Я снова взглянула на княгиню. Солгать я не могла - присутствие императорского поверенного и артефакт записи явно препятствовали этому, но видеть муку на её лице я тоже не могла. Отвернулась, опустила глаза на свои пальцы, что уже занемели в скрюченном положении. Отец тихонечко пожал моё запястье в знак поддержки.
И я кивнула.
- Да, правда.
И мысленно попросила прощенья у Ольги Леоновны.
- Расскажи, как и когда это было, в чём была причина.
Я перевела дыхание и, ни на кого не глядя, ответила:
- Первый раз - в доме у князя Делегардова...
- То есть это было не однажды? - строгий тон его сиятельства пробирал колючками по спине и требовал ответа.
Я кивнула, ни на кого не глядя.
- Да. Первый раз - когда я, готовясь к императорскому балу, бывала у вас, ваша сиятельство несколько раз. Это было угрозой в прямом смысле, даже ультиматум. А второй раз... - у Ольги Леоновны взлетели вверх брови, и я это заметила, как не отводила глаза. Да, похоже, её сиятельство не знала, что птенчик, выросший под её крылом, вовсе не птенчик, а крокодильчик. - Второй раз это была именно угроза расправы, даже с небольшой демонстрацией магических возможностей. Это было в коридоре у портальной залы в самой Академии, я как раз спешила туда, чтобы перейти во дворец императора. Причина же...
Я покусала губу, помялась, уставилась в потолок, но всё же выдавила:
- Причина заключалась... в студенте Зуртамском. Марая считала его своей собственностью, заявляя, что он принадлежит ей, и требовала, чтобы я на него не зарилась.
Черты Ольги Леоновны исказились, а князь нахмурился, будто не мог понять, о чём я говорю.
- Но почему она тогда бросила заклятье в студента Зуртамского?
Я со вздохом ответила:
- Так не в Зуртамского она его бросала, а в меня. А Зуртамский просто переместился быстро и... прикрыл... меня, - договорила я совсем уж тихо.
- Подтверждаю, - кивнул пострадавший. - Заклятье летело Лиззи в лицо. И если бы попало, то она скончалась на месте, а мне, получается, досталось в грудную клетку, и я выжил.
Лиззи Арчинская
Я глянула на старосту.
- Да нет, Зуртамский, - про дубинушку стоеросового я, конечно, проглотила, но дальше не сдержала ехидства. - Ты выжил потому, что у меня был защитный амулет, и он частично поглотил заклинанье. А вот если бы его не было, то...
И я прикусила губу - Ольга Леоновна почему-то казалась мне сейчас самой пострадавшей, и говорить, что её дочь легко могла стать убийцей, я не стала.
- Откуда такая уверенность? - вдруг подал голос императорский поверненный, и поднимая на него взгляд, я увидела глаза Ольги Леоновны. Это были глаза не просто загнанной лани, это были глаза лани подстреленной, смертельно раненной.
Я горько улыбнулась, мысленно умоляя её сиятельство меня простить. Но вопрос поверенного требовал ответа, и я достала из волос покорёженную, оплавленную серебряную шпильку и протянула её господину, облечённому властью.
- Здесь, где сейчас оплавленная оправа, был один крупный и шесть мелких камней. Они были отшлифованы на поглощение деструктивных магических явлений. Теперь их нет, видите? Они выгорели. Полностью. А это были очень, очень-очень дорогие камни. И заклятье они с Зуртамским разделили. Так что смерть была неизбежна.
Потрясённая тишина была мне ответом.
И я глянула на Марайю. Она уже вышла из своего оцепенения, и взгляд её горел ненавистью, такой бешеной, такой лютой, что я не выдержала и закрыла глаза. Лишь бы только отгородиться, не видеть этого, спрятаться как можно дальше. Марая задвигалась, забилась на своём стуле то ли пытаясь вырваться, то ли просто встать.
- Давайте дадим слово и девушке. Нужно быть объективными. Возможно, у неё есть оправдание, - проговорил императорский поверенный, привлечённый этим движением.
Неужели? Неужели юной княжне поверят больше, чем мне?
