- Они не живые!
- Конечно.
Лигано сказал "конечно" так, что Канна не поняла - согласился он или нет. Но переспрашивать не стала. Она уже начинала подозревать, что на Ахтарре "конечно" - это не ответ, а способ закончить разговор, не обидев собеседника. Они шли дальше. Холмы становились ниже. Между ними открывались длинные, плавные ложбины, поросшие тем же упрямством, которое здесь называлось травой. Изредка попадались деревья - невысокие, раскидистые, с корой такого тёмного цвета, что казалось, будто они обуглились. Но не сгорели.
- Жильное дерево, - объяснил Ваэль, - кора впитывает солнце. Внутри - горячая. Зимой к деревьям прижимаются животные, чтобы согреться.
Канна подошла к ближайшему дереву и положила ладонь на ствол. Тёплый. По-настоящему тёплый. Как батарея в Уголке, когда повариха Ми включала отопление на полную. Как Бублик.
- Как Бублик, - сказала она тихо.
- Что? - не расслышал Ваэль.
- Ничего. Просто дерево тёплое.
Девушка постояла ещё минуту, прижавшись ладонью к коре.
Руины Четвёртой Столицы показались из-за не сразу. Сначала фрагменты - кусок стены, торчащий из травы, как забытое обещание. Потом арка, целая, ровная, через которую проходила давно заросшая дорога.
Потом - площадь.
Канна остановилась. Это были не руины. Руины - это когда стены рухнули, крыши провалились, а время превратило камень в щебёнку. Канна видела руины в книжках, на фотографиях. Она знала, как выглядит мёртвый город.
Четвёртая Столица не была мёртвой. Она была спящей.
Стены стояли. Крыши (местами) тоже. Мостовые целые - тёмный, отполированный тысячами подошв камень, между плитами которого пробивалась та же трава, но робко, осторожно, будто извиняясь за вторжение. Арки, колонны, лестницы, площадки, фонтаны без воды (но с чашами, в которых скопился дождь), балконы, на которых никто не стоял... Город выглядел так, словно его жители вышли прогуляться и ещё не вернулись. - Великая Дрёма, - сказал Ваэль, останавливаясь на краю площади, - Столица Кааргхо Четвёртого. Императора, который правил шестьдесят лет и не сделал ничего.
- Ничего?
- Ничего. Не начал ни одной войны. Не казнил ни одного бунтовщика. Не построил ни одного памятника. Не произнёс ни одной великой речи. Он просто... правил. Шестьдесят лет.
- А что делали люди?
- Жили. Работали. Скучали. Рашшо чуть не вымерли от тоски - им нужен был враг, а врага не было. Тэльвары не знали, о чем писать пьесы. Виирхи не продавали свои смертоносные механизмы. Одни только грэхо были довольны - для них шестьдесят лет покоя это примерно "хороший вторник".
Канна вышла на площадь.
Шаги отдавались от стен, пустой город усиливал звуки, так, будто тожепо ним скучал.
- А потом?
- Потом он умер. Во сне. И все тринадцать народов вспоминают его правление как "самое невыносимое, самое бестолковое время жизни".
- Кроме грэхо.
- Ах да. Кроме грэхо, - Ваэль улыбнулся.
Канна провела рукой по стене. Камень был гладким, тёплым - солнце грело породу, и стены казались живыми.
- Мне здесь нравится, - сказала она.
- Потому что здесь тихо, - кивнул Ваэль. — Нет. Потому что здесь честно. Стены не притворяются красивыми. Они просто стоят.
Ваэль посмотрел на неё. Долго. С тем выражением, которое Канна уже начала узнавать. "Ты сказала что-то важное, - говорил его взгляд, - и я удивлён, что ты понимаешь".
Они прошли через площадь к зданию, которое когда-то, судя по размерам, было важным - может быть, залом собраний, может, дворцом. Крыша сохранилась наполовину - одна сторона зала была открыта небу, другая укрыта потемневшими от времени каменными плитами.
- Здесь можно жить? - спросила Канна.
- Здесь можно быть, - поправил Ваэль, - жить - это немного другое.
- А в чём разница?
- Жить - это когда ты где-то, и у тебя там дело. Быть - это когда ты где-то, и тебе достаточно просто дышать.
Канна подумала. Потом кивнула.
- Мне пока достаточно дышать.
Ваэль не ответил. Но в том, как он положил свою дорожную сумку на каменную плиту и начал доставать припасы, было что-то похожее на согласие.
В дальнем углу зала они нашли пол. Не просто каменный пол - исписанный пол. Вся поверхность была покрыта следами. Сотнями, тысячами следов разного размера, формы, глубины. Некоторые были вырезаны в камне, некоторые вдавлены, некоторые - нарисованы чем-то, что давно выцвело, но оставило призрачные тени.
