Сейчас Думм не гудел. Но его пластины чуть завибрировали. Не сразу, но завибрировали.
- Ты смеёшься! - обрадовался Тиири, - я слышу твои пластины!
Пауза. Длинная. Бесконечно длинная для сиэля.
- Тиири, - сказал Думм.
Это был ответ на приветствие. Которое Тиири выкрикнул три минуты назад. Сиэль моргнул.
- А, это ты поздоровался. Только сейчас. Я тебя три минуты назад поприветствовал! Я уже рассказал историю! Я уже посмеялся! А ты только сейчас...
Тиири осёкся:
- Ну ладно. Слушай.
Он запрыгнул на каменный стол и
уселся, болтая ногами.
- Сначала контекст. Нас, сиэлей, часто называют "летающие тиккаи". А знаешь ли ты почему?
Вопрос был скорее риторический. Да, Думм бы и сейчас и не ответил. А ждать, когда он ответит потом, было пыткой.
- Конечно, ты знаешь, - ответил сиэль, - нас называют летающие тиккаи, потому что мы видим все. Сверху. Тиккаи сидят в стенах, тиккаи подслушивают. А мы летим в небесах, - он приподнял свои крылья, - мы подсматривает. И если большую часть информации существа получают с помощью зрения, то, на самом деле, знаем мы больше, чем те же тиккаи. И если бы только записывали - знаешь, дружище, мы не записываем - но если бы только записывали, унеси меня крючок, мы бы были самой богатой расой Ахтарры. Но - времени нет, дела семейные, то да сё, времени не что-то записывать. А так, мы летаем, подсматриваем, видим. Да, мы очень многое видим. И вот, - сиэль набрал воздуха, - летим мы с ребятами, четверо - я, Ааэль, старый Каири и малыш Тиили...
- Нет, - сказал Думм.
Тиири замер.
- Что — нет?
- Не знал.
Тиири уставился на грэхо. Большие золотые глаза расширились.
- Это ты сейчас ответил на вопрос "знаешь ли почему"?! Который я задал минуту назад?!
Думм моргнул. Медленно. "Да".
Тиири схватился за голову.
- Ладно. Ладно. Привыкну. Когда-нибудь наверное привыкну. Ведь привыкну Когда-нибудь? - спросил он у камня, - когда-нибудь, лет через триста. Которых у меня нет. Так вот - малыш Тиили! Ему восемь, он впервые летал так далеко от Гнезда, и каждый раз, когда его подбрасывает восходящим потоком, малыш Тиили пищит! Не от страха - от восторга! И этот писк, Думм - такой тонкий, такой чистый писк, что даже крючки, эти подлые птицы, отворачиваются, потому что думают, что это не еда, а музыкальный инструмент!
Думм держал камень.
Смотрел на Тиири.
Тиири понимал, что грэхо его слушает. Или, точнее, Тиири верил, что грэхо его слушает. Сиэли нуждались в аудитории. Говорить стене - терпимо. Говорить живой стене, которая при этом ещё и моргает раз в сорок секунд - идеально. Грэхо были лучшими слушателями на Ахтарре. Не потому что внимательные. Потому что не перебивали. Правда была проще: Думм слышал каждое четвёртое слово. Остальные три четверти были шумом. Приятным шумом. Как дождь по камню.
- И вот - Тиили нырнул вниз, прямо в ущелье, потому что увидел блестящее, а сиэли не могут пролететь мимо блестящего, это инстинкт, это проклятие нашего вида, и оказалось, что блестящее - это панцирь светляка, а светляки не выползают на поверхность, они подземные, и я подумал - может, земля что-то говорит? Как ты думаешь, Думм? Земля может говорить?
Пауза. Долгая.
- Хорошо, - сказал Думм.
Тиири наклонил голову.
- Что - хорошо?
- Писк.
- Какой писк?
- Малыша.
Тиири замер с открытым ртом. Потом медленно его закрыл. Потом снова открыл.
- Про Тиили? Ты это про Тиили? Которого я упомянул пять минут назад? Думм наклонил свою голову. Это было событие.
- Думм, - Тиири сел на край стола, свесив ноги, - Думм, я тебя обожаю. Ты - единственное существо на Ахтарре, рядом с которым я чувствую себя торопливым. Я так то всегда чувствую себя торопливым. Но рядом с тобой я чувствую себя торопливым в квадрате. Это успокаивает. Почему-то.