Путы, сдерживающие Мараю, ослабели настолько, чтобы она поднялась со стула и смогла говорить, но не могла свободно двигаться.
- Это всё из-за неё! Из-за неё пострадал Эрих! Она должна была получить всё, но и здесь прикрылась. Она отняла у меня любимого!
- Лиззи! - это уже гранд-мэтр возмущённо обратился ко мне. - Вы строили глазки Зуртамскому, собираясь выйти замуж за моего сына?!
Виновата ли я в том, что строила кому-то глазки? В том,что согласилась на помолвку? В том, что не погибла? Или в том, что глупая девчонка, что пыталась убить меня, сейчас окончательно разрушала свою жизнь, вела себя недостойно, доказывая свою злонамеренность, а её отец возмущается не её поведением и словами, а моими якобы некрасивыми поступками?
Я глянула на папеньку, что сидел рядом. Его круглое лицо было повёрнуто ко мне, он легко улыбнулся и проговорил одними губами: «Мы проживём и без них». Ах, папенька! Я это уже поняла.
И только я открыла рот, чтобы ответить гранд-мэтру, как тихо и сумрачно заговорил Зуртамский.
- Разрешите сказать, ваше сиятельство?
Тот кивнул, не отводя от меня подозрительного изучающего взгляда.
- Лиззи, ваше сиятельство, не строила мне глазки. Она не добивалась моего внимания, как ваша дочь, не цеплялась и не надоедала мне, как ваша дочь, не предлагала себя, как ваша дочь...
- Что?!
- Да как вы смеете!
Два возмущённых возгласа слились в один - голоса князя и княгини.
Но Зуртамский смотрел на меня, смотрел сверху, и я только сейчас поняла, что он стоит, а императорский поверенный пытается его образумить и усадить обратно на стул. Но староста только зло дёрнул плечом, отмахиваясь от него, как от мухи, продолжил, а я вцепилась взглядом в окно.
- И она ничего мне не обещала. Более того, пресекала все мои попытки просто заговорить с ней, не то, что выразить свои чувства. Она игнорировала меня, выводила из себя, злила и строила между нами барьеры.
- Вот! Она не любит тебя! Она тебя недостойна, маленькая низкородная дрянь, выскочка, мерзость! А ты глаз с неё не сводил, дышать переставал в её присутствии! Даже руки дрожали...
Я не смотрела на Мараю. Не могла.
За окном было мало интересного, но это всё же лучше, чем её перекошенное покрасневшее лицо, летящие изо рта капли слюны, безобразно открытый в крике рот. И обида вперемешку с лютой ненавистью.
А взгляд Зуртамского жёг, даже если смотреть в окно. Хоть что-то разделяло нас, например, не встретившиеся взгляды. Слова Мараи про дрожащие руки и пресекающееся дыхание нашего стоеросового почему-то заставили дрожать и трепыхаться подстреленным перепелом уже моё сердце... Это было слишком. Я закусила губу и еле сдерживала взволнованное дыхание.
Как узнать, с кем он помолвлен?!
- Голубушка, вы нарушаете порядок, - поверенный несколькими словами пресёк истеричный крик и, очевидно, наложил какое-то заклинание на Мараю, потому что она мгновенно замолкла. - Прошу вас, ваше сиятельство, продолжайте.
Но князь молчал. И на него смотреть не хотелось, но я усилием воли повернула голову - надо следить за событиями этого странного представления. Его сиятельство с болью и сожалением смотрел на дочь, а потом перевёл взгляд на Зуртамского.
- И что вы скажете на это, Эрих?
Это судебное разбирательство всё больше напоминало разбирательство надо мной и Зуртамским, а не над несостоявшейся убийцей.
Староста устало прикрыл глаза и ответил:
- Да, ваша дочь права, ваше сиятельство. Я не кружил ей голову, был с ней достаточно холоден и держал дистанцию. Я очень хорошо помнил ваши слова о том, что она слишком молода. Я не строил планов в отношение неё и не давал поводов к построению таких планов ею. И ко всему... - Зуртамский полюбовался теми же видами, что и я (окно сегодня было в центре не только моего внимания), и поморщившись глянул на князя, - вы ведь помните, что я мгновенно оказался на пути заклинания?