Канна присела на корточки.
- Детская площадка, - ответил Ваэль на немой вопрос девушки.
Он стоял над ней и смотрел на следы с выражением, которое Канна не сразу смогла прочитать. Не грусть, и даже не ностальгия. Нежность. Та самая нкжность, которую он обычно прятал за бархатом голоса.
- Вот эти, - Ваэль присел рядом с девушкой и показал на огромные, квадратные вмятины, каждая размером с большую тарелку - грэхо. Дети грэхо уминали камень просто тем, что топали.
- Дети уминали камень?
- Грэхоские дети считаются подростками до сорока лет. То, что ты видишь - след от игр пятилетних.
Канна моргнула. Посмотрела на вмятины. Потом на Ваэля.
- Пятилетние, которые уминают камень? - Да.
- Ногами.
- Да. А вот эти, - Ваэль показал на тонкие, лёгкие царапинки, почти невидимые, с тремя точками коготков, - сиэли. Они не ходили - они прыгали. С места на место. Как воробьи. Касались земли на долю секунды. Обычные дети, которых кто-то уменьшил, дал крылья и научил смеяться быстрее, чем думать. А эти, - Учитель провел по царапинам более крупным, но тоже, видимо, детским, - рашшоские.
- А эти? - Канна показала на продолговатые следы чьих-то ладоней и пальцев. Не вдавленные и не нацарапанные - вплавленные в камень. С тонким перламутровым отливом.
- Кальвэ. Их кожа выделяет вещество, которое при долгом контакте с камнем оставляет... вот это. Они здесь сидели. Может быть, что-то считали. Кальвэйские дети начинают считать раньше, чем начинают ходить.
- Считать что?
- Всё. Камни. Облака. Количество раз, которое мама моргнула. Для них мир — это числа. Мир без чисел - это как для тебя мир без...
- Без Бублика, - тихо сказала Канна. Ваэль не стал спрашивать, кто такой Бублик. Просто кивнул.
- А вот это, - он показал в угол пола, где виднелись едва заметные, мелкие точки, - тиккаи.
Канна наклонилась.
- Я ничего не вижу.
- Именно. Их следы невозможно увидеть без линзы. Но они есть. Они всегда есть. В каждой стене, в каждой трещине, в каждом углу. Если ты не видишь тиккаи - это не значит, что их нет. Это значит, что они хорошо прячутся.
- Прячутся от кого?
- Ото всех. И для всех. Одновременно.
Канна медленно обвела взглядом всю детскую. Десятки видов следов. Квадратные, когтистые, перепончатые, крохотные, огромные. Некоторые перекрывали друг друга - как будто те, кто их оставил, не обращали внимания на разницу между собой.
- Они играли вместе, - сказала она.
- Да.
- Дети.
- Дети. Грэхоские дети, которые уминают камень. Сиэльские, которые весят как птицы. Кальвэйские, которые считают мамины моргания. Рашшоские, обычно серьезные и сосредоточенные. Все эти дети играли вместе. На этом полу.
Канна смотрела. Долго. Так долго, что Ваэль уже хотел продолжить обход, но остановился - потому что увидел её лицо. Канна не плакала. Канна слушала. Её эмпатия, которая в Уголке была болезнью, здесь, на этом полу, делала что-то другое. Девушка чувствовала отсутствие этих детей. Тысячелетнюю пустоту. Молчание площадки, на которой долго никто не играл.
- Почему они больше здесь не играют? - спросила она. Хрипло.
- Потому что взрослые всегда портят то, что для детей очень естественно. Тишина. Долгая. Настоящая.
Потом из-за колонны послышался звук. Тихий. Как шелест.
Канна и Ваэль обернулись.
Лигано стоял у стены и смотрел вниз. На следы. На царапины, вмятины, перламутровые пятна. Рука лежала на каменной стене. Ладонь прижата. Как будто он хотел почувствовать то же, что чувствовала Канна. Или - как будто пытался удержать что-то, что ускользало.
Лигано заметил, что на него смотрят, и убрал свою руку.
- Хороший пол, - сказал он спокойно. Ровно. Нейтрально.
Канна чуть улыбнулась. Самыми краешками. Потому что "хороший пол" - это было то самое, что мог Лигано сказать о месте, где когда-то играли дети тринадцати рас.
И Канна тогда подумала - может быть, на Ахтарре не всё так страшно. Если есть этот пол - значит, есть и память о том, что можно иначе.
Даже если эта память - всего лишь царапины на камне.
