Некоторое время мы молчали.
- А я вот не помню свою маму, - наконец сказала я. – Она умерла, производя меня на свет. Рейна меня все детство ненавидела: говорила, что это я убила ее…
Эти слова вырвались сами собой, и я запоздало спохватилась, осознав, что сболтнула. Воздух сгустился, как перед грозой. Я почувствовала, как напрягся Том. Наше хрупкое взаимопонимание было нарушено.
Мы закончили обед в напряженном, неловком молчании. Я сказала, что помою посуду, и Том ушел. Я заколотила себя по лбу: это надо же было сболтнуть так неосторожно! А ведь мы так хорошо разговаривали – почти как в прежние времена, когда имя моей сестры еще не встало между нами.
Прибравшись, я заглянула в гостиную, ожидая найти Тома за столом. Но кабинет был пуст; выглянув в окно, я обнаружила, что Том чистит снег на ступенях. Я тоже взялась за дело: попыталась проложить дорожку к воротам. Набирая полную лопату, раскидывала снег по разные стороны от предполагаемой будущей тропинки. Сугробы были порядочные, так что я быстро вспотела и раскраснелась, а до ворот было еще копать и копать.
Утомившись, я воткнула лопату в сугроб и, оперевшись на нее, стала смотреть на Тома. Он вел лопату по широким ступеням то в одну, то в другую сторону, скидывая снег в два больших сугроба слева и справа. Он тоже разрумянился, на волосах, слегка отросших и снова чуточку вьющихся, сверкали снежинки.
Я зачерпнула снега, слепила плотный увесистый снежок и, хорошенько прицелившись, швырнула в Тома и попала в спину. Он обернулся.
- Эй! Ты чего?
Я бросила еще один и угодила в плечо.
- У нас война, не забыл?
- Да? Ну ладно.
Он лениво швырнул в меня небрежно слепленную горсть снега.
- Это все, на что ты способен? – презрительно осведомилась я, отряхивая плащ. – Неудивительно, что мы вас побеждаем.
- Вы? Побеждаете?!
На этот раз в меня ощутимо угодил метко пущенный крепкий снаряд. В ответ я обрушила на него целый залп снежков – один за другим. Том уклонялся от них с переменным успехом, через раз успевая отстреливаться в ответ. Пытаясь увернуться от очередного снежка, я довольно неуклюже шлепнулась в сугроб и вынырнула оттуда вся полностью покрытая снегом. Том расхохотался.
Мы провозились в снегу до сумерек, используя строй моих снеговиков как разделительный барьер и ведя счет. Том утверждал, что впереди он, но я возражала, что это нечестно, потому что первый его снежок был толком даже не снежком и потому не считается. Наконец, порядком устав и проголодавшись, мы вернулись в дом. Сменив одежду, я разожгла огонь в камине в гостиной и нашла Тома на кухне, где он нарезал овощи на разделочном столе. В кастрюле, побулькивая, клокотала вода, на сковороде разогревалось масло.
- Пришла? – не оборачиваясь, сказал Том. – Принеси из кладовки моркови, пожалуйста. И, наверное, еще…
В несколько бесшумных шагов, стремительно, я подошла и обняла его. Прижалась щекой к его спине, обняла еще плотнее и невольно глубоко вздохнула, закрывая глаза. Почувствовала, как он замер, как напряглось его тело и быстрее забилось сердце. Он медленно положил нож и застыл.
- Гретта… Ты что?
- Я хочу сказать тебе спасибо, - прошептала я.
- За что?
- За то, что спас мне жизнь. За то, что подарил мне невику. Я храню ее, она напоминает мне о тебе. За каманах. За то, что я была с тобой счастлива. За то, что ты был добр ко мне. За то, что позволил снова повидать тебя. Спасибо.
- Гретта…
- Я не прошу твоей любви. Я никогда ее не ждала. Можешь прогнать меня, если хочешь. Только, пожалуйста, больше не говори со мной так жестоко. Просто скажи: «Уходи, ты мне не нужна». Я пойму и послушаюсь.
- Гретта, ты…
- Не надо меня жалеть. Правда, не надо. Я сильная. И не такая глупая, как многие думают. Не стану прыгать в пропасть, не буду рыдать и горевать, не буду кричать и кусаться. Будь со мной честным. Это единственное, чего я прошу.
