформы официанта на мне только брюки и разрозненные лоскуты от рубахи. Овчарка Тод и Нея стоят рядом, как и Гард, благоразумно покинувший кататонический криз возле казино, где драка уже распространилась и на близлежащие улицы, втягивая в круговерть прибывающих полицейских.
— Что у вас там? — неожиданно проявляется Дворецкий.
— Ищем Хозяина, — коротко отвечаю я.
— Где ищете? — с едва скрываемым подозрением вопрошает Дворецкий.
— Там, где ты и указал — в «Cazino Royal».
— Я так и думал! Это вы устроили драку? Уже по всем новостям гремит.
— И меня показывают? — живо вклинивается в разговор Нея.
— Ещё не хватало! — продолжает возмущаться Дворецкий, — Живо оттуда!
И я понимаю, что это наилучшее из решений, так как количество машин аварийных служб угрожающе разрастается, перегораживая проезд всем и вся.
— Бежим! — кричу я и, подхватив Гарда, бегу подальше от царства азарта, где Хозяина всё равно нет.
Когда стихают звуки сирен аварийных служб, мы останавливаемся для обдумывания дальнейших действий. Всё-таки мой режим бега совсем не способствует активному мышлению. А надеяться на помощь моих безмозглых спутников в таком непростом деле и не приходиться. Разве что овчарка Тод мог бы поучаствовать, но боги эволюции не наделили его способностью к внятной разговорной речи. Помнится, Дворецкий как-то заявлял, что некоторых животных, в том числе и собак, ради эксперимента подключали к глобальной Сети, и все они демонстрировали неплохой уровень интеллекта. Но данная методика не получила широкого распространения, и я так думаю, из-за страха людей получить опасную конкуренцию за звание единственных на Земле разумных существ.
— Мне бегать противопоказано, — неожиданно заявляет Нея. — Я совсем не для того создана, чтобы бегать по улицам.
Гард пока отмалчивается, видимо не определившись — безопасно ли сейчас находиться в сознании. Овчарка Тод же крутится вокруг и весело гавкает, предлагая бежать дальше. Ему явно по его собачьей душе любые поиски Хозяина, и даже по корейским ресторанам.
— Надо решать, куда направиться дальше, — беру в стальные руки руководство этой буквально разношёрстной компанией. А по странной прихоти ассоциаций осознаю, что Гард и так уже подмышкой. И чтобы не перегружать далеко не вечные сервоприводы плечевых шарниров, я прислоняю его к стене ближайшего здания.
— Есть мысли куда? — спрашивает Нея.
Я качаю головой:
— Да я только что остановился после внушительного забега с нашим кататоником в качестве утяжелителя, дай собраться с мыслями.
— Растерял пока бежал? — интересуется наша гейша.
А я не могу сообразить — то ли это тонкая ирония, то ли действительно проявляет участие. В конце концов решаю, что ирония это высшая интеллектуальная деятельность, недоступная для робо-гейш, и значит, она просто участвует... Только вот в чём?
Прерывает непростые размышления на отвлечённые темы Дворецкий:
— Надеюсь, вас не поймали?
Я сам себе хмыкаю — понимаешь, надеется он!
— А я не могу больше бегать! — неожиданно встревает в разговор двух интеллектуалов Нея. — Утихомирь его!
— Кого?
— Да механика, конечно. Что он, в самом деле... Куда бы мы не зашли, отовсюду приходиться убегать.
От такого наглого вранья я начинаю буквально закипать радиатором. Как же сейчас понимаю Хозяина — будь у меня такая робо-гейша, тоже бы постарался потеряться. И даже пропуск обязательного ТО аэрокара не смог бы мне в этом помешать. Тут меня осеняет:
— Так может Хозяин из-за Неи пропал?
— Ещё чего! — фыркает та. — Хозяин обещал меня в Город свозить.
— Так-так-так... А куда? — настораживается Дворецкий, видимо заметив какую-то зацепку.
— В мастерскую перепрошивки? — предполагаю я.
— Сам ты... — неожиданно обижается Нея. — Он говорил, что покажет мне саму суть этого мира.
— Это ещё что такое? — удивляюсь я, — Магазин аэрокаров? Так и старый ещё ничего, разве что медный таз заменить.
— Дендрарий? — внезапно покидает ставшую привычной кататонию Гард.
— Сами вы... Дендрарии. — Нея пожимает плечиками и загадочно крутит в воздухе пальчиками. — Суть этого мира это...
— Понятно, — перебивает её Дворецкий, — Нам нужен флоу-тиртхи.
— А что это? Впервые слышу, — удивляюсь я.
— Неудивительно, — комментирует Дворецкий, — Ты ж обусловлен механикой. Программная ограниченность.
Мне совсем не нравится термин — ограниченность, тем более программная. Словно приговор о профессиональной некомпетентности.
— Не переживай, — видимо, поняв мои сомнения, успокаивает Дворецкий, — У людей всё тоже самое. Что поделать, изъян в исходном коде.
