Её лицо было ещё в тени. Он видел только контур. Только свечение. Только то, как свет обнимал её плечи, и руку на косяке, и наклон головы. И этого было достаточно.
Шая вошла.
Аккуратно закрыла дверь, придержав, чтобы не хлопнула.
Шая не торопилась.
Она рошла мимо стойки, мимо Хриирра, мимо его когтей, которые снова начали кликать.
Села за дальний столик. Спиной к стене, как всегда - так, чтобы видеть дверь и ее великана одновременно. Забросила ногу на ногу.
В полумраке лавки она казалась почти невесомой. Простое платье из тёмной ткани, перешитое дважды (лиирэй постоянно перешивали одежду). Серебристая кожа, с тем самым свечением, которое в сумерках становилось лунным. Длинные тёмные немного спутанные ветром волосы струились по линии плеч и ниспадали на грудь. Лицо почти симметричное. Почти. Левая бровь сидела чуть выше правой. Левый уголок рта чуть острее. Когда она улыбалась, одна половина лица улыбалась раньше другой, на долю секунды - но Хриирр видел
Хриир всегда видел. Большие карие глаза - тёмные, влажные, умные смотрели с тем выражением, от которого у рашшо начинал плавиться позвоночник.
- Ты кликал, - сказала Шая. Спокойно и беззаботно, - я слышала с переулка.
Хриирр молчал. Челюсти были сжаты, так, что даже клыки, верхние, длинные выступали наружу.
- Где ты была, - сказал он. Не спросил, а сказал. Вопрос предполагает, что ответ может быть разным. А Хриирр хотел только один ответ. Шая подняла свою бровь. Одну. Левую.
- Во дворце, - сказала она отстраненно. - Где, — повторил Хриирр. Тише. Опаснее.
- Во дворце бургомистра, Хриирр. Ты это здание знаешь. Большое такое здание. Каналы. Мерцающие стены. Много синих людей с перепонками.
- Зачем.
- Меня пригласили, - Шая вздохнула, - Меня пригласили бургомистр.
- Зачем он тебя пригласил.
Шая посмотрела на свои ногти. Пять пальцев на каждой руке. Длинные, тонкие, с серебристым отливом. Она рассматривала их внимательно, как будто лишь это её и заботило.
- Ну, - начала задумчиво девушка, - я полагаю, ради моего общества. Я ведь невероятно приятная собеседница. Ты знаешь.
Последнее слово девушка выдохнула.
Когти Хриирра вонзились в дерево стойки.
- Шая.
- Хриирр.
- Что. Ты. Делала. Во. Дворце.
- Пила чай, - ответила Шая.
И улыбнулась. Левая половина лица — на долю секунды раньше правой.
Хриирр знал эту улыбку. Видел её сотни раз. Она появлялась, когда Шая готовилась мучить. Не из жестокости - из какой-то глубокой, неутолимой потребности видеть, как он реагирует. Как кожа синеет от злости. Как когти впиваются в дерево. Клыки обнажаются.
Шая подначивала его, как он подначивают дикого зверя через прутья решетки. С одной только разницей - клетки не было. Но зверь был настоящий.
- Чай, - повторил Хриирр.
- Да, - ответила Шая, - представь себе, чай. Его подают в фарфоровых чашеках. С блюдцами. С ложечками. С салфетками, - она обвела взглядом лавку - грубые глиняные чайники, жестяные банки.
Хриирр медленно выдохнул через нос.
- Ты шесть часов пила чай из фарфоровых чашек. С бургомистром.
- Не только чай, - Шая сделала паузу, вновь изводя Хриира, - у него ещё пирожные. С кремом. Такие белые и воздушные. Тают во рту, - она вздохнула, почти обречённо, - ты бы не оценил, конечно. Ты рашшо. Вы любите мясо и только. Ну ещё чай. Но это скорей исключение.
- Шая.
- И ещё, - девушка наклонилась вперёд, положив подбородок на сплетённые пальцы, - знаешь, что самое интересное? Он показывал свой кабинет. Свой большой кабинет. Там потолок из цветного стекла. Свет падает сверху, и на полу - радуга. Представляешь? Радуга.
Хриирр не представлял радугу.
Хриирр представлял бургомистра. Высокого мерцающего кальвэ со своими перепончатыми пальцами и четырьмя рядами прозрачных зубов. Существо, которое чувствует чужой пульс на расстоянии. Которое читает ложь по электрическому полю нервной системы. Которое читало и Шаю. Его Шаю.