- Да, - сказал Думм.
Тиири вздохнул.
- Это "да" - на какой из вопросов?
- Земля, - сказал Думм, - говорит.
- Золотые слова, - глаза сиэля вспыхнули, - ну конечно, у вас же она говорит. У грэхо земля всегда говорит. И вы не слышите. Так вот - это связано, всё связано, и потому - теперь я подхожу к главному...
Тиири соскочил со стола, пробежал по полу и забрался на выступ стены на уровне глаз собеседника.
- Мы видели ааргхо, - тишина. Плотная, физическая, - девушка. С кольчатыми глазами. С ней двое - старик и молодой. Они шли по южным предгорьям. Мы спустились, подслушали. Они говорили о крови, которая горит. Думм, это не слух. Четверо сиэлей видели ааргхо. Слышали разговор. Девятая, Думм. Скоро наступит девятая империя. Время Разрыва кончилось!
Думм сидел. Руки на камне. Глаза неподвижны.
Молчание.
Секунда.
Две.
Пять.
Десять.
Для сиэля десять секунд молчания - агония.
- Ты мне не веришь! - вскричал Тиири, приподняв свои крылья, чем сам стал похож на крючка, - Я вижу! Ты сидишь, как памятник, поставленный самому себе, и не веришь!
Молчание.
- Я прилетел через весь хребет! Мои перепонки болят! Малыш Тиили плакал, когда я улетал! А сиэль, который плачет - это катастрофа, Думм, мы плачем громко и на таких частотах, что...
Тиири стал задыхаться.
- Ты невозможен! Монолит Геологическая формация, которая лишь притворяется собеседником!
Молчание.
Тиири остановился. Отдышаться. Сердце - четыреста ударов.
Энергия кончалась.
Там, где минуту назад бушевал фонтан, осталась лужица. Маленькая, горячая лужица.
- Ну скажи хоть что-то, родной, - прошептал он с надеждой, - пожалуйста...
Долгая, невыносимая пауза.
- Мы знаем, — сказал наконец Думм.
Пух на спине Тиири встал дыбом.
- Вы... знаете?
- Северная башня. Пять дней назад. Мои наблюдатели увидели свечение. На севере.
- Какое свечение?
- Белые Рёбра. Светились.
Тиири открыл рот. Закрыл. Открыл.
- Белые... рёбра?
- Да.
- И вы. Пять дней. Знали. И никому. Не сказали, - для сиэлей это звучало немыслимо, - почему??
Думм моргнул. Один раз.
- Думаю.
- И сколько ты будешь думать?!
Думм посмотрел на камень в своих руках. Потом на Тиири. Потом снова на камень.
Он не ответил. Ответ лежал на поверхности.
- О нет, - простонал Тиири, - нет-нет-нет. Ты будешь думать годами. Десятилетиями. Пока эта девушка не состарится, пока Империя построится и рухнет, ты будешь сидеть на этом каменном стуле и гладить свой каменный камень!
Думм не ответил. Думм думал.
- Прощай! - Тиири вскинул крылья, - Думай! Сиди! Каменей! А нормальные народы будут действовать! Закройте хотя бы ворота!
Он развернулся к окну.
И - замер.
Стоял. Смотрел на кусок серого неба и часть крепостной стены. Стены.
Ворота.
Тиири повернулся к Думму.
- Думм, — сказал он вполголоса, - ворота...
Думм смотрел на него. Чёрные глаза без белков. Без выражения. Ну, почти без выражения. Потому что где-то глубоко в этих чёрных глазах мерцало нечто. Тиири летал к грэхо десятки раз. Он знал. Он видел. Это нечто у грэхо было ухмылкой. Почти незаметной ухмылкой.
- Я такой идиот, — сказал Тиири. Совсем тихо. Прыгнул в окно и исчез.
Ворота закрыты.
Да, это точно. Он это видел, когда смотрел на Тарр-Гром с ветки большого дерева. Но видеть - не значит заметить.
Да, грэхо знали, и грэхо закрыли ворота.
А он... так спешил, так спешил, его изнутри так съедало, он так хотел рассказать что-то важное, что не заметил.
"Такой идиот".
Когда же сиэль за окном превратился в ничтожную точку, Думм наконец ответил.
