С точки зрения тиккаи - произошло столкновение двух систем, каждая из которых по-своему права, и именно поэтому обе - невыносимо ошибочны. Мы записали: "Виллаэ-ши-Кааттин был идиотом. Он полез туда, куда лезть нельзя. Он увидел то, что видеть не следует. Он полюбил то, что любить невозможно. Он ничего не приобрел. Он потерял всё."
И знаете, что самое паршивое, дорогие читатели? Мы, тиккаи, специалисты по бесчувственному наблюдению, отравители, шантажисты и хранители архивов, где записана каждая грязная тайна Ахтарры - мы почему-то до сих пор не можем перечитать этот трактат без того, чтобы кто-то из нас не ушёл в свой кабинет и не закрыл дверь на два часа. Потому что где-то внутри нас, где-то в самом дальнем ящике архива, лежит понимание: возможно, малыш всё-таки моргал не по инструкции. Возможно, он моргал, потому что чувствовал ладони Виллаэ.
Примечание редактора: "Данный отчёт хранится под замком. Ключ спрятан. Ключ от ключа тоже спрятан. Даже мы, тиккаи, устали от собственной проницательности".
Многоножка остановилась у подножия Пирамиды Роя Горы с точностью, которая сделала бы честь виирхскому хронометру. Восемь стальных ног замерли одновременно, без качки, без скрипа, без единого лишнего колебания. Платформа встала так ровно, что пузырёк воздуха в нивелире на приборной панели даже не шелохнулся.
Тшир-Кхальт, старший инженер-акустик виирхского города Врраэ-Тшикк, посмотрела на пузырёк. Потом на Пирамиду. Потом снова на пузырёк.
Пузырёк был идеален.
Пирамида - нет.
Она возвышалась метров на сто - гладкая, серая, геометрически правильная. Настолько правильная, что у любого тэльвара это вызывало бы зубную боль от скуки. Но Тшир смотрела шестью глазами - двумя фронтальными, двумя боковыми и двумя верхними, и видела то, чего не увидел бы тэльвар, даже если бы прожил сто лет.
Стены были неточными.
Левая грань отклонялась от вертикали на 0,7 градуса. Стыки между блоками : неровные, с зазорами в два-три миллиметра. На поверхности — полимерный рельеф, который жжарни считали "архивом данных", а виирхи - оскорблением геометрии.
- Щикк, - сказала она, не оборачиваясь. - Вижу, - ответил напарник с нижней палубы многоножки, где перебирал инструменты.
Щикк-Враэ был старше Тшир на сорок лет, ниже на четыре сантиметра и спокойнее на несколько порядков. Он принадлежал к тому типу виирхов, которые воспринимали несовершенство мира не как личное оскорбление, а как бесконечный источник работы. Что, в сущности, одно и то же, но позволяло реже вибрировать на инфразвуковых частотах, означающих страдание.
Щикк выбрался наверх, неся в верхних руках кофр с измерительными приборами, в нижних - два чехла с калибровочными эталонами, и встал рядом с Тшир.
Они были похожи. Так, как похожи виирхи для всех остальных - худые, длинноконечные, с непропорционально крупными головами. Бледно-серая, полупрозрачная кожа, под которой виднелись сосуды. Шесть глаз. Четыре руки.
Но если присмотреться (а виирхи всегда присматривались), различия были.
Щикк стоял идеально ровно - спина прямая, руки висят симметрично, вес распределён между ногами с математической точностью. Его одежда, тёмно-серый рабочий комбинезон, была застёгнута на все крепления, каждый карман закрыт, каждый шов разглажен.
Тшир стояла чуть набок. Левая верхняя рука заложена за спину, нижняя правая на бедре. Верхняя пуговица на комбинезоне расстёгнута. Не потому что забыла. Потому что ей так удобно. Для виирха это было эквивалентом выхода на улицу в нижнем белье.
Щикк не желал комментировать. Не потому что смирился. Потому что каждый комментарий заканчивался дискуссией, которая отнимала рабочее время, а Щикк ненавидел потерю рабочего времени.
- Отклонение левой грани, - сказала Тшир.