- И потом, - продолжила девушка, - в с ним пошли на крышу, и он показал мне сад. С водопадами. Вода стекает по камням, в бассейн, в бассейне плавают рыбки. Золотые. Они поют. Бургомистр сказал, что специально подбирает их по голосам. Хор рыбок, Хриирр, - Шая мечтательно посмотрела на потолок.
- У меня тоже есть рыба, - процедил рашшо. Уже не зная, что и сказать, - Сушёная. На полке.
- Это совсем другое, милый.
"Милый". На ахтарре. С лиирэйским акцентом, который делает это слово похожим на шёлковую удавку.
- И знаешь, что ещё? - Шая откинулась. Босые ноги мерно покачивались, - он подарил мне жемчужину.
Хриирр перестал дышать.
- Большую голубую жемчужину. Из озера Тааль. Он сказал - это знак уважения. К моему мнению. Ну и, - девушка понизила голос, - к моим глазам. Он сказал, у меня необычные глаза.
Хриирр встал.
Двести килограммов поднялись, и в маленькой лавке стало тесно, потому что злость занимает место.
- Он. Смотрел. На твои. Глаза.
Шая подняла на него взгляд. Снизу вверх. Пятьдесят килограммов - на двести. Серебристое свечение - на синеву. Искра в тёмных глазах - на ледяной огонь в голубых.
- Хриирр, - сказала она спокойно, - сядь.
- Он. Смотрел...
- Сядь, пожалуйста.
- Кальвэ. Смотрел. На мою...
- На твою - что, Хриирр? На твою женщину?
Пауза. Длинная. Такая, в которой ломаются вещи.
- Да, — прохрипел Хриирр. Тихо.
- Тогда сядь. Потому что твоя женщина просит. Тебя. Сесть.
Он стоял. Секунду. Две. Три. Потом медленно, тяжело, будто каменная плита, опустился обратно.
Табурет скрипнул, но выдержал.
Шая смотрела. Долго. Просто смотрела - тем взглядом, который появлялся, когда она прекращала дразнить и становилась просто собой.
- Хриирр, - сказала она тихо, - жемчужины не было.
Рашшо замер.
- Пирожных не было тоже. И сада на крыше. И рыбок. Рыбки не поют, Хриирр. Они вообще не разговаривают. Ты, конечно же, это знаешь. Бургомистр не пьет из фарфоровых чашек, он пьёт из такой же глины, что и ты. Только у него кальвэйского обжига, а у тебя тэльварского. Все.
Тишина.
- Ты все придумала, - сказал Хриирр. Не спросил - сказал.
- Всё, - кивнула Шая, - потому что ты сидел тут шесть часов и кликал когтями так, что слышно в порту. И мне было любопытно, сколько ты выдержишь, прежде чем пойдёшь убивать бургомистра. Ты бы пошёл?
- Да.
- За несуществующую жемчужину? Пауза.
- Да.
Шая откинулась и рассмеялась. Открыто, запрокинув голову так, что длинные волосы качнулись и серебристая кожа на шее вспыхнула в свете догорающей свечи. Смех был хриплый, тёплый, с лёгкой тягучестью - чайники на полках отозвались чуть слышным звоном.
Хриирр сидел с побелевшими от напряжения когтями. Смотрел на запрокинутую голову. На шею, где пульсировала жилка. На эту разную улыбку - левый уголок острее, правый мягче, которая была единственной асимметрией на Ахтарре, от которой ему хотелось не отвернуться, а смотреть. Бесконечно.
Его челюсти разжались. Клыки спрятались. Плечи расслабились
- Ты невозможна, - сказал он чуть слышно.
- Знаю, ответила девушка, - Завари мне чай. Тот самый, который ты пьешь. Горный.
Он заварил. Горный. Самый крепкий. Две чашки. Свою - ту самую, с тонкой белой царапиной от когтя. Её - вторую по размеру, без ручки. Шая никогда не пользовалась ручками. Она обхватывала чашку обеими ладонями, грея пальцы, и в этом жесте было что-то, от чего Хриирру каждый раз становилось тесно в груди. Как будто она держала не чай, а что-то хрупкое и невозвратимое. Как будто боялась, что он остынет.