Я снова спряталась за батюшкой, одним глазом наблюдая за князем. Его лицо было необычайно злым. Как если бы он догадывался о чём-то неприятном. Спросил отрывисто:
- Да, и что?
- Это не случайность. И не магия, - окно сегодня рисковало быть протёртым до дыр. - Это такая родовая особенность - защищать того, кого... - он опять замялся. - В общем, того, кто нуждается в защите.
Зуртамский помолчал, а я терпеливо смотрела на шов батюшкиного камзола, жалея ни в чём не повинное окно. Стежки были ровными, а ткань - дорогой. Самая лучшая портниха шила эту одежду. Да уж, стоило это немало.
В голове всплыли слова отца о том, что я не за деньги или титул должна выходить замуж, а по любви. «Мы достаточно богаты, чтобы позволить себе эту роскошь, дитя моё», - вот что не так давно сказал отец. А это значит, что замуж за Вольдемара я не пойду. Не пойду!
Как и Героны, Делегардовы не видят во мне человека. И если для князя и его сына я была редкостной и ценной диковинкой, то для Иракла, скорее всего, и человеком-то не была. Забавной игрушкой, не более. А чем так, лучше одной.
Любви у нас с Вольдемаром нет и не было. А после поступка Мараи никаких отношений с Делегардовыми вообще не может быть....
Помолвка была ошибкой. И прав отец - Зуртамскому нужно сказать спасибо за вмешательство, за то, что не дал свершиться этой ошибке.
Если бы я была чуточку более легкомысленной, если бы не отнеслась к её предупреждению серьёзно!.. Если бы Марая оказалась более подлой или умной, не такой болтливой, более сдержанной, хладнокровной и молчаливой? Даже страшно. Ив такой ситуации глупую девчонку только поблагодарить остаётся!
Смешно даже.
Ещё папеньке спасибо надо сказать, что научил любить жизнь и радоваться ей, но при этом не быть легкомысленной.
И я взяла отца под руку, прижавшись щекой к его плечу в дорогом камзоле. Его пухлая и тёплая ладонь погладила мои пальцы. Спасибо тебе, папенька, за поддержку!
А мысли опять помчались дальше. Я ведь могла погибнуть. Совсем немного отделяло меня, совсем чуть-чуть - и всё , я бы умерла, исчезла бы за считаные мгновенья. Это Зуртамский со своей мощной магией и помощью моего амулета справился, и то вон какой потрёпанный...
А я жива. Хожу по этому миру, дышу этим воздухом, смотрю на солнечный и морозный день за окном. Жизнь продолжается!
И цвет, и яркость красок, и папенька со Степаном, и планы на будущее, и даже мороз и ледяной ветер на улице распирают полнотой бытия, и что-то в груди мешает дышать, и из глаз выдавливает слезу.
И эту радость убить, выйдя замуж за Вольдемара? Да ни за что на свете!
Я напрасно изменила своему решению, когда согласилась на помолвку. Тому самому решению, что приняла после императорского бала, - никогда не выходить замуж. Вот это правильно, вот это то, что мне нужно! Никаких мужчин в моей жизни, кроме отца и Степана!
И я сказала это отцу, когда мы вышли из гостиной, откуда нас попросили удалиться - настало время, когда глава рода Делегардовых должен принять решение о наказании в присутствии только самой виновницы и императорского поверенного.
И правильно.
Пора нам с папенькой уйти отсюда - и из самого дома, и из жизни этих людей. Зачем задерживаться? Больше меня здесь ничего не держит.
- Папенька, я была под влиянием случая, - сказала, проходя вслед за слугой к выходу, где нас уже ждал лакей с нашей одеждой. - Не нужно было соглашаться на эту помолвку тогда. Ты позаботишься о том, чтобы забрать моё согласие? Я бы не хотела...
- Да, доченька, не волнуйся, я позабочусь, - он снова похлопал по моим пальцам, лежавшим на сгибе его локтя. - Я категорически возмущён тем, что князь так легко поверил лжи преступницы и стал укорять тебя в нечестном поведении по отношению к Вольдемару!