- Ноль целых семь десятых градуса, — подтвердил Щикк, - я зафиксировал в прошлый визит. Отчёт 7741, страница 312.
- В прошлый визит было ноль целых шесть десятых.
Щикк замер. Шесть глаз сфокусировались на стене.
- Ты уверена?
- Я измерила, Щикк.
- Глазами? Без инструмента?
- Глазами. Без инструмента.
Щикк промолчал.
Он знал, что глаза Тшир точнее, чем у большинства виирхов. Это была её аномалия - не физическая, нейронная. Её зрительная кора обрабатывала данные с избыточной детализацией. Там, где обычный виирх видел "стену с отклонением", Тшир видела каждый неправильный миллиметр, как отдельную, оскорбительную единицу хаоса. Это делало её блестящим инженером-акустиком. Это же делало её невыносимым соседом, коллегой и собеседником.
Но была и другая особенность, которая отличала Тшир от сородичей гораздо сильнее, чем расстёгнутая пуговица или аномальное зрение.
Тшир интересовалась.
Не так, как интересовались другие виирхи - холодно, аналитически, с единственной целью каталогизировать и забыть. Тшир интересовалась страстно.
Она задавала вопросы, ответ на которые для работы был вовсе не нужен. Она рассматривала чужие расы не как помехи или клиентов, а как задачи, которые хотелось понять. Не изучить, а ПОНЯТЬ.
Однажды она провела четыре часа, наблюдая, как тэльварский караванщик ругается с ваархом, и потом написала трактат на двенадцать страниц о "корреляции между громкостью тэльварской брани и упрямством вьючного животного". Трактат отклонили.
Тшир не огорчилась. Она приложила его к личному архиву с пометкой: "Вернуться, когда Совет дорастёт".
Пока не дорос.
- Пирамида сдвинулась, - сказала Тшир.
- Пирамиды не сдвигаются, - ответил Щикк, - Пирамиды стоят.
- Эта, - Тшир повторила, - сдвинулась. На одну десятую градуса за шестнадцать месяцев.
Она повернула к напарнику голову, и два её боковых глаза одновременно посмотрели на стену и на напарника.
- Вопрос: почему?
Щикк открыл было рот (маленький, с хитиновыми жвалами по бокам), но не успел ответить.
У подножия Пирамиды появилось тело.
Жжарни всегда появлялись именно так - не выходили, не приближались, а ПОЯВЛЯЛИСЬ. Как будто минуту назад не было, а теперь - вот. Словно реальность сделала опечатку и забыла исправить.
Тело стояло в десяти метрах от многоножки. Рост - метр пятьдесят. Двуногое, двурукое. Голова сплюснута у боков, затылок непропорционально велик. Лицо плоское, с маленькими глазами, узким ртом и почти отсутствующим подбородком. Кожа - желтовато-серая, с восковым отливом. Выражение лица - никакое. Не спокойное (спокойствие - это выбор). Не безразличное (безразличие - это позиция). Никакое. Как у стены. Как у камня. Как у предмета.
На затылке и между лопатками - гребень. Тонкие, едва заметные прожилки пронизывали гребень так, как корни дерева пронизывают почву. Гребень пульсировал. Еле заметно. Ритмично.
Тшир почувствовала эту пульсацию раньше, чем увидела тело. Она уловила её мембраной в верхней части груди - той самой, через которую виирхи генерировали инфразвук.
Пульсация жжарни была другой частоты, другой природы, но она резонировала - слабо, неприятно, как вибрация чужого механизма, работающего на неправильных оборотах.
- Мы прибыли для проведения регламентных работ, - сказала Тшир на ахтарре, - настройка вентиляционных клапанов, уровни три и пять. Контракт 1142-ВР.
Тело смотрело. Без выражения. Без намёка на выражение.
- Мы знаем, - сказало тело. Голос был монотонным, бесцветным. Без интонации. Без пауз на вдох. Как будто шкршала бумага, - мы ожидали вас.
Тшир кивнула.
Потом поймала себя на том, что кивает - и остановилась. Кивок - это социальный сигнал. Жжарни не воспринимали социальные сигналы. Кивать жжарни - всё равно что улыбаться стене. Стена не обидится, но не оценит.