Он поставил перед девушкой чай. Сел напротив. Шая обхватила чашку ладонями. Закрыла глаза. Вдохнула пар. Хриирр смотрел, как пар касается её лица, как серебристая кожа на мгновение покрывается мельчайшими капельками. Как она щурится от тепла - не от привычки, от удовольствия. Маленького, тихого, честного.
- Зачем тебя вызывал бургомистр, - спросил он без злости. Злость испарилась, ушла вместе с тем паром, который вдохнула Шая. Осталось что-то другое - тяжёлое, беззащитное.
Шая открыла глаза. Посмотрела на рашшо. Долго. Так смотрят, когда решают - говорить или нет.
- У кальвэ какие-то игры. В политике, - сказала она, - партия синих хочет сместить бургомистра. Через какие-то долговые механизмы и подкуп. Бургомистр поддерживал серых. Но синих становится больше. Еще есть белые. Так вот, чтобы противостоять синим, белые и серые нужно объединяться.
Хриирр слушал. Политика кальвэ его не интересовала. Политика вообще не интересовала рашшо - рашшо решают проблемы проще.
Но он слушал. Потому что это касалось Шаи.
- Бургомистру нужна поддержка не только кальвэ, но и всех остальных в этом городе - в первую очередь тэльваров, виирхов и лиирэй, - продолжала она, - мы здесь не граждане. Но мы - часть города. Мы лечим. Мы чиним. Так вот - бургомистр хочет знать, на чьей будем мы стороне, если начнётся.
- На чьей? - спросил рашшо. Хотя ему было плевать.
Шая отпила чай.
- Мне тоже плевать на их игры, Хриирр, - сказала она, как будто поняв его мысли, - на синих, на серых, на белых. На их Долг Прилива. Но мне не наплевать на наших в подвалах. На стариков, которые перебирают Серую Мяту и боятся завтрашнего утра. Если Синие возьмут власть - нас выкинут первыми, - она поставила чашку, - поэтому я была шесть часов. Не с жемчужинами. С документами. С цифрами. Объясняла бургомистру, сколько лиирэй работает в его городе, сколько лекарств мы производим, сколько органов... - она замолчала. - Сколько органов вы продаёте, — закончил Хриирр.
- Да. Сколько органов мы продаём. Чтобы выжить.
Тишина. Другая. Не пустая, не злая. Полная. Тяжёлая. Честная.
- Иди сюда, - сказал Хриирр. Не попросил. Сказал. По-рашшоски. Без вариантов.
Шая подняла на него глаза. Искра вернулась - маленькая, усталая.
- А если не пойду?
- Тогда я приду к тебе.
- Через стол?
- Через стол.
- Ты опрокинешь чай.
- Плевать на чай.
Она улыбнулась. Не той улыбкой, которой дразнила. Другой. Тихой. Той, которую Хриирр видел только когда они были одни. Когда она переставала быть остроумной, сильной, неуязвимой. Когда она становилась Шаей.
Девушка встала.
Обошла стол.
Босые ноги мягко ступали по холодному камню.
Остановилась перед рашшо.
Хриирр притянул. Не рывком - медленно, тяжело, как притягивают что-то, что боятся сломать. Она была лёгкой. Почти невесомой. Но весила больше, чем весь его мир.
Ноги - босые, с тёплыми подошвами - обхватили его бёдра. Руки легли на его плечи. Ярость, колючая ревность, гордость - всё это растаяло. Как первый снег на горячем камне.
Хриирр поднял глаза. В них больше не было хищника. Была только тихая, почти детская мольба.
- Не уходи так больше, - сказал он тихо.
- Дурак, - прошептала она.
- Знаю, - ответил он.
- Ревнивый дурак.
- Знаю.
- Я люблю тебя, ревнивый дурак.
Хриирр не ответил. Рашшо не отвечают на это вслух. Это произносят губами, без звука. Потому что святое нельзя говорить.
Губы его шевельнулись. Только движение. Только форма слов, которые не должны были звучать в воздухе.
Шая прочитала. Она всегда читала.
Её пальцы скользнули с его черепа вниз, по шее, по загривку, туда, где у рашшо когда-то росла грива, а теперь осталась щетина и стыд. Она гладила это место - то самое, к которому он не позволял прикасаться никому, потому что прикосновение к обритому загривку для рашшо - это прикосновение к открытой ране. Она касалась раны. И рана не болела.