- Ворота закрыты, - сказал он спокойно. Не тихо, не громко. Спокойно.
И снова продолжил дело.
Думм гладил камень. Думм думал.
Тиири летел домой.
Домой - это значило вверх. Всегда вверх.
Потому что сиэли не жили на земле. Земля была для тех, кто не умел летать. Земля была для временного - для приземлений, для отдыха, для разговоров с камнями, которые думали столетиями.
Дом был вверху.
Облачное Гнездо открылось из-за скалы - и, как всегда, у Тиири перехватило дыхание. Не от усталости. От восторга.
Город висел в воздухе. Не буквально. Город висел в воздухе метафорически - он цеплялся за скалы перевала Тэльваров, за верхушки гигантских елей, за каменные выступы, которые торчали из горного хребта, как рёбра спящего зверя. Но казалось, что он висит.
Тонкие бамбуковые башни, увитые верёвочными мостами, канатными дорогами и сотнями маленьких платформ, поднимались от скалы к облакам - пятьдесят, шестьдесят, семьдесят метров ввысь. Они касались с порывом ветра, все вместе, мягко, ритмично, как качаются водоросли.
Снизу Облачное Гнездо было невидимым - сеть верёвок, теней между стволами деревьев. Сверху оно раскрывалось, будто цветок - ярусы и ярусы бамбуковых площадок, раскрашенных во все цвета, существовшие в мире, а также в цвета, которые в мире не существовали, но которые сиэли, придумали сами. Красное. Золотое. Лазурное. И - грозовое, цвета пера той птицы, которое было вожделенной мечтой каждого здесь живущего.
Город звучал. Это было первое, что замечал любой чужак, приблизившийся к сиэльскому поселению. Шум. Постоянный, многослойный, неумолкающий. Голоса. Десятки, сотни голосов - высоких, звонких, друг друга перебивающих. Сиэли разговаривали всегда. Они разговаривали на лету, на весу, в гнёздах, на мостах, на карнизах. Они разговаривали во сне (тихо, нараспев, бормоча обрывки мелодий). Единственный момент, когда сиэли вдруг замолкали - Песня Заката. И то - замолкали, чтобы запеть.
Тиири нырнул в город сверху, пронёсся между двумя башнями, ловко увернулся от корзины канатной дороги (гружёной орехами - кто-то отправил орехи с верхнего яруса на нижний, а Тиири чуть в нее не влетел, что было бы так смешно, что Тиири улыбнулся) - и приземлился на перекладину третьего яруса.
Перекладина качнулась. Бамбук скрипнул. Тиири повис вниз головой, зацепившись когтями, и огляделся.
Под ним кипела жизнь.
На соседней платформе старый Каири чинил корзину канатной дороги, одновременно рассказывая двум молодым сиэлям историю о том, как он однажды перелетел Хребет Грумм за один только день. Историю эту слышали все. Историю эту слышали тысячу раз. Каири рассказывал её каждому новому слушателю, а поскольку сиэли забывали услышанное примерно через неделю, у него никогда не кончалась аудитория.
- Ветер был такой, - рассказывал Каири, - что мои перепонки загнулись назад, буквально назад, я летел задом наперёд и думал - ну всё, Каири, это конец, ты умрёшь самой нелепой смертью, о которой даже и песни не сложат, потому что воспеть того, кто врезался в облако задницей...
Молодые сиэли слушали с раскрытыми ртами, вцепивщись в свои перекладины. Через неделю забудут. Через две - попросят опять рассказать.
Ярусом ниже трое детей гонялись один за другим между опорами. Они ещё не летали по-настоящему - только планировали, прыгая с перекладины на перекладину и расправляя короткие, ещё не окрепшие крылья. Один промахнулся, повис на короткой лапе и запищал. Не от страха - от возмущения. Мать, сидевшая ярусом выше, тут же слетела.
На самой нижней платформе, почти у подлеска, четыре сиэлихи сплетничали. Это было любимое занятие сиэлей после полёта и пения. Сплетни сиэлей были отдельным искусством - не злобным пересказом чужих секретов (как у тэльваров), не продажей этих самых секретов (как у тиккаев), а самым настоящим соревнованием. Факты были необязательны. Важна была подача.