Его рука на мгновение легла поверх моей, а потом снова опустилась.
- Что с того, если б мы поженились? – продолжала я, еще крепче обнимая его. – Ну, что такого случилось бы? Что с того, если б мы поженились, родили детей, долго жили и вместе состарились? Что в этом такого ужасного?
- Перестань, - сказал он. Резко, холодно. – Ты ничего обо мне не знаешь.
- Я знаю все, что мне нужно знать.
- И для тебя не имеет значения, если я женюсь на тебе из корысти? Ради наживы? Дожидаясь Рейну?
- Пусть так, - прошептала я. – Если я настолько глупа, значит, сама виновата.
Том молчал, и я продолжала:
- Ну же. Чего бы ты ни хотел, что бы ни решил, просто скажи мне об этом. Хочешь прогнать меня – прогони. Скажи, что я тебе не нужна, и я больше никогда тебя не побеспокою. Я приму любое твое решение, обещаю. Просто будь честным со мной. Хоть раз…
Том взял меня за руки и заставил разнять объятия. Медленно повернулся, взял за плечи и посмотрел мне в глаза. Потом привлек к себе и обнял – нежно, крепко, и я едва не заплакала от облегчения.
А потом поцеловал меня.
Все его тело покрыто шрамами и следами побоев. Старыми, бледными, и более свежими и яркими – они пересекаются, наслаиваются друг на друга, как страшные узоры, нанесенные рукой обезумевшего рисовальщика.
Исцелить их – и те, что в душе – мне не под силу.
Но я могу заставить Тома забыть о них.
Мы сидели на диване в гостиной. Я положила голову Тому на плечо, он держал меня за руку. В камине пылал огонь, за окном валил снег.
- Когда ты хочешь пожениться? – спросил Том, переплетая свои пальцы с моими. – Весной? В начале лета?
- Я… не знаю.
- Не знаешь? – он взял меня за подбородок и взглянул мне в глаза.
- Я… у нас еще будет время обдумать это, - я отвела взгляд. – Скоро ваши должны вернуться… Давай пока никому ничего не говорить, хорошо?
- Ты мне не доверяешь, - сказал Том. – Считаешь, я могу передумать? Или можешь передумать сама?
- Нет, не в том дело. Видишь ли…
Как я могла ему объяснить?..
Вот уже несколько дней мы пребывали в нашем безмятежном счастье, в белом снежном плену. Тишина окутала Большой дом – успокаивающая, чистая, так похожая на внутреннюю тишину Тома. Я засыпала в его объятиях и просыпалась рядом с ним. Мы вместе ели, занимались делами, болтали ни о чем. Когда он возвращался к своим расходным книгам, я всякий раз принималась глазеть на него, а он говорил, чтобы я перестала пялиться, так как отвлекаю его от работы. Он учил меня готовить (не очень успешно – из-за меня), время от времени мы выходили разгрести снег и говорили о том, когда же Черные лисы наконец до нас доберутся, а еще – о погоде и всяких пустяках.
Впервые я поняла, что это значит, когда сердце бьется в полную силу, когда все чувства такие ясные и яркие, когда жизнь обретает смысл. Вот ради чего стоит жить: чтобы засыпать в его объятиях и обнимать, просыпаясь. Чтобы слушать его голос днем и сонное дыхание – ночью. Чтобы пылать и таять под его поцелуями. Чтобы помогать ему. Чтобы, занимаясь своими делами, знать, что он – рядом, в соседней комнате, что никуда не уйдет, и в любой момент я могу зайти и прикоснуться к нему, сказать ему что-то и услышать, что он скажет в ответ. Чтобы в любой момент иметь возможность обнять его. Чтобы успокоить, если ему плохо. Чтобы он утешил меня, если грустно мне. Чтобы держать его за руку, смотреть в глаза и говорить: «Я люблю тебя» и слышать «Я люблю тебя» в ответ.
Рядом с ним я была на своем месте. Мне было надежно, спокойно. Все было так, как и должно быть.