Хриирр закрыл глаза. Его огромная рука поднялась и легла на её бедро - осторожно, так, как он держал чашку. Та же сила. Та же нежность, которая молчит.
В лавке стало совсем тихо. Слышно было только, как за стеной шумит город, к которому им обоим не было дела.
Шая задрожала - не от страха, а от того глубокого, вибрирующего резонанса, который начал исходить от рашшо. Хриирр мурлыкал. Тихо, мощно, заполняя пространство лавки звуком, который был честнее любых тэльварских клятв, честнее Долга Прилива. Это был звук дома, которого у них не было, и стаи, которую они создали сами - из позора, из этой странной, невозможной любви.
Они лежали на полу. На шкурах, которые Хриирр стелил за стойкой (рашшо не признавали кроватей). Шкуры были грубые, тёмные, пахли дымом и солью.
Темно в лавке не было. Холодный серебристый Аарн и тревожный багряный Титр бросали свой свет сквозь окно, расчерчивая пол и сплетенные тела на полосы света и тени.
Хриирр лежал на спине. Руки раскинуты. Когти втянуты полностью - впервые за день. Глаза закрыты. Плечи расслаблены. Грудь поднималась и опускалась. Медленно.
Тот, кто видел днем свирепого, обритого воина, чьи когти вечно выбивали ритм нетерпения, сейчас бы его не узнал. Хриирр не был похож на того рашшо, который шесть часов кликал когтями и готов был идти убивать бургомистра за несуществующую жемчужину. Не был похож на воина, который каждое утро сбривал свой позор. Он был похож на камень на дне глубокой реки, который лежит. Тяжёлый. Тёплый. Довольный.
Шая лежала рядом. Голова на плече ее рашшо. Пальцы лениво водили по бедой шерсти, по коже, которая остыла и из ярко-синей стала бледно-голубой.
Её привычный сарказм, её броня остроумия, которой она защищалась от мира, исчезли. Осталась Шая. Тихая. Мягкая.
- Тепло, - прошептала она
- Угу, - сказал он.
- Ты большой.
- Угу.
- Тёплый.
- Рашшо не тёплые.
- Ты тёплый.
Хриирр не стал спорить. Он просто лежал и чувствовал, как пальцы рисуют. Что - он не знал. Может, буквы. Может, узоры. Может быть, ничего. Просто касание.
За окном засыпал Лиирано. Последние голоса. Последние шаги. Где-то плеснула вода. Где-то скрипнул причал. - Хриирр.
- Ммм.
- От отца давно нет вестей.
- Как давно.
- Два месяца.
Два месяца. Для кальвэ - мелочь. Для тэльваров - трагедия. Для лиирэй - тревога, которую не показывают. Оох-Риив-Каррат-Мор-Дор-Гронн. Отец Шаи. Адаптант Каньона Лиирэй. Старый, кривой, с третьей ногой, которая уже плохо слушалась. Хриирр видел его один раз. Существо, уродливое даже по лиирэйским стандартам, с шестью ушами и двумя носами. Он посмотрел на Хриирра, понюхал его двумя носами одновременно, сказал: "Пахнет чаем. Неплохо". Всё. Больше они не разговаривали.
- Раньше присылал гонцов раз в месяц, - сказала Шая, - последний пришёл восемь недель назад. С тех пор тишина. Дороги стали хуже. Ваорраги на тропах. Может, гонец не дошёл.
- Может, - согласился Хриирр.
Шая помолчала. Её пальцы остановились. Замерли.
- Он старый, Хриирр. И Каньон...
Она не закончила.
Хриирр положил свою ладонь на её руку. Огромная ладонь - на тонких серебристых пальцах. Накрыл полностью.
- Он крепкий, - сказал он спокойно, - пахнет камнем. Такие не ломаются.
Они лежали молча. Минуту. Две. Пять.
В тишине.
Тишина была не пустой. Наполненной. Дыханием, теплом, присутствием, светом двух лун.
Шая слушала, как бьётся сердце ее великана. Медленно. Ровно. Как маятник, который нашёл свой ритм. Потом приподнялась на локте. Посмотрела в глаза. Внимательно.
В янтарной глубине зрачков рашшо металась какая-то тень. Да, он был расслаблен, но что-то ещё осталось.
Что-то, что он не сказал.
- Хриирр.
- Ммм.
- Ты молчишь.
- Я всегда молчу.
- Ты молчишь по-другому.
Шая положила ладонь на грудь.