И я перестаю пытаться понять, что там буровит Дворецкий. Порой у него такое бывает, начинает заговариваться. Что поделать, изъян в том самом... В исходном коде. В общем, ему до ясности мышления чётких механиков, как до...
— Так, — продолжает заговариваться Дворецкий, — Адрес скинул. Попытайтесь пробраться. Только давайте без эксцессов.
И мы выдвигаемся на новый адрес.
Здание ничем не привлекает. Убогий двухэтажный особняк девятнадцатого века, охраняемый государством, как памятник культурного наследия. В чём его такая уж культурность, вряд ли хоть один знаток ушедших веков сможет пояснить. Обычная человеческая привычка — сперва всё снести-перестроить, и затем благоговеть над последним, случайно оставшимся нетронутым. А для упокоения совести названным — архитектурный шедевр.
— Как будем проникать? — спрашиваю у спутников.
— В таком-то виде? — фыркает Нея.
— А что тебе не нравится в моём виде? — удивляюсь я и пытаюсь осмотреться.
И тут понимаю, что она права. Как оказалось, беспокойная работа крупье совсем не годится для сохранности стильной, но непрактичной одежды официанта — от белоснежной рубашки и бабочки остались лишь воспоминания в виде разрозненных лоскутов, притом заляпанных кровью передравшихся жертв сдвоенной дьявольской шестёрки.
— И что делать? — обречённо развожу руками.
— Не переживай, — уверенно заявляет Нея, — Я помогу.
Наша «монашка» ничтоже сумняшеся отрывает значительный кусок от подола своей сутаны, проделывает по середине этого куска дыру и одевает на меня. По итогу получается стильное панчо. И это совсем другое дело. В который раз удивляюсь скрытым талантам нашей гейши. А что там ещё может скрываться, Бог его знает да, видимо, ещё и Хозяин. Со стороны мы теперь выглядим видной парочкой — брутальный мачо с сексапильной монашкой в мини-сутане.
— Ладно, ждите здесь, а я осмотрюсь, — заявляю своей команде.
Но Гард уже подпирает кирпичную кладку девятнадцатого века плечом, Нея, быстро потеряв интерес ко мне, озирается в поисках интерактивной витрины бутика одежды, и только овчарка Тод делает вид, что занят полезным делом — задумчиво вычёсывает несуществующих блох. Вот же помощнички...
Я для начала решаю просто пройти на ресепшн, а дальше видно будет. То ли прикинуться посыльным, то ли ещё кем, столь же незаметным. А пока будут разбираться что и почему, успею оглядеться.
— О-о, наконец-то! — Девушка за стойкой встречает совершенно нежданным возгласом.
Начинаю озираться в поисках — к кому ещё она может обращаться с этим «О-о!».
— Мы будем жаловаться! — продолжает меж тем возмущаться та. — С вызова прошло уже три часа. Нельзя было поторопиться?
— Вы ко мне обращаетесь? — интересуюсь чисто для проформы.
— А к кому ещё-то? — искренне удивляется ресепшн, — Ты же здесь единственный мексиканский механик.
— Ну... Да... Механик.
Ситуация складывается самым удивительным образом. Но непонятно почему именно так.
— Пойдём, — командует девушка и направляется к двери с табличкой «Посторонним вход воспрещён».
— Но... — Киваю на предупреждающую надпись.
— Ты меня удивляешь. Первый раз, что ли?
Вновь киваю, не совсем понимая, что значит это — первый раз.
За дверью с предостерегающей надписью древняя винтовая лестница, ведущая вниз. И мы начинаем совершать одну циркуляцию за другой, постепенно опускаясь всё глубже. Звуки с поверхности стихают, лишь стук каблуков по металлу ступенек сопровождает нас. Начинаю потихоньку прозревать — а не в ту ли самую Переработку меня ведут? Может, отсутствие Хозяина стало достоянием контролирующих органов?
Путешествие к центру Земли заканчивается в огромном каменном подвале. Здесь полумрак, как и положено царству мрачного Аида. И в несколько рядов небольшие капсулы, аккурат, чтобы засунуть туда человека.
— Большой циркуляционный насос накрылся. И скоро начнёт срабатывать автоматика, — поясняет, впрочем, ничего не объясняя, сопровождающая.
— Где он? — на всякий случай спрашиваю я.
— В техническом помещении, — отвечает та и показывает пальчиком в темноту. — Справишься?
— С циркуляционным насосом? Запросто!
— Хорошо, — заключает девушка и внезапно уходит обратно на винтовую лестницу, только теперь ведущую её наверх.
Я же остаюсь с неисправным циркуляционным насосом, который надо ещё найти, и множеством капсул с непонятным мне содержимым, в которых вскорости должна начать срабатывать автоматика. Неужели в одной из них скрывается от надоевшей робо-гейши Хозяин? Ничего не сказать — надёжное укрытие.