- Проводите нас, - сказала девушка.
Тело повернулось и пошло к Пирамиде. Не оглядываясь. Не проверяя, идут ли за ним. Оно знало, что идут. Оно всегда знало.
Тшир шла за телом жжарни и считала шаги.
Не потому что нервничала - виирхи не нервничали, они калибровались. Считать шаги означало фиксировать расстояние, угол подъёма, плотность поверхности под ногами. Это была привычка, которая родилась раньше рождения.
Сто четырнадцать шагов от многоножки до входа в Пирамиду. До входа в отверстие. Круглое, диаметром метра три, без двери, без порога, без рамы. Просто дыра в стене, за которой жила темнота.
Тшир остановилась на пороге. Не от страха. От отвращения.
Запах.
Пирамида жжарни пахла. Не смрадом, не гнилью - чем-то органическим, тёплым и сладковатым. Так пахнет воск, если его смешать с потом и с чем-то ещё, чему виирхи аналога не нашли, хотя и пытались (трактат №4102, "О химическом составе внутренней атмосферы жжарнийских структур", 340 страниц).
- Однажды, - тихо сказала Тшир на виирхском, - я напишу диссертацию о том, почему существа, способные координировать сотни тысяч тел одной мыслью, не способны открыть окно.
- У них окон нет, - ответил Щикк, входя первым. Его свободные руки сильнее прижались к телу.
- Именно об этом и будет моя диссертация.
Тшир вошла следом.
Темнота не была абсолютной. Глаза виирхов видели в полумраке не плохо. Но свет был другим. Слабое свечение шло от стен - полимерный рельеф жжарни испускал тусклый, зеленоватый, чуть видимый свет. Не для освещения - для информации. Стены светились, потому что в стенах хранились данные. Каждый бугорок, каждая бороздка, каждый изгиб полимерного узора содержал информацию, которую тело жжарни могло прочитать, просто у нему присоонившись.
Тшир посмотрела на стену.
Узор был неправильным. Не в смысле "некрасивым". В смысле "нерегулярным".
Узор не повторялся. Не подчинялся геометрической логике. Он извивался, как корни, как вены, как нечто, что выросло, не построено.
Девушка почувствовала, как грудная мембрана стала вибрировать - тихо, непроизвольно, на частоте, которая означала "неудобство".
Щикк услышал. Повернул голову.
- Контроль, - тихо сказал он. Одно слово. На виирхском.
Тшир стиснула жвалы. Вибрация прекратилась. Но не мысль.
Любой другой виирх на её месте увидел бы хаос и отвернулся. Тшир увидела хаос и продолжала смотреть. Она рассматривала узор, как рассматривают чужой почерк, - с отвращением к форме и одновременным уважением к содержанию. "Здесь записана история - подумала девушка, - четыре тысячи лет памяти в слизи. Отвратительно. Гениально. Гениально и отвратительно".
Коридор спускался - полого, по спирали, уходя вглубь Пирамиды. С каждым витком воздух становился теплее, плотнее, живее. Стены сужались. Потолок опускался.
- Тшир, - шепнул Щикк, - перестань трогать стены.
Девушка отдёрнула нижнюю левую руку. Лна даже не заметила, что начала ощупывать рельеф. Пальцы делали это сами - пять тонких многосуставчатых пальцев, которые привыкли изучать каждую поверхность.
- Я не трогала.
- Ты трогала. Двадцать секунд. Я считал. - Я изучала текстуру.
- Ты гладила стену Пирамиды жжарни. Это войдёт в мой отчёт.
- Не войдёт, - упрямо сказала девушка. - Войдёт. Параграф "Нарушение санитарного протокола при контакте с биоактивными поверхностями".
Тшир промолчала.
Но в уголке её рта чуть дрогнула жвала. Улыбка.
На десятом витке коридор расширился. Они вошли в самое сердце Пирамиды.
Тшир видела это в третий раз. И в третий раз ей потребовалось усилие, чтобы не остановиться.
Зал был огромен.
Нет - зал был невозможен.