- Кто-то сюда приходил, — сказала она. Не спросила. Сказала, - пока меня не было.
***
Шая вошла.
Аккуратно закрыла дверь, придержав, чтобы не хлопнула.
Шая не торопилась.
Она рошла мимо стойки, мимо Хриирра, мимо его когтей, которые снова начали кликать.
Села за дальний столик. Спиной к стене, как всегда - так, чтобы видеть дверь и ее великана одновременно. Забросила ногу на ногу.
В полумраке лавки она казалась почти невесомой. Простое платье из тёмной ткани, перешитое дважды (лиирэй постоянно перешивали одежду). Серебристая кожа, с тем самым свечением, которое в сумерках становилось лунным. Длинные тёмные немного спутанные ветром волосы струились по линии плеч и ниспадали на грудь. Лицо почти симметричное. Почти. Левая бровь сидела чуть выше правой. Левый уголок рта чуть острее. Когда она улыбалась, одна половина лица улыбалась раньше другой, на долю секунды - но Хриирр видел
Хриир всегда видел. Большие карие глаза - тёмные, влажные, умные смотрели с тем выражением, от которого у рашшо начинал плавиться позвоночник.
- Ты кликал, - сказала Шая. Спокойно и беззаботно, - я слышала с переулка.
Хриирр молчал. Челюсти были сжаты, так, что даже клыки, верхние, длинные выступали наружу.
- Где ты была, - сказал он. Не спросил, а сказал. Вопрос предполагает, что ответ может быть разным. А Хриирр хотел только один ответ. Шая подняла свою бровь. Одну. Левую.
- Во дворце, - сказала она отстраненно. - Где, — повторил Хриирр. Тише. Опаснее.
- Во дворце бургомистра, Хриирр. Ты это здание знаешь. Большое такое здание. Каналы. Мерцающие стены. Много синих людей с перепонками.
- Зачем.
- Меня пригласили, - Шая вздохнула, - Меня пригласили бургомистр.
- Зачем он тебя пригласил.
Шая посмотрела на свои ногти. Пять пальцев на каждой руке. Длинные, тонкие, с серебристым отливом. Она рассматривала их внимательно, как будто лишь это её и заботило.
- Ну, - начала задумчиво девушка, - я полагаю, ради моего общества. Я ведь невероятно приятная собеседница. Ты знаешь.
Последнее слово девушка выдохнула.
Когти Хриирра вонзились в дерево стойки.
- Шая.
- Хриирр.
- Что. Ты. Делала. Во. Дворце.
- Пила чай, - ответила Шая.
И улыбнулась. Левая половина лица — на долю секунды раньше правой.
Хриирр знал эту улыбку. Видел её сотни раз. Она появлялась, когда Шая готовилась мучить. Не из жестокости - из какой-то глубокой, неутолимой потребности видеть, как он реагирует. Как кожа синеет от злости. Как когти впиваются в дерево. Клыки обнажаются.
Шая подначивала его, как он подначивают дикого зверя через прутья решетки. С одной только разницей - клетки не было. Но зверь был настоящий.
- Чай, - повторил Хриирр.
- Да, - ответила Шая, - представь себе, чай. Его подают в фарфоровых чашеках. С блюдцами. С ложечками. С салфетками, - она обвела взглядом лавку - грубые глиняные чайники, жестяные банки.
Хриирр медленно выдохнул через нос.
- Ты шесть часов пила чай из фарфоровых чашек. С бургомистром.
- Не только чай, - Шая сделала паузу, вновь изводя Хриира, - у него ещё пирожные. С кремом. Такие белые и воздушные. Тают во рту, - она вздохнула, почти обречённо, - ты бы не оценил, конечно. Ты рашшо. Вы любите мясо и только. Ну ещё чай. Но это скорей исключение.
- Шая.
- И ещё, - девушка наклонилась вперёд, положив подбородок на сплетённые пальцы, - знаешь, что самое интересное? Он показывал свой кабинет. Свой большой кабинет. Там потолок из цветного стекла. Свет падает сверху, и на полу - радуга. Представляешь? Радуга.
Хриирр не представлял радугу.
Хриирр представлял бургомистра. Высокого мерцающего кальвэ со своими перепончатыми пальцами и четырьмя рядами прозрачных зубов. Существо, которое чувствует чужой пульс на расстоянии. Которое читает ложь по электрическому полю нервной системы. Которое читало и Шаю. Его Шаю.