- Конечно.
Лигано сказал "конечно" так, что Канна не поняла - согласился он или нет. Но переспрашивать не стала. Она уже начинала подозревать, что на Ахтарре "конечно" - это не ответ, а способ закончить разговор, не обидев собеседника. Они шли дальше. Холмы становились ниже. Между ними открывались длинные, плавные ложбины, поросшие тем же упрямством, которое здесь называлось травой. Изредка попадались деревья - невысокие, раскидистые, с корой такого тёмного цвета, что казалось, будто они обуглились. Но не сгорели.
- Жильное дерево, - объяснил Ваэль, - кора впитывает солнце. Внутри - горячая. Зимой к деревьям прижимаются животные, чтобы согреться.
Канна подошла к ближайшему дереву и положила ладонь на ствол. Тёплый. По-настоящему тёплый. Как батарея в Уголке, когда повариха Ми включала отопление на полную. Как Бублик.
- Как Бублик, - сказала она тихо.
- Что? - не расслышал Ваэль.
- Ничего. Просто дерево тёплое.
Девушка постояла ещё минуту, прижавшись ладонью к коре.
Руины Четвёртой Столицы показались из-за не сразу. Сначала фрагменты - кусок стены, торчащий из травы, как забытое обещание. Потом арка, целая, ровная, через которую проходила давно заросшая дорога.
Потом - площадь.
Канна остановилась. Это были не руины. Руины - это когда стены рухнули, крыши провалились, а время превратило камень в щебёнку. Канна видела руины в книжках, на фотографиях. Она знала, как выглядит мёртвый город.
Четвёртая Столица не была мёртвой. Она была спящей.
Стены стояли. Крыши (местами) тоже. Мостовые целые - тёмный, отполированный тысячами подошв камень, между плитами которого пробивалась та же трава, но робко, осторожно, будто извиняясь за вторжение. Арки, колонны, лестницы, площадки, фонтаны без воды (но с чашами, в которых скопился дождь), балконы, на которых никто не стоял... Город выглядел так, словно его жители вышли прогуляться и ещё не вернулись. - Великая Дрёма, - сказал Ваэль, останавливаясь на краю площади, - Столица Кааргхо Четвёртого. Императора, который правил шестьдесят лет и не сделал ничего.
- Ничего?
- Ничего. Не начал ни одной войны. Не казнил ни одного бунтовщика. Не построил ни одного памятника. Не произнёс ни одной великой речи. Он просто... правил. Шестьдесят лет.
- А что делали люди?
- Жили. Работали. Скучали. Рашшо чуть не вымерли от тоски - им нужен был враг, а врага не было. Тэльвары не знали, о чем писать пьесы. Виирхи не продавали свои смертоносные механизмы. Одни только грэхо были довольны - для них шестьдесят лет покоя это примерно "хороший вторник".
Канна вышла на площадь.
Шаги отдавались от стен, пустой город усиливал звуки, так, будто тожепо ним скучал.
- А потом?
- Потом он умер. Во сне. И все тринадцать народов вспоминают его правление как "самое невыносимое, самое бестолковое время жизни".
- Кроме грэхо.
- Ах да. Кроме грэхо, - Ваэль улыбнулся.
Канна провела рукой по стене. Камень был гладким, тёплым - солнце грело породу, и стены казались живыми.
- Мне здесь нравится, - сказала она.
- Потому что здесь тихо, - кивнул Ваэль. — Нет. Потому что здесь честно. Стены не притворяются красивыми. Они просто стоят.
Ваэль посмотрел на неё. Долго. С тем выражением, которое Канна уже начала узнавать. "Ты сказала что-то важное, - говорил его взгляд, - и я удивлён, что ты понимаешь".
Они прошли через площадь к зданию, которое когда-то, судя по размерам, было важным - может быть, залом собраний, может, дворцом. Крыша сохранилась наполовину - одна сторона зала была открыта небу, другая укрыта потемневшими от времени каменными плитами.
- Здесь можно жить? - спросила Канна.
- Здесь можно быть, - поправил Ваэль, - жить - это немного другое.
- А в чём разница?
- Жить - это когда ты где-то, и у тебя там дело. Быть - это когда ты где-то, и тебе достаточно просто дышать.
Канна подумала. Потом кивнула.
- Мне пока достаточно дышать.
Ваэль не ответил. Но в том, как он положил свою дорожную сумку на каменную плиту и начал доставать припасы, было что-то похожее на согласие.
В дальнем углу зала они нашли пол. Не просто каменный пол - исписанный пол. Вся поверхность была покрыта следами. Сотнями, тысячами следов разного размера, формы, глубины. Некоторые были вырезаны в камне, некоторые вдавлены, некоторые - нарисованы чем-то, что давно выцвело, но оставило призрачные тени.