- А потом она говорит: "Если ты ещё раз принесёшь мне перо крючка вместо пера грозовой птицы, я скормлю тебя этому крючку!" А он стоит и моргает, потому что действительно не видит разницы, а она рыдает, потому что он тупой, а он рыдает, потому что она рыдает, и в итоге оба рыдают, а перо лежит на полу!
Взрыв хохота. Сиэли смеялись так, что крылья расправились сами. Старая Ваили, которая сидела над ними и сушила травы, тоже смеялась. Хотя не слышала ни слова. Смех был заразителен. У сиэлей смех физически заразителен - их высокие голоса резонируют с голосовыми связками соседей, и через минуту хохочет уже вся платформа.
Повсюду торчали перья. Перья, вплетённые в волосы (которых у сиэлей не было - перья крепились зажимами к серебристому пуху на голове). Перья на одежде. Перья на лодыжках. Яркие, разноцветные. Редкость и цвет определяли статус. Перо лесной птицы бесстатусно. Перо крючка - уважение. Перо грозовой - ну, это, знаете... "я дрался с небом, я победил".
Тиири носил два пера от крючка и одно от горного ястреба. Это было неплохо. Но вот Ааэль, его друг, носил три пера от крючка и одно перо... непонятное. Он утверждал, что оно принадлежало грозовой птице. Да, безусловно, перо было темным, и с первого взгляда таким, как перо грозовой. Но света не преломляло, почти не искрило, и было маленьким - тридцать два сантиметра. А ещё - оно не пахло грозой. А если и пахло, то самую малость.
Ааэль клялся, что выдержал бой. Клялся, что заработал перо. Честно. Сиэли верили. Потом забывали. Потом Ааэль клялся снова.
Тиири перевернулся, ловко перепрыгнул на соседнюю перекладину и побежал по узкому мосту к центральной площадке - Платформе Голосов.
Платформа Голосов была сердцем Облачного Гнезда. Широкая круглая площадка, сплетённая из бамбука и укреплённая канатами из паутины ткачей, висела между тремя самыми высокими башнями. Здесь не было стен. Здесь не было крыши. Только небо - сверху, бездна - снизу и ветер - со всех сторон. Здесь каждый вечер пели Песню Заката. Сейчас, днём, платформа была не пуста (у сиэлей ничего не было пустым), но не была и переполнена. Десяток сиэлей сидели, стояли, висели на перекладинах - каждый занят своим собственным делом, которое при ближайшем рассмотрении оказывалось чужим.
Старый Сиири стоял на краю платформы и ругался с облаком. Буквально. Он смотрел на кучевое облако, плывущее над хребтом, и объяснял ему, почему оно неправильной формы.
- Ты вытянулось! Раньше ты было круглым! Я помню! Я видел тебя этим утром! Ты было красивым! А теперь?? Теперь ты - бесформенная каша! Имей совесть, облако!
Облако не реагировало.
Сиири не расстраивался. Сиири ругался с облаками каждый день. Это был его ритуал. Другие сиэли считали это милым. Виирхи считали бы это деменцией.
На другом краю платформы молодая пара вила гнездо. Это было интимное занятие - каждый сиэль строил своё гнездо сам (или с партнёром), вплетая в мягкую основу собственный пух, сухие листья и воспоминания. Последнее - не метафора: сиэли клали в гнездо мелкие предметы, связанные с МОМЕНТАМИ - камешек с того берега, где впервые поцеловались, перо, подаренное другом, засушенный цветок с первого полёта. Гнездо сиэля было маленьким, тёплым, и абсолютно личным. Пустить кого-то в своё гнездо - акт глубочайшего доверия. Пустить чужака - немыслимо. Сейчас молодой сиэль вплетал в край гнезда тонкую нить из паутины ткача. Его подруга сидела рядом и комментировала:
- Левее. Нет, правее. Нет, раньше было лучше. Переделай. Нет, не так! Ты мнёшь основу! Ты всегда мнёшь основу! Почему я полюбила того, кто мнёт основу?!
Молодой сиэль вздохнул. Вздох у сиэля - это не тяжёлый выдох, как у тэльвара. Это короткий, музыкальный звук, похожий на стон маленькой флейты.
- Аалини, - сказал он терпеливо, - я вовсе не мну основу. Я укрепляю* структуру.
- Ты мнёшь. Ты именно мнешь. Моя мать не мяла. Моя мать вила гнездо идеально.