- И потом, - продолжила девушка, - в с ним пошли на крышу, и он показал мне сад. С водопадами. Вода стекает по камням, в бассейн, в бассейне плавают рыбки. Золотые. Они поют. Бургомистр сказал, что специально подбирает их по голосам. Хор рыбок, Хриирр, - Шая мечтательно посмотрела на потолок.
- У меня тоже есть рыба, - процедил рашшо. Уже не зная, что и сказать, - Сушёная. На полке.
- Это совсем другое, милый.
"Милый". На ахтарре. С лиирэйским акцентом, который делает это слово похожим на шёлковую удавку.
- И знаешь, что ещё? - Шая откинулась. Босые ноги мерно покачивались, - он подарил мне жемчужину.
Хриирр перестал дышать.
- Большую голубую жемчужину. Из озера Тааль. Он сказал - это знак уважения. К моему мнению. Ну и, - девушка понизила голос, - к моим глазам. Он сказал, у меня необычные глаза.
Хриирр встал.
Двести килограммов поднялись, и в маленькой лавке стало тесно, потому что злость занимает место.
- Он. Смотрел. На твои. Глаза.
Шая подняла на него взгляд. Снизу вверх. Пятьдесят килограммов - на двести. Серебристое свечение - на синеву. Искра в тёмных глазах - на ледяной огонь в голубых.
- Хриирр, - сказала она спокойно, - сядь.
- Он. Смотрел...
- Сядь, пожалуйста.
- Кальвэ. Смотрел. На мою...
- На твою - что, Хриирр? На твою женщину?
Пауза. Длинная. Такая, в которой ломаются вещи.
- Да, — прохрипел Хриирр. Тихо.
- Тогда сядь. Потому что твоя женщина просит. Тебя. Сесть.
Он стоял. Секунду. Две. Три. Потом медленно, тяжело, будто каменная плита, опустился обратно.
Табурет скрипнул, но выдержал.
Шая смотрела. Долго. Просто смотрела - тем взглядом, который появлялся, когда она прекращала дразнить и становилась просто собой.
- Хриирр, - сказала она тихо, - жемчужины не было.
Рашшо замер.
- Пирожных не было тоже. И сада на крыше. И рыбок. Рыбки не поют, Хриирр. Они вообще не разговаривают. Ты, конечно же, это знаешь. Бургомистр не пьет из фарфоровых чашек, он пьёт из такой же глины, что и ты. Только у него кальвэйского обжига, а у тебя тэльварского. Все.
Тишина.
- Ты все придумала, - сказал Хриирр. Не спросил - сказал.
- Всё, - кивнула Шая, - потому что ты сидел тут шесть часов и кликал когтями так, что слышно в порту. И мне было любопытно, сколько ты выдержишь, прежде чем пойдёшь убивать бургомистра. Ты бы пошёл?
- Да.
- За несуществующую жемчужину? Пауза.
- Да.
Шая откинулась и рассмеялась. Открыто, запрокинув голову так, что длинные волосы качнулись и серебристая кожа на шее вспыхнула в свете догорающей свечи. Смех был хриплый, тёплый, с лёгкой тягучестью - чайники на полках отозвались чуть слышным звоном.
Хриирр сидел с побелевшими от напряжения когтями. Смотрел на запрокинутую голову. На шею, где пульсировала жилка. На эту разную улыбку - левый уголок острее, правый мягче, которая была единственной асимметрией на Ахтарре, от которой ему хотелось не отвернуться, а смотреть. Бесконечно.
Его челюсти разжались. Клыки спрятались. Плечи расслабились
- Ты невозможна, - сказал он чуть слышно.
- Знаю, ответила девушка, - Завари мне чай. Тот самый, который ты пьешь. Горный.
Он заварил. Горный. Самый крепкий. Две чашки. Свою - ту самую, с тонкой белой царапиной от когтя. Её - вторую по размеру, без ручки. Шая никогда не пользовалась ручками. Она обхватывала чашку обеими ладонями, грея пальцы, и в этом жесте было что-то, от чего Хриирру каждый раз становилось тесно в груди. Как будто она держала не чай, а что-то хрупкое и невозвратимое. Как будто боялась, что он остынет.
Он поставил перед девушкой чай. Сел напротив. Шая обхватила чашку ладонями. Закрыла глаза. Вдохнула пар. Хриирр смотрел, как пар касается её лица, как серебристая кожа на мгновение покрывается мельчайшими капельками. Как она щурится от тепла - не от привычки, от удовольствия. Маленького, тихого, честного.