Ах да, точно. Вот это же и меня тогда зацепило. Упрёки в мой адрес по поводу несуществующей интрижки, когда его родная дочь едва не стала убийцей. Вернее, было бы забавно, если бы не было так обидно.
- И это тоже, папенька, - сказала я вздыхая.
- Не расстраивайся, дитя моё. Пока ошибку можно исправить, её, считай, не было. А уж Вольдемар... Даже посторонний молодой человек смог прийти тебе на помощь, закрыть собой! А жених, чьи интересы так рьяно защищал его сиятельство, даже не подошёл к тебе ни разу после трагедии, не спросил как твоё самочувствие! И получается, что кому-то ты важнее, чем жениху! Ты, Лиззи, присмотрись к тому молодому человеку, мне кажется, ты ему небезразлична.
Что?! К Зуртамскому присмотреться? Важна я ему. А то как же! Он спит и видит, как выжить меня из академии! Спит и видит... Ой, мать моя механика! Это я сплю и вижу его, мечтаю о его поцелуях и о его нежных руках. Стыдно-то как!
"Дышать переставал и руки дрожали", - эхом отозвались воспоминания о словах Мараи. И ладони тут же вспотели, а сердце застучало чаще.
- Позвольте представиться, - пророкотал тихий с хрипотцой голос. Знакомый голос.
Голос Зуртамского. Сердце упало в живот, а потом подпрыгнуло и зашлось в сумасшедшем ритме где-то в горле.
Мы с отцом повернулись одновременно. Я - чтобы сказать какую-нибудь едкую гадость, скрывая бешено колотящееся сердце и прогнать человека, ставшего причиной этого, а отец - чтобы со светлой улыбкой поблагодарить моего... получается спасителя. Ведь именно так он выглядел в глазах моего батюшки.
- Эрих Зуртамский, - его бледно-зелёное лицо исчезло при коротком поклоне и вновь показалось из-под упавших на лицо чёрных волос.
Тёмные глаза сверкнули, чётко очерченные губы на серьёзном осунувшемся лице. Красивый. Какой же он всё-таки красивый!
- Господин маг, я бесконечно рад, что не перевелись ещё настоящие рыцари, и что вы так кстати оказались рядом и смогли защитить мою дочь! - радостно улыбаясь, воскликнул батюшка.
- Не стоит благодарности, сударь, - вежливые и тяжёлые, словно камни, слова старосты падали, пуская по воде круги - у меня по спине бежали мурашки и потели ладони, а голова начала кружиться. - Я бы хотел поговорить с вами с глазу на глаз.
Вежливый кивок бледно-зелёного старосты, ни единого взгляда на меня и вопрос в глазах папеньки - он оглянулся на меня через плечо, отходя с Зуртамским в сторону. Я задумчиво наблюдала за ними, пока лакей помогал мне надеть шубку — подарок отца.
О чем Зуртамский мог секретничать с папенькой? И когда он тут появился? А что, если он шёл за нами от самой гостиной, где проходил суд, а мы не заметили его? И если так, то много ли он услышал из нашей с папенькой беседы? Внутренняя тревожная дрожь нарастала.
Вот, наконец, отец поклонился на прощанье старосте и улыбнулся дружелюбно - ох, мне уже не нравится это! И вернулся ко мне. Швейцар подал и ему шубу, и мы вышли в мороз. Напоследок обернувшись, я увидела тяжёлый взгляд Зуртамского, такой, словно меня хотели пришпилить к стене. Как тогда, в лазарете.
Новая волна мурашек прокатилась от головы до ног, и был ли это ужас или сладкое предвкушение, я не знала. И поспешила выйти в солнечный морозный день за порог ставшего таким неприятным дома.
Эрих Зуртамский
Я научился управлять своим перемещением. И теперь мог в любой момент прийти к ней. Днём тоже мог, но предпочитал ночь - это было лучшее время для осуществления моего плана.
Сил ещё было маловато, но те, что были, я не жалел. Я приходил к ней делал то, что считал нужным и правильным - поцелуями и ласками доводил её до исступления.