- Твоя мать вила гнездо одна. Потому что твой отец улетел.
- Ты смеёшься! - обрадовался Тиири, - я слышу твои пластины!
Пауза. Длинная. Бесконечно длинная для сиэля.
- Тиири, - сказал Думм.
Это был ответ на приветствие. Которое Тиири выкрикнул три минуты назад. Сиэль моргнул.
- А, это ты поздоровался. Только сейчас. Я тебя три минуты назад поприветствовал! Я уже рассказал историю! Я уже посмеялся! А ты только сейчас...
Тиири осёкся:
- Ну ладно. Слушай.
Он запрыгнул на каменный стол и
уселся, болтая ногами.
- Сначала контекст. Нас, сиэлей, часто называют "летающие тиккаи". А знаешь ли ты почему?
Вопрос был скорее риторический. Да, Думм бы и сейчас и не ответил. А ждать, когда он ответит потом, было пыткой.
- Конечно, ты знаешь, - ответил сиэль, - нас называют летающие тиккаи, потому что мы видим все. Сверху. Тиккаи сидят в стенах, тиккаи подслушивают. А мы летим в небесах, - он приподнял свои крылья, - мы подсматривает. И если большую часть информации существа получают с помощью зрения, то, на самом деле, знаем мы больше, чем те же тиккаи. И если бы только записывали - знаешь, дружище, мы не записываем - но если бы только записывали, унеси меня крючок, мы бы были самой богатой расой Ахтарры. Но - времени нет, дела семейные, то да сё, времени не что-то записывать. А так, мы летаем, подсматриваем, видим. Да, мы очень многое видим. И вот, - сиэль набрал воздуха, - летим мы с ребятами, четверо - я, Ааэль, старый Каири и малыш Тиили...
- Нет, - сказал Думм.
Тиири замер.
- Что — нет?
- Не знал.
Тиири уставился на грэхо. Большие золотые глаза расширились.
- Это ты сейчас ответил на вопрос "знаешь ли почему"?! Который я задал минуту назад?!
Думм моргнул. Медленно. "Да".
Тиири схватился за голову.
- Ладно. Ладно. Привыкну. Когда-нибудь наверное привыкну. Ведь привыкну Когда-нибудь? - спросил он у камня, - когда-нибудь, лет через триста. Которых у меня нет. Так вот - малыш Тиили! Ему восемь, он впервые летал так далеко от Гнезда, и каждый раз, когда его подбрасывает восходящим потоком, малыш Тиили пищит! Не от страха - от восторга! И этот писк, Думм - такой тонкий, такой чистый писк, что даже крючки, эти подлые птицы, отворачиваются, потому что думают, что это не еда, а музыкальный инструмент!
Думм держал камень.
Смотрел на Тиири.
Тиири понимал, что грэхо его слушает. Или, точнее, Тиири верил, что грэхо его слушает. Сиэли нуждались в аудитории. Говорить стене - терпимо. Говорить живой стене, которая при этом ещё и моргает раз в сорок секунд - идеально. Грэхо были лучшими слушателями на Ахтарре. Не потому что внимательные. Потому что не перебивали. Правда была проще: Думм слышал каждое четвёртое слово. Остальные три четверти были шумом. Приятным шумом. Как дождь по камню.
- И вот - Тиили нырнул вниз, прямо в ущелье, потому что увидел блестящее, а сиэли не могут пролететь мимо блестящего, это инстинкт, это проклятие нашего вида, и оказалось, что блестящее - это панцирь светляка, а светляки не выползают на поверхность, они подземные, и я подумал - может, земля что-то говорит? Как ты думаешь, Думм? Земля может говорить?
Пауза. Долгая.
- Хорошо, - сказал Думм.
Тиири наклонил голову.
- Что - хорошо?
- Писк.
- Какой писк?
- Малыша.
Тиири замер с открытым ртом. Потом медленно его закрыл. Потом снова открыл.
- Про Тиили? Ты это про Тиили? Которого я упомянул пять минут назад? Думм наклонил свою голову. Это было событие.
- Думм, - Тиири сел на край стола, свесив ноги, - Думм, я тебя обожаю. Ты - единственное существо на Ахтарре, рядом с которым я чувствую себя торопливым. Я так то всегда чувствую себя торопливым. Но рядом с тобой я чувствую себя торопливым в квадрате. Это успокаивает. Почему-то.