- Зачем тебя вызывал бургомистр, - спросил он без злости. Злость испарилась, ушла вместе с тем паром, который вдохнула Шая. Осталось что-то другое - тяжёлое, беззащитное.
Шая открыла глаза. Посмотрела на рашшо. Долго. Так смотрят, когда решают - говорить или нет.
- У кальвэ какие-то игры. В политике, - сказала она, - партия синих хочет сместить бургомистра. Через какие-то долговые механизмы и подкуп. Бургомистр поддерживал серых. Но синих становится больше. Еще есть белые. Так вот, чтобы противостоять синим, белые и серые нужно объединяться.
Хриирр слушал. Политика кальвэ его не интересовала. Политика вообще не интересовала рашшо - рашшо решают проблемы проще.
Но он слушал. Потому что это касалось Шаи.
- Бургомистру нужна поддержка не только кальвэ, но и всех остальных в этом городе - в первую очередь тэльваров, виирхов и лиирэй, - продолжала она, - мы здесь не граждане. Но мы - часть города. Мы лечим. Мы чиним. Так вот - бургомистр хочет знать, на чьей будем мы стороне, если начнётся.
- На чьей? - спросил рашшо. Хотя ему было плевать.
Шая отпила чай.
- Мне тоже плевать на их игры, Хриирр, - сказала она, как будто поняв его мысли, - на синих, на серых, на белых. На их Долг Прилива. Но мне не наплевать на наших в подвалах. На стариков, которые перебирают Серую Мяту и боятся завтрашнего утра. Если Синие возьмут власть - нас выкинут первыми, - она поставила чашку, - поэтому я была шесть часов. Не с жемчужинами. С документами. С цифрами. Объясняла бургомистру, сколько лиирэй работает в его городе, сколько лекарств мы производим, сколько органов... - она замолчала. - Сколько органов вы продаёте, — закончил Хриирр.
- Да. Сколько органов мы продаём. Чтобы выжить.
Тишина. Другая. Не пустая, не злая. Полная. Тяжёлая. Честная.
- Иди сюда, - сказал Хриирр. Не попросил. Сказал. По-рашшоски. Без вариантов.
Шая подняла на него глаза. Искра вернулась - маленькая, усталая.
- А если не пойду?
- Тогда я приду к тебе.
- Через стол?
- Через стол.
- Ты опрокинешь чай.
- Плевать на чай.
Она улыбнулась. Не той улыбкой, которой дразнила. Другой. Тихой. Той, которую Хриирр видел только когда они были одни. Когда она переставала быть остроумной, сильной, неуязвимой. Когда она становилась Шаей.
Девушка встала.
Обошла стол.
Босые ноги мягко ступали по холодному камню.
Остановилась перед рашшо.
Хриирр притянул. Не рывком - медленно, тяжело, как притягивают что-то, что боятся сломать. Она была лёгкой. Почти невесомой. Но весила больше, чем весь его мир.
Ноги - босые, с тёплыми подошвами - обхватили его бёдра. Руки легли на его плечи. Ярость, колючая ревность, гордость - всё это растаяло. Как первый снег на горячем камне.
Хриирр поднял глаза. В них больше не было хищника. Была только тихая, почти детская мольба.
- Не уходи так больше, - сказал он тихо.
- Дурак, - прошептала она.
- Знаю, - ответил он.
- Ревнивый дурак.
- Знаю.
- Я люблю тебя, ревнивый дурак.
Хриирр не ответил. Рашшо не отвечают на это вслух. Это произносят губами, без звука. Потому что святое нельзя говорить.
Губы его шевельнулись. Только движение. Только форма слов, которые не должны были звучать в воздухе.
Шая прочитала. Она всегда читала.
Её пальцы скользнули с его черепа вниз, по шее, по загривку, туда, где у рашшо когда-то росла грива, а теперь осталась щетина и стыд. Она гладила это место - то самое, к которому он не позволял прикасаться никому, потому что прикосновение к обритому загривку для рашшо - это прикосновение к открытой ране. Она касалась раны. И рана не болела.
Хриирр закрыл глаза. Его огромная рука поднялась и легла на её бедро - осторожно, так, как он держал чашку. Та же сила. Та же нежность, которая молчит.