Канна присела на корточки.
- Детская площадка, - ответил Ваэль на немой вопрос девушки.
Он стоял над ней и смотрел на следы с выражением, которое Канна не сразу смогла прочитать. Не грусть, и даже не ностальгия. Нежность. Та самая нкжность, которую он обычно прятал за бархатом голоса.
- Вот эти, - Ваэль присел рядом с девушкой и показал на огромные, квадратные вмятины, каждая размером с большую тарелку - грэхо. Дети грэхо уминали камень просто тем, что топали.
- Дети уминали камень?
- Грэхоские дети считаются подростками до сорока лет. То, что ты видишь - след от игр пятилетних.
Канна моргнула. Посмотрела на вмятины. Потом на Ваэля.
- Пятилетние, которые уминают камень? - Да.
- Ногами.
- Да. А вот эти, - Ваэль показал на тонкие, лёгкие царапинки, почти невидимые, с тремя точками коготков, - сиэли. Они не ходили - они прыгали. С места на место. Как воробьи. Касались земли на долю секунды. Обычные дети, которых кто-то уменьшил, дал крылья и научил смеяться быстрее, чем думать. А эти, - Учитель провел по царапинам более крупным, но тоже, видимо, детским, - рашшоские.
- А эти? - Канна показала на продолговатые следы чьих-то ладоней и пальцев. Не вдавленные и не нацарапанные - вплавленные в камень. С тонким перламутровым отливом.
- Кальвэ. Их кожа выделяет вещество, которое при долгом контакте с камнем оставляет... вот это. Они здесь сидели. Может быть, что-то считали. Кальвэйские дети начинают считать раньше, чем начинают ходить.
- Считать что?
- Всё. Камни. Облака. Количество раз, которое мама моргнула. Для них мир — это числа. Мир без чисел - это как для тебя мир без...
- Без Бублика, - тихо сказала Канна. Ваэль не стал спрашивать, кто такой Бублик. Просто кивнул.
- А вот это, - он показал в угол пола, где виднелись едва заметные, мелкие точки, - тиккаи.
Канна наклонилась.
- Я ничего не вижу.
- Именно. Их следы невозможно увидеть без линзы. Но они есть. Они всегда есть. В каждой стене, в каждой трещине, в каждом углу. Если ты не видишь тиккаи - это не значит, что их нет. Это значит, что они хорошо прячутся.
- Прячутся от кого?
- Ото всех. И для всех. Одновременно.
Канна медленно обвела взглядом всю детскую. Десятки видов следов. Квадратные, когтистые, перепончатые, крохотные, огромные. Некоторые перекрывали друг друга - как будто те, кто их оставил, не обращали внимания на разницу между собой.
- Они играли вместе, - сказала она.
- Да.
- Дети.
- Дети. Грэхоские дети, которые уминают камень. Сиэльские, которые весят как птицы. Кальвэйские, которые считают мамины моргания. Рашшоские, обычно серьезные и сосредоточенные. Все эти дети играли вместе. На этом полу.
Канна смотрела. Долго. Так долго, что Ваэль уже хотел продолжить обход, но остановился - потому что увидел её лицо. Канна не плакала. Канна слушала. Её эмпатия, которая в Уголке была болезнью, здесь, на этом полу, делала что-то другое. Девушка чувствовала отсутствие этих детей. Тысячелетнюю пустоту. Молчание площадки, на которой долго никто не играл.
- Почему они больше здесь не играют? - спросила она. Хрипло.
- Потому что взрослые всегда портят то, что для детей очень естественно. Тишина. Долгая. Настоящая.
Потом из-за колонны послышался звук. Тихий. Как шелест.
Канна и Ваэль обернулись.
Лигано стоял у стены и смотрел вниз. На следы. На царапины, вмятины, перламутровые пятна. Рука лежала на каменной стене. Ладонь прижата. Как будто он хотел почувствовать то же, что чувствовала Канна. Или - как будто пытался удержать что-то, что ускользало.
Лигано заметил, что на него смотрят, и убрал свою руку.
- Хороший пол, - сказал он спокойно. Ровно. Нейтрально.
Канна чуть улыбнулась. Самыми краешками. Потому что "хороший пол" - это было то самое, что мог Лигано сказать о месте, где когда-то играли дети тринадцати рас.
И Канна тогда подумала - может быть, на Ахтарре не всё так страшно. Если есть этот пол - значит, есть и память о том, что можно иначе.
Даже если эта память - всего лишь царапины на камне.