- Да, - сказал Думм.
Тиири вздохнул.
- Это "да" - на какой из вопросов?
- Земля, - сказал Думм, - говорит.
- Золотые слова, - глаза сиэля вспыхнули, - ну конечно, у вас же она говорит. У грэхо земля всегда говорит. И вы не слышите. Так вот - это связано, всё связано, и потому - теперь я подхожу к главному...
Тиири соскочил со стола, пробежал по полу и забрался на выступ стены на уровне глаз собеседника.
- Мы видели ааргхо, - тишина. Плотная, физическая, - девушка. С кольчатыми глазами. С ней двое - старик и молодой. Они шли по южным предгорьям. Мы спустились, подслушали. Они говорили о крови, которая горит. Думм, это не слух. Четверо сиэлей видели ааргхо. Слышали разговор. Девятая, Думм. Скоро наступит девятая империя. Время Разрыва кончилось!
Думм сидел. Руки на камне. Глаза неподвижны.
Молчание.
Секунда.
Две.
Пять.
Десять.
Для сиэля десять секунд молчания - агония.
- Ты мне не веришь! - вскричал Тиири, приподняв свои крылья, чем сам стал похож на крючка, - Я вижу! Ты сидишь, как памятник, поставленный самому себе, и не веришь!
Молчание.
- Я прилетел через весь хребет! Мои перепонки болят! Малыш Тиили плакал, когда я улетал! А сиэль, который плачет - это катастрофа, Думм, мы плачем громко и на таких частотах, что...
Тиири стал задыхаться.
- Ты невозможен! Монолит Геологическая формация, которая лишь притворяется собеседником!
Молчание.
Тиири остановился. Отдышаться. Сердце - четыреста ударов.
Энергия кончалась.
Там, где минуту назад бушевал фонтан, осталась лужица. Маленькая, горячая лужица.
- Ну скажи хоть что-то, родной, - прошептал он с надеждой, - пожалуйста...
Долгая, невыносимая пауза.
- Мы знаем, — сказал наконец Думм.
Пух на спине Тиири встал дыбом.
- Вы... знаете?
- Северная башня. Пять дней назад. Мои наблюдатели увидели свечение. На севере.
- Какое свечение?
- Белые Рёбра. Светились.
Тиири открыл рот. Закрыл. Открыл.
- Белые... рёбра?
- Да.
- И вы. Пять дней. Знали. И никому. Не сказали, - для сиэлей это звучало немыслимо, - почему??
Думм моргнул. Один раз.
- Думаю.
- И сколько ты будешь думать?!
Думм посмотрел на камень в своих руках. Потом на Тиири. Потом снова на камень.
Он не ответил. Ответ лежал на поверхности.
- О нет, - простонал Тиири, - нет-нет-нет. Ты будешь думать годами. Десятилетиями. Пока эта девушка не состарится, пока Империя построится и рухнет, ты будешь сидеть на этом каменном стуле и гладить свой каменный камень!
Думм не ответил. Думм думал.
- Прощай! - Тиири вскинул крылья, - Думай! Сиди! Каменей! А нормальные народы будут действовать! Закройте хотя бы ворота!
Он развернулся к окну.
И - замер.
Стоял. Смотрел на кусок серого неба и часть крепостной стены. Стены.
Ворота.
Тиири повернулся к Думму.
- Думм, — сказал он вполголоса, - ворота...
Думм смотрел на него. Чёрные глаза без белков. Без выражения. Ну, почти без выражения. Потому что где-то глубоко в этих чёрных глазах мерцало нечто. Тиири летал к грэхо десятки раз. Он знал. Он видел. Это нечто у грэхо было ухмылкой. Почти незаметной ухмылкой.
- Я такой идиот, — сказал Тиири. Совсем тихо. Прыгнул в окно и исчез.
Ворота закрыты.
Да, это точно. Он это видел, когда смотрел на Тарр-Гром с ветки большого дерева. Но видеть - не значит заметить.
Да, грэхо знали, и грэхо закрыли ворота.
А он... так спешил, так спешил, его изнутри так съедало, он так хотел рассказать что-то важное, что не заметил.
"Такой идиот".
Когда же сиэль за окном превратился в ничтожную точку, Думм наконец ответил.
- Ворота закрыты, - сказал он спокойно. Не тихо, не громко. Спокойно.