Снаружи Пирамида казалась большой. Изнутри она была бездонной. Пространство раскрывалось, как воронка, уходя вниз на десятки метров. Стены - покатые, влажные, покрытые живым полимерным рельефом, который пульсировал в такт чему-то единому. Зелёное свечение здесь было ярче - не от ламп, от стен. Пирамида светилась, как живой организм, просвечивающий собственными нервами.
И в этом пространстве - тела. Сотни тел. Тысячи. Они двигались. Все. Без единого звука. Тела поднимались по стенам - пологим, спиральным дорожкам, вырезанным в полимере. Тела спускались по другим дорожкам. Тела несли грузы - контейнеры с питательной жидкостью, куски полимера. Тела стояли у стен, прижавшись спинами к рельефу, и считывали необходимую информацию.
Ни одно из тел не разговаривало. Ни одно не смотрело на другое. Ни одно не смотрело на них. Тысячи существ работали в абсолютной, физически осязаемой тишине. Синхронно. Точно. Как пальцы одной руки. Как шестерни одного механизма. Как клетки одного организма. Потому что они были одним организмом.
Тшир стояла на краю смотровой площадки.
Шесть глаз работали: количество тел (она насчитала 1848 в видимой зоне), скорость перемещения (средняя - 1,2 метра в секунду, отклонение - ноль), частота пульсации гребней (4,7 герца). Единая. Каждый гребень в этом зале пульсировал с одной и той же частотой. Тысяча восемьсот сорок восемь существ. Одна частота. Одно намерение. Одна мысль.
Щикк стоял рядом. Жвалы были сжаты так, что хитин побелел.
- Каждый раз, - тихо сказал он девушке, - каждый раз я думаю, что привыкну. И каждый раз не привыкаю.
Тшир не ответила. Вместо этого она подумала о том, о чём ни один виирх не позволил бы себе думать вслух: "Это красиво". Хаотично, неправильно, биологически отвратительно - и красиво. Тысяча тел, движущихся как единое целое, без единого лишнего жеста. Ни одного слова, потому что слова не нужны. Идеальная координация, достигнутая не механизмами, а живой тканью.
Виирхи потратили тысячелетия, пытаясь создать совершенные машины.
Жжарни были совершенной машиной.
И тот факт, что эта машина была сделана из мяса и слизи, оскорблял виирхскую эстетику до глубины шести глаз.
Тшир это восхищало.
Об этом она не рассказывала. Никому. Даже Щикку.
Особенно Щикку.
- Мы готовы вас принять, - сказало тело.
Те же слова. Тот же монотонный голос.
Но Тшир почувствовала разницу - её грудная мембрана уловила микроизменение в пульсации гребня. Частота не изменилась. Изменилась амплитуда. Чуть выше. Чуть настойчивее.
Рой торопился.
Тшир подняла верхнюю правую руку и коснулась нижней пуговицы своего комбинезона.
Расстегнула.
Щикк закрыл два передних глаза. Это был виирхский эквивалент тяжёлого вздоха.
- Тшир, - сказал он.
- Мне так удобнее работать, - ответила девушка.
И пошла вниз, в сердце Пирамиды, где тысяча восемьсот сорок восемь тел дышали в одном ритме.
А Тшир-Кхальт, единственный виирх на Ахтарре, который находил красоту в биологическом хаосе, шла среди них - с расстёгнутой пуговицей, серебристым прибором в кофре и предчувствием, которое не имело номера в виирхском каталоге эмоций.
Клапан вентиляционной шахты третьего уровня был неисправен.
Щикк это понял за восемь секунд. Тшир - за три.
Но она промолчала, позволив напарнику дойти самому. Это было не великодушие. Это было уважение к процессу. Виирхи не перебивали чужую диагностику, как не перебивают чужой чих - перебивать бессмысленно и невежливо.
- Коррозия мембраны, - сказал Щикк, опуская тонкий щуп внутрь клапанного механизма верхней левой рукой, одновременно подсвечивая зеркальцем нижней правой, придерживая крышку нижней левой и записывая показания верхней правой, - кислотная среда. Влажность выше нормы на двадцать два процента.