В поисках циркуляционного насоса натыкаюсь на двух бро, молча сидящих в тёмном углу. Это примитивные роботы-носильщики, интеллекта которых хватает только на «принеси, подай, отойди, не мешай».
— Здорово, бро! — вежливо здороваюсь я.
— И тебе не ржаветь, — отвечают слаженным дуэтом те и предупреждают, — Тут влажность повышенная.
По их синхронизации, догадываюсь, что это единая личность в двух телах. Видимо для удобства переноски тяжестей, которыми здесь и являются те самые таинственные капсулы.
— Подскажешь, что здесь творится?
— Творится? — удивляется единая личность о двух телах. — Мы здесь только переносим. Творит кто-то другой.
— А что переносите?
— Камеры сенсорной депривации.
— Депри... чего?
— Ты что, бро, не знаешь? — искренне удивляется носильщик о четырёх ногах, четырёх руках и двух головах, но обеих бестолковых.
Но, тем не менее, вопрос меня немного смущает. Я всё-таки механик, а не абы кто. Но как и любой механик, мне для работы вполне достаёт и своих узкоспециализированных знаний об устройстве машин, чтобы ещё интересоваться отвлечёнными темами. Для кругозора у нас в Доме имеется Дворецкий.
— Забыл, — отвечаю я.
И носильщик с уважением смотрит на меня всеми четырьмя примитивными фотоэлементами. Функция забывания, это такая редкость среди бро, сродни религиозным гуру у людей.
— Это такая штука, что когда в неё запихивают людей, — начинает длинно и путано объяснять дуэт единой личности, — у них отключаются сенсорные датчики...
— Чего? — ничего не понимаю я.
Носильщик переглядывается между собой.
— Там, в общем, вода, темнота и тишина.
— И что это даёт? — продолжаю не понимать я.
— Говорят, что просветление. — Пожимает всеми четырьмя плечами носильщик.
— Да какое тут просветление? — Я киваю на тёмный и сырой подвал. — Только прогрессирующая ржавчина. Что, впрочем, людям несвойственно.
— Я не знаю, — беспомощно разводит руками носильщик.
Будь я человеком, то сейчас в растерянности почесал бы затылок. Но продвинутому механику терять нечего да и не положено. Потеряй при обслуживании хоть одну деталюшечку, и аэрокар просто не взлетит. И я обращаюсь к всезнающему Дворецкому.
— Ты где? — требовательно спрашивает он.
— Среди камер сенсорной депривации, — отвечаю.
— Ага, отлично. Ищи Хозяина.
— Но как? Они все закрыты. — И для подтверждения собственного бессилия демонстрирую ему картинку подвала.
— Вот же. Даже контрольных окон нет, — соглашается Дворецкий и обращается через меня к носильщику, — Как нам найти Хозяина?
— Не знаю. Я про начинку камер ничего не знаю. А открываются они только изнутри. Там есть специальная кнопка. Когда депривант готов, он сам и открывает.
— К чему готов? — спрашиваю я.
— Не знаю. Большинству депривантов для готовности хватает и одного дня. А вот сюда, — носильщик кивает на камеры, — Спускаются, кто завис надолго...
— Надолго, это насколько? — через меня интересуется Дворецкий.
— По-разному. Кто неделю, кто пару месяцев.
Вот же... Удивляюсь про себя — что может заставить человека зависнуть в тесноте этой камеры, когда для висения там банально не хватает места?
— Так может у них там замок сломался? — предполагаю вполне рабочий вариант.
— Да не-ет, — машет рукой носильщик, — Они ж под надзором там. Сердцебиение, температура тела, питание через рассол, в общем все жизненные функции под контролем.
— А если аварийная ситуация?
— Я тут для аварийной ситуации. Ну или сисадмин может открыть централизовано.
— Обращаться к сисадмину мы не будем, — встревает Дворецкий. — Я так понимаю, тут пребывают впавшие в окончательную нирвану.
— Поясни, что за нирвана такая? — требую прояснить напущенного туману.
— Если по верхам, то человеческое мышление в большинстве своём является реакцией на различные раздражители. Например, внешние воздействия на сенсорные органы чувств.
— То есть, если Хозяина не раздражать, он и мыслить не сможет? — удивляюсь я. Но тут припоминаю своё последнее общение с Хозяином и понимаю, что в словах Дворецкого некий элемент истины всё-таки есть.
— Мне только твоего экспертного мнения не хватало в качестве объяснения процессов человеческого мышления, — продолжает тот, — В общем, когда погружённого в камеру индивида начисто лишают сенсорных раздражителей, а его внутренних раздражителей оказывается исчезающе мало, он банально отключается. Входит в нирвану — состояние абсолютного бызмыслия. Что-то типа кататонии...
Важно киваю — натаскавшись подмышкой с Гардом, я вполне теперь готовый специалист по кататоническим ступорам.
— Мне это может грозить? — на всякий случай конкретизирую свои риски.
— Безмыслие? — уточняет Дворецкий, — Не переживай. Это твоё обычное состояние.