И снова продолжил дело.
Думм гладил камень. Думм думал.
***
Тиири летел домой.
Домой - это значило вверх. Всегда вверх.
Потому что сиэли не жили на земле. Земля была для тех, кто не умел летать. Земля была для временного - для приземлений, для отдыха, для разговоров с камнями, которые думали столетиями.
Дом был вверху.
Облачное Гнездо открылось из-за скалы - и, как всегда, у Тиири перехватило дыхание. Не от усталости. От восторга.
Город висел в воздухе. Не буквально. Город висел в воздухе метафорически - он цеплялся за скалы перевала Тэльваров, за верхушки гигантских елей, за каменные выступы, которые торчали из горного хребта, как рёбра спящего зверя. Но казалось, что он висит.
Тонкие бамбуковые башни, увитые верёвочными мостами, канатными дорогами и сотнями маленьких платформ, поднимались от скалы к облакам - пятьдесят, шестьдесят, семьдесят метров ввысь. Они касались с порывом ветра, все вместе, мягко, ритмично, как качаются водоросли.
Снизу Облачное Гнездо было невидимым - сеть верёвок, теней между стволами деревьев. Сверху оно раскрывалось, будто цветок - ярусы и ярусы бамбуковых площадок, раскрашенных во все цвета, существовшие в мире, а также в цвета, которые в мире не существовали, но которые сиэли, придумали сами. Красное. Золотое. Лазурное. И - грозовое, цвета пера той птицы, которое было вожделенной мечтой каждого здесь живущего.
Город звучал. Это было первое, что замечал любой чужак, приблизившийся к сиэльскому поселению. Шум. Постоянный, многослойный, неумолкающий. Голоса. Десятки, сотни голосов - высоких, звонких, друг друга перебивающих. Сиэли разговаривали всегда. Они разговаривали на лету, на весу, в гнёздах, на мостах, на карнизах. Они разговаривали во сне (тихо, нараспев, бормоча обрывки мелодий). Единственный момент, когда сиэли вдруг замолкали - Песня Заката. И то - замолкали, чтобы запеть.
Тиири нырнул в город сверху, пронёсся между двумя башнями, ловко увернулся от корзины канатной дороги (гружёной орехами - кто-то отправил орехи с верхнего яруса на нижний, а Тиири чуть в нее не влетел, что было бы так смешно, что Тиири улыбнулся) - и приземлился на перекладину третьего яруса.
Перекладина качнулась. Бамбук скрипнул. Тиири повис вниз головой, зацепившись когтями, и огляделся.
Под ним кипела жизнь.
На соседней платформе старый Каири чинил корзину канатной дороги, одновременно рассказывая двум молодым сиэлям историю о том, как он однажды перелетел Хребет Грумм за один только день. Историю эту слышали все. Историю эту слышали тысячу раз. Каири рассказывал её каждому новому слушателю, а поскольку сиэли забывали услышанное примерно через неделю, у него никогда не кончалась аудитория.
- Ветер был такой, - рассказывал Каири, - что мои перепонки загнулись назад, буквально назад, я летел задом наперёд и думал - ну всё, Каири, это конец, ты умрёшь самой нелепой смертью, о которой даже и песни не сложат, потому что воспеть того, кто врезался в облако задницей...
Молодые сиэли слушали с раскрытыми ртами, вцепивщись в свои перекладины. Через неделю забудут. Через две - попросят опять рассказать.
Ярусом ниже трое детей гонялись один за другим между опорами. Они ещё не летали по-настоящему - только планировали, прыгая с перекладины на перекладину и расправляя короткие, ещё не окрепшие крылья. Один промахнулся, повис на короткой лапе и запищал. Не от страха - от возмущения. Мать, сидевшая ярусом выше, тут же слетела.
На самой нижней платформе, почти у подлеска, четыре сиэлихи сплетничали. Это было любимое занятие сиэлей после полёта и пения. Сплетни сиэлей были отдельным искусством - не злобным пересказом чужих секретов (как у тэльваров), не продажей этих самых секретов (как у тиккаев), а самым настоящим соревнованием. Факты были необязательны. Важна была подача.