- Двадцать два и четыре десятых, - поправила Тшир, не поворачивая головы. Она стояла у противоположной стены и что-то делала с небольшим прибором, похожим на серебряную раковину с тонкой иглой.
И знаете, что самое паршивое, дорогие читатели? Мы, тиккаи, специалисты по бесчувственному наблюдению, отравители, шантажисты и хранители архивов, где записана каждая грязная тайна Ахтарры - мы почему-то до сих пор не можем перечитать этот трактат без того, чтобы кто-то из нас не ушёл в свой кабинет и не закрыл дверь на два часа. Потому что где-то внутри нас, где-то в самом дальнем ящике архива, лежит понимание: возможно, малыш всё-таки моргал не по инструкции. Возможно, он моргал, потому что чувствовал ладони Виллаэ.
Примечание редактора: "Данный отчёт хранится под замком. Ключ спрятан. Ключ от ключа тоже спрятан. Даже мы, тиккаи, устали от собственной проницательности".
***
Многоножка остановилась у подножия Пирамиды Роя Горы с точностью, которая сделала бы честь виирхскому хронометру. Восемь стальных ног замерли одновременно, без качки, без скрипа, без единого лишнего колебания. Платформа встала так ровно, что пузырёк воздуха в нивелире на приборной панели даже не шелохнулся.
Тшир-Кхальт, старший инженер-акустик виирхского города Врраэ-Тшикк, посмотрела на пузырёк. Потом на Пирамиду. Потом снова на пузырёк.
Пузырёк был идеален.
Пирамида - нет.
Она возвышалась метров на сто - гладкая, серая, геометрически правильная. Настолько правильная, что у любого тэльвара это вызывало бы зубную боль от скуки. Но Тшир смотрела шестью глазами - двумя фронтальными, двумя боковыми и двумя верхними, и видела то, чего не увидел бы тэльвар, даже если бы прожил сто лет.
Стены были неточными.
Левая грань отклонялась от вертикали на 0,7 градуса. Стыки между блоками : неровные, с зазорами в два-три миллиметра. На поверхности — полимерный рельеф, который жжарни считали "архивом данных", а виирхи - оскорблением геометрии.
- Щикк, - сказала она, не оборачиваясь. - Вижу, - ответил напарник с нижней палубы многоножки, где перебирал инструменты.
Щикк-Враэ был старше Тшир на сорок лет, ниже на четыре сантиметра и спокойнее на несколько порядков. Он принадлежал к тому типу виирхов, которые воспринимали несовершенство мира не как личное оскорбление, а как бесконечный источник работы. Что, в сущности, одно и то же, но позволяло реже вибрировать на инфразвуковых частотах, означающих страдание.
Щикк выбрался наверх, неся в верхних руках кофр с измерительными приборами, в нижних - два чехла с калибровочными эталонами, и встал рядом с Тшир.
Они были похожи. Так, как похожи виирхи для всех остальных - худые, длинноконечные, с непропорционально крупными головами. Бледно-серая, полупрозрачная кожа, под которой виднелись сосуды. Шесть глаз. Четыре руки.
Но если присмотреться (а виирхи всегда присматривались), различия были.
Щикк стоял идеально ровно - спина прямая, руки висят симметрично, вес распределён между ногами с математической точностью. Его одежда, тёмно-серый рабочий комбинезон, была застёгнута на все крепления, каждый карман закрыт, каждый шов разглажен.
Тшир стояла чуть набок. Левая верхняя рука заложена за спину, нижняя правая на бедре. Верхняя пуговица на комбинезоне расстёгнута. Не потому что забыла. Потому что ей так удобно. Для виирха это было эквивалентом выхода на улицу в нижнем белье.
Щикк не желал комментировать. Не потому что смирился. Потому что каждый комментарий заканчивался дискуссией, которая отнимала рабочее время, а Щикк ненавидел потерю рабочего времени.
- Отклонение левой грани, - сказала Тшир.
- Ноль целых семь десятых градуса, — подтвердил Щикк, - я зафиксировал в прошлый визит. Отчёт 7741, страница 312.
- В прошлый визит было ноль целых шесть десятых.