В лавке стало совсем тихо. Слышно было только, как за стеной шумит город, к которому им обоим не было дела.
Шая задрожала - не от страха, а от того глубокого, вибрирующего резонанса, который начал исходить от рашшо. Хриирр мурлыкал. Тихо, мощно, заполняя пространство лавки звуком, который был честнее любых тэльварских клятв, честнее Долга Прилива. Это был звук дома, которого у них не было, и стаи, которую они создали сами - из позора, из этой странной, невозможной любви.
***
Они лежали на полу. На шкурах, которые Хриирр стелил за стойкой (рашшо не признавали кроватей). Шкуры были грубые, тёмные, пахли дымом и солью.
Темно в лавке не было. Холодный серебристый Аарн и тревожный багряный Титр бросали свой свет сквозь окно, расчерчивая пол и сплетенные тела на полосы света и тени.
Хриирр лежал на спине. Руки раскинуты. Когти втянуты полностью - впервые за день. Глаза закрыты. Плечи расслаблены. Грудь поднималась и опускалась. Медленно.
Тот, кто видел днем свирепого, обритого воина, чьи когти вечно выбивали ритм нетерпения, сейчас бы его не узнал. Хриирр не был похож на того рашшо, который шесть часов кликал когтями и готов был идти убивать бургомистра за несуществующую жемчужину. Не был похож на воина, который каждое утро сбривал свой позор. Он был похож на камень на дне глубокой реки, который лежит. Тяжёлый. Тёплый. Довольный.
Шая лежала рядом. Голова на плече ее рашшо. Пальцы лениво водили по бедой шерсти, по коже, которая остыла и из ярко-синей стала бледно-голубой.
Её привычный сарказм, её броня остроумия, которой она защищалась от мира, исчезли. Осталась Шая. Тихая. Мягкая.
- Тепло, - прошептала она
- Угу, - сказал он.
- Ты большой.
- Угу.
- Тёплый.
- Рашшо не тёплые.
- Ты тёплый.
Хриирр не стал спорить. Он просто лежал и чувствовал, как пальцы рисуют. Что - он не знал. Может, буквы. Может, узоры. Может быть, ничего. Просто касание.
За окном засыпал Лиирано. Последние голоса. Последние шаги. Где-то плеснула вода. Где-то скрипнул причал. - Хриирр.
- Ммм.
- От отца давно нет вестей.
- Как давно.
- Два месяца.
Два месяца. Для кальвэ - мелочь. Для тэльваров - трагедия. Для лиирэй - тревога, которую не показывают. Оох-Риив-Каррат-Мор-Дор-Гронн. Отец Шаи. Адаптант Каньона Лиирэй. Старый, кривой, с третьей ногой, которая уже плохо слушалась. Хриирр видел его один раз. Существо, уродливое даже по лиирэйским стандартам, с шестью ушами и двумя носами. Он посмотрел на Хриирра, понюхал его двумя носами одновременно, сказал: "Пахнет чаем. Неплохо". Всё. Больше они не разговаривали.
- Раньше присылал гонцов раз в месяц, - сказала Шая, - последний пришёл восемь недель назад. С тех пор тишина. Дороги стали хуже. Ваорраги на тропах. Может, гонец не дошёл.
- Может, - согласился Хриирр.
Шая помолчала. Её пальцы остановились. Замерли.
- Он старый, Хриирр. И Каньон...
Она не закончила.
Хриирр положил свою ладонь на её руку. Огромная ладонь - на тонких серебристых пальцах. Накрыл полностью.
- Он крепкий, - сказал он спокойно, - пахнет камнем. Такие не ломаются.
Они лежали молча. Минуту. Две. Пять.
В тишине.
Тишина была не пустой. Наполненной. Дыханием, теплом, присутствием, светом двух лун.
Шая слушала, как бьётся сердце ее великана. Медленно. Ровно. Как маятник, который нашёл свой ритм. Потом приподнялась на локте. Посмотрела в глаза. Внимательно.
В янтарной глубине зрачков рашшо металась какая-то тень. Да, он был расслаблен, но что-то ещё осталось.
Что-то, что он не сказал.
- Хриирр.
- Ммм.
- Ты молчишь.
- Я всегда молчу.
- Ты молчишь по-другому.
Шая положила ладонь на грудь.
- Кто-то сюда приходил, — сказала она. Не спросила. Сказала, - пока меня не было.