- А потом она говорит: "Если ты ещё раз принесёшь мне перо крючка вместо пера грозовой птицы, я скормлю тебя этому крючку!" А он стоит и моргает, потому что действительно не видит разницы, а она рыдает, потому что он тупой, а он рыдает, потому что она рыдает, и в итоге оба рыдают, а перо лежит на полу!
Взрыв хохота. Сиэли смеялись так, что крылья расправились сами. Старая Ваили, которая сидела над ними и сушила травы, тоже смеялась. Хотя не слышала ни слова. Смех был заразителен. У сиэлей смех физически заразителен - их высокие голоса резонируют с голосовыми связками соседей, и через минуту хохочет уже вся платформа.
Повсюду торчали перья. Перья, вплетённые в волосы (которых у сиэлей не было - перья крепились зажимами к серебристому пуху на голове). Перья на одежде. Перья на лодыжках. Яркие, разноцветные. Редкость и цвет определяли статус. Перо лесной птицы бесстатусно. Перо крючка - уважение. Перо грозовой - ну, это, знаете... "я дрался с небом, я победил".
Тиири носил два пера от крючка и одно от горного ястреба. Это было неплохо. Но вот Ааэль, его друг, носил три пера от крючка и одно перо... непонятное. Он утверждал, что оно принадлежало грозовой птице. Да, безусловно, перо было темным, и с первого взгляда таким, как перо грозовой. Но света не преломляло, почти не искрило, и было маленьким - тридцать два сантиметра. А ещё - оно не пахло грозой. А если и пахло, то самую малость.
Ааэль клялся, что выдержал бой. Клялся, что заработал перо. Честно. Сиэли верили. Потом забывали. Потом Ааэль клялся снова.
Тиири перевернулся, ловко перепрыгнул на соседнюю перекладину и побежал по узкому мосту к центральной площадке - Платформе Голосов.
Платформа Голосов была сердцем Облачного Гнезда. Широкая круглая площадка, сплетённая из бамбука и укреплённая канатами из паутины ткачей, висела между тремя самыми высокими башнями. Здесь не было стен. Здесь не было крыши. Только небо - сверху, бездна - снизу и ветер - со всех сторон. Здесь каждый вечер пели Песню Заката. Сейчас, днём, платформа была не пуста (у сиэлей ничего не было пустым), но не была и переполнена. Десяток сиэлей сидели, стояли, висели на перекладинах - каждый занят своим собственным делом, которое при ближайшем рассмотрении оказывалось чужим.
Старый Сиири стоял на краю платформы и ругался с облаком. Буквально. Он смотрел на кучевое облако, плывущее над хребтом, и объяснял ему, почему оно неправильной формы.
- Ты вытянулось! Раньше ты было круглым! Я помню! Я видел тебя этим утром! Ты было красивым! А теперь?? Теперь ты - бесформенная каша! Имей совесть, облако!
Облако не реагировало.
Сиири не расстраивался. Сиири ругался с облаками каждый день. Это был его ритуал. Другие сиэли считали это милым. Виирхи считали бы это деменцией.
На другом краю платформы молодая пара вила гнездо. Это было интимное занятие - каждый сиэль строил своё гнездо сам (или с партнёром), вплетая в мягкую основу собственный пух, сухие листья и воспоминания. Последнее - не метафора: сиэли клали в гнездо мелкие предметы, связанные с МОМЕНТАМИ - камешек с того берега, где впервые поцеловались, перо, подаренное другом, засушенный цветок с первого полёта. Гнездо сиэля было маленьким, тёплым, и абсолютно личным. Пустить кого-то в своё гнездо - акт глубочайшего доверия. Пустить чужака - немыслимо. Сейчас молодой сиэль вплетал в край гнезда тонкую нить из паутины ткача. Его подруга сидела рядом и комментировала:
- Левее. Нет, правее. Нет, раньше было лучше. Переделай. Нет, не так! Ты мнёшь основу! Ты всегда мнёшь основу! Почему я полюбила того, кто мнёт основу?!
Молодой сиэль вздохнул. Вздох у сиэля - это не тяжёлый выдох, как у тэльвара. Это короткий, музыкальный звук, похожий на стон маленькой флейты.
- Аалини, - сказал он терпеливо, - я вовсе не мну основу. Я укрепляю* структуру.
- Ты мнёшь. Ты именно мнешь. Моя мать не мяла. Моя мать вила гнездо идеально.
- Твоя мать вила гнездо одна. Потому что твой отец улетел.