Щикк замер. Шесть глаз сфокусировались на стене.
- Ты уверена?
- Я измерила, Щикк.
- Глазами? Без инструмента?
- Глазами. Без инструмента.
Щикк промолчал.
Он знал, что глаза Тшир точнее, чем у большинства виирхов. Это была её аномалия - не физическая, нейронная. Её зрительная кора обрабатывала данные с избыточной детализацией. Там, где обычный виирх видел "стену с отклонением", Тшир видела каждый неправильный миллиметр, как отдельную, оскорбительную единицу хаоса. Это делало её блестящим инженером-акустиком. Это же делало её невыносимым соседом, коллегой и собеседником.
Но была и другая особенность, которая отличала Тшир от сородичей гораздо сильнее, чем расстёгнутая пуговица или аномальное зрение.
Тшир интересовалась.
Не так, как интересовались другие виирхи - холодно, аналитически, с единственной целью каталогизировать и забыть. Тшир интересовалась страстно.
Она задавала вопросы, ответ на которые для работы был вовсе не нужен. Она рассматривала чужие расы не как помехи или клиентов, а как задачи, которые хотелось понять. Не изучить, а ПОНЯТЬ.
Однажды она провела четыре часа, наблюдая, как тэльварский караванщик ругается с ваархом, и потом написала трактат на двенадцать страниц о "корреляции между громкостью тэльварской брани и упрямством вьючного животного". Трактат отклонили.
Тшир не огорчилась. Она приложила его к личному архиву с пометкой: "Вернуться, когда Совет дорастёт".
Пока не дорос.
- Пирамида сдвинулась, - сказала Тшир.
- Пирамиды не сдвигаются, - ответил Щикк, - Пирамиды стоят.
- Эта, - Тшир повторила, - сдвинулась. На одну десятую градуса за шестнадцать месяцев.
Она повернула к напарнику голову, и два её боковых глаза одновременно посмотрели на стену и на напарника.
- Вопрос: почему?
Щикк открыл было рот (маленький, с хитиновыми жвалами по бокам), но не успел ответить.
У подножия Пирамиды появилось тело.
Жжарни всегда появлялись именно так - не выходили, не приближались, а ПОЯВЛЯЛИСЬ. Как будто минуту назад не было, а теперь - вот. Словно реальность сделала опечатку и забыла исправить.
Тело стояло в десяти метрах от многоножки. Рост - метр пятьдесят. Двуногое, двурукое. Голова сплюснута у боков, затылок непропорционально велик. Лицо плоское, с маленькими глазами, узким ртом и почти отсутствующим подбородком. Кожа - желтовато-серая, с восковым отливом. Выражение лица - никакое. Не спокойное (спокойствие - это выбор). Не безразличное (безразличие - это позиция). Никакое. Как у стены. Как у камня. Как у предмета.
На затылке и между лопатками - гребень. Тонкие, едва заметные прожилки пронизывали гребень так, как корни дерева пронизывают почву. Гребень пульсировал. Еле заметно. Ритмично.
Тшир почувствовала эту пульсацию раньше, чем увидела тело. Она уловила её мембраной в верхней части груди - той самой, через которую виирхи генерировали инфразвук.
Пульсация жжарни была другой частоты, другой природы, но она резонировала - слабо, неприятно, как вибрация чужого механизма, работающего на неправильных оборотах.
- Мы прибыли для проведения регламентных работ, - сказала Тшир на ахтарре, - настройка вентиляционных клапанов, уровни три и пять. Контракт 1142-ВР.
Тело смотрело. Без выражения. Без намёка на выражение.
- Мы знаем, - сказало тело. Голос был монотонным, бесцветным. Без интонации. Без пауз на вдох. Как будто шкршала бумага, - мы ожидали вас.
Тшир кивнула.
Потом поймала себя на том, что кивает - и остановилась. Кивок - это социальный сигнал. Жжарни не воспринимали социальные сигналы. Кивать жжарни - всё равно что улыбаться стене. Стена не обидится, но не оценит.
- Проводите нас, - сказала девушка.
Тело повернулось и пошло к Пирамиде. Не оглядываясь. Не проверяя, идут ли за ним. Оно знало, что идут. Оно всегда знало.
Тшир шла за телом жжарни и считала шаги.
Не потому что нервничала - виирхи не нервничали, они калибровались. Считать шаги означало фиксировать расстояние, угол подъёма, плотность поверхности под ногами. Это была привычка, которая родилась раньше рождения.
Сто четырнадцать шагов от многоножки до входа в Пирамиду. До входа в отверстие. Круглое, диаметром метра три, без двери, без порога, без рамы. Просто дыра в стене, за которой жила темнота.
Тшир остановилась на пороге. Не от страха. От отвращения.
Запах.
Пирамида жжарни пахла. Не смрадом, не гнилью - чем-то органическим, тёплым и сладковатым. Так пахнет воск, если его смешать с потом и с чем-то ещё, чему виирхи аналога не нашли, хотя и пытались (трактат №4102, "О химическом составе внутренней атмосферы жжарнийских структур", 340 страниц).
- Однажды, - тихо сказала Тшир на виирхском, - я напишу диссертацию о том, почему существа, способные координировать сотни тысяч тел одной мыслью, не способны открыть окно.
- У них окон нет, - ответил Щикк, входя первым. Его свободные руки сильнее прижались к телу.
- Именно об этом и будет моя диссертация.
Тшир вошла следом.
Темнота не была абсолютной. Глаза виирхов видели в полумраке не плохо. Но свет был другим. Слабое свечение шло от стен - полимерный рельеф жжарни испускал тусклый, зеленоватый, чуть видимый свет. Не для освещения - для информации. Стены светились, потому что в стенах хранились данные. Каждый бугорок, каждая бороздка, каждый изгиб полимерного узора содержал информацию, которую тело жжарни могло прочитать, просто у нему присоонившись.
Тшир посмотрела на стену.
Узор был неправильным. Не в смысле "некрасивым". В смысле "нерегулярным".
Узор не повторялся. Не подчинялся геометрической логике. Он извивался, как корни, как вены, как нечто, что выросло, не построено.
Девушка почувствовала, как грудная мембрана стала вибрировать - тихо, непроизвольно, на частоте, которая означала "неудобство".
Щикк услышал. Повернул голову.
- Контроль, - тихо сказал он. Одно слово. На виирхском.
Тшир стиснула жвалы. Вибрация прекратилась. Но не мысль.
Любой другой виирх на её месте увидел бы хаос и отвернулся. Тшир увидела хаос и продолжала смотреть. Она рассматривала узор, как рассматривают чужой почерк, - с отвращением к форме и одновременным уважением к содержанию. "Здесь записана история - подумала девушка, - четыре тысячи лет памяти в слизи. Отвратительно. Гениально. Гениально и отвратительно".
Коридор спускался - полого, по спирали, уходя вглубь Пирамиды. С каждым витком воздух становился теплее, плотнее, живее. Стены сужались. Потолок опускался.
- Тшир, - шепнул Щикк, - перестань трогать стены.
Девушка отдёрнула нижнюю левую руку. Лна даже не заметила, что начала ощупывать рельеф. Пальцы делали это сами - пять тонких многосуставчатых пальцев, которые привыкли изучать каждую поверхность.
- Я не трогала.
- Ты трогала. Двадцать секунд. Я считал. - Я изучала текстуру.
- Ты гладила стену Пирамиды жжарни. Это войдёт в мой отчёт.
- Не войдёт, - упрямо сказала девушка. - Войдёт. Параграф "Нарушение санитарного протокола при контакте с биоактивными поверхностями".
Тшир промолчала.
Но в уголке её рта чуть дрогнула жвала. Улыбка.
На десятом витке коридор расширился. Они вошли в самое сердце Пирамиды.
Тшир видела это в третий раз. И в третий раз ей потребовалось усилие, чтобы не остановиться.
Зал был огромен.
Нет - зал был невозможен.
Снаружи Пирамида казалась большой. Изнутри она была бездонной. Пространство раскрывалось, как воронка, уходя вниз на десятки метров. Стены - покатые, влажные, покрытые живым полимерным рельефом, который пульсировал в такт чему-то единому. Зелёное свечение здесь было ярче - не от ламп, от стен. Пирамида светилась, как живой организм, просвечивающий собственными нервами.
И в этом пространстве - тела. Сотни тел. Тысячи. Они двигались. Все. Без единого звука. Тела поднимались по стенам - пологим, спиральным дорожкам, вырезанным в полимере. Тела спускались по другим дорожкам. Тела несли грузы - контейнеры с питательной жидкостью, куски полимера. Тела стояли у стен, прижавшись спинами к рельефу, и считывали необходимую информацию.
Ни одно из тел не разговаривало. Ни одно не смотрело на другое. Ни одно не смотрело на них. Тысячи существ работали в абсолютной, физически осязаемой тишине. Синхронно. Точно. Как пальцы одной руки. Как шестерни одного механизма. Как клетки одного организма. Потому что они были одним организмом.
Тшир стояла на краю смотровой площадки.
Шесть глаз работали: количество тел (она насчитала 1848 в видимой зоне), скорость перемещения (средняя - 1,2 метра в секунду, отклонение - ноль), частота пульсации гребней (4,7 герца). Единая. Каждый гребень в этом зале пульсировал с одной и той же частотой. Тысяча восемьсот сорок восемь существ. Одна частота. Одно намерение. Одна мысль.
Щикк стоял рядом. Жвалы были сжаты так, что хитин побелел.
- Каждый раз, - тихо сказал он девушке, - каждый раз я думаю, что привыкну. И каждый раз не привыкаю.
Тшир не ответила. Вместо этого она подумала о том, о чём ни один виирх не позволил бы себе думать вслух: "Это красиво". Хаотично, неправильно, биологически отвратительно - и красиво. Тысяча тел, движущихся как единое целое, без единого лишнего жеста. Ни одного слова, потому что слова не нужны. Идеальная координация, достигнутая не механизмами, а живой тканью.
Виирхи потратили тысячелетия, пытаясь создать совершенные машины.
Жжарни были совершенной машиной.
И тот факт, что эта машина была сделана из мяса и слизи, оскорблял виирхскую эстетику до глубины шести глаз.
Тшир это восхищало.
Об этом она не рассказывала. Никому. Даже Щикку.
Особенно Щикку.
- Мы готовы вас принять, - сказало тело.
Те же слова. Тот же монотонный голос.
Но Тшир почувствовала разницу - её грудная мембрана уловила микроизменение в пульсации гребня. Частота не изменилась. Изменилась амплитуда. Чуть выше. Чуть настойчивее.
Рой торопился.
Тшир подняла верхнюю правую руку и коснулась нижней пуговицы своего комбинезона.
Расстегнула.
Щикк закрыл два передних глаза. Это был виирхский эквивалент тяжёлого вздоха.
- Тшир, - сказал он.
- Мне так удобнее работать, - ответила девушка.
И пошла вниз, в сердце Пирамиды, где тысяча восемьсот сорок восемь тел дышали в одном ритме.
А Тшир-Кхальт, единственный виирх на Ахтарре, который находил красоту в биологическом хаосе, шла среди них - с расстёгнутой пуговицей, серебристым прибором в кофре и предчувствием, которое не имело номера в виирхском каталоге эмоций.
***
Клапан вентиляционной шахты третьего уровня был неисправен.
Щикк это понял за восемь секунд. Тшир - за три.
Но она промолчала, позволив напарнику дойти самому. Это было не великодушие. Это было уважение к процессу. Виирхи не перебивали чужую диагностику, как не перебивают чужой чих - перебивать бессмысленно и невежливо.
- Коррозия мембраны, - сказал Щикк, опуская тонкий щуп внутрь клапанного механизма верхней левой рукой, одновременно подсвечивая зеркальцем нижней правой, придерживая крышку нижней левой и записывая показания верхней правой, - кислотная среда. Влажность выше нормы на двадцать два процента.
- Двадцать два и четыре десятых, - поправила Тшир, не поворачивая головы. Она стояла у противоположной стены и что-то делала с небольшим прибором, похожим на серебряную раковину с тонкой иглой.