И все было в порядке, пока мы были только вдвоем. Это счастье могло длиться вечность. Но меня не покидал страх, что все изменится, если о нем узнают.
- У меня дурное предчувствие, - сказала я. – В прошлый раз, когда мы были только вдвоем, все было хорошо. И стало плохо, когда вмешались другие люди. Я хочу дождаться, когда это чувство пройдет. Не хочу торопиться. Хочу сохранить тебя только для себя на какое-то время. Понимаешь?
- Да, - сказал Том. – Могу понять.
- Кроме того… Я так боюсь тебя потерять, что не хочу за тебя цепляться. Хочу сохранить тебе свободу. Хочу знать, что ты со мной по своей воле, а не потому, что должен жениться на мне. Не потому, что приближается дата свадьбы. Мне легче потерять тебя, чем знать, что ты со мной не потому, что этого хочешь, а потому, что обязан.
- Ты правда думаешь, что я могу передумать? Бросить тебя? Уйти?
- Да, - проговорила я. – Не знаю. Думаю, можешь. Я хочу быть готовой отпустить тебя, если ты того захочешь. Но для этого мне необходимо взять от твоей любви все. А это возможно, только пока я знаю, что ты мой и только мой. Что мы с тобой – тайна для всего мира.
- Я могу тебе пообещать, - сказал Том, – что не уйду, пока ты сама меня не прогонишь. Если скажу это, ты поверишь мне?
Я посмотрела ему в глаза.
- Да. Поверю.
- Тогда я даю тебе слово. Я не уйду, пока ты сама не прогонишь меня. Но…
- Что?
- Я боюсь, что это ты передумаешь. Однажды просто разлюбишь и бросишь меня. Уйдешь и не обернешься.
И тайный голос шепчет мне:
Я не вернусь назад.
- Давай убежим, - сказал Том.
Он протянул руку через стол, заваленный горами бумаг, и заправил прядь волос мне за ухо. Я подняла глаза от записей и удержала его руку, накрыв своей и прижав к щеке.
- Убежим? Куда?
- Туда, где нас никто не знает. Ты же хотела, чтобы мы остались только вдвоем.
Я улыбнулась:
- Хочешь публично меня обесчестить?
- Позволь тебе напомнить, что это ты упорно отказываешься выйти за меня или хотя бы объявить о помолвке, - ответил Том. – Так что кто бы говорил.
- Я не отказываюсь, просто… мы же это обсуждали. Пока слишком рано.
Шла четвертая неделя с тех пор, как меня привезли в Данеддин. Я вбила себе в голову, что, если мы сейчас объявим о нашей помолвке или даже о примирении, непременно случится что-то плохое. Я чувствовала, что люди не готовы, что в свое время должен наступить верный момент. Еще вчера я во всеуслышание объявляла Черных лис врагами и клялась стереть Данеддин с лица земли – а сегодня мы уже женимся?.. Что бы ни происходило у нас двоих, отношения между кланами – совсем другое дело. Тут нужно действовать осторожно и постепенно, не подчиняя дела нашим личным отношениям.
Черные лисы добрались до Большого дома только к середине праздников. Я подозревала, что они не слишком-то спешили, пользуясь снегопадом как поводом, чтобы подольше задержаться в селении: пообъедаться пирогами и посвятить время безудержному веселью. И лишь некоторое время спустя спохватились, а не поубивали ли мы с Томом друг друга. Компанию, вооруженную лопатами, возглавлял донельзя встревоженный Шемми – именно он заставил-таки Черных лис поднять задницы и погнал домой.
Мы встретили их на пороге с видом вооруженного нейтралитета. По крайней мере, именно такое впечатление стремились создать. Принять вид холодный и высокомерный Тому не составило никакого труда – это был его конек, можно сказать. Что касается меня, я приложила все усилия.
- Уверена, что не хочешь признаться? – едва слышно произнес он, наблюдая за тем, как к в ворота вваливаются Черные лисы, предводительствуемые раскрасневшимся, вспотевшим Шемом. – На твоем верном щеночке лица нет.
- Уверена, - в тон ему ответила я. – А за щеночка не беспокойся. Надо будет, он тебя так укусит, мало не покажется.
Том подавил смешок.
Мы сообщили всем следующее (а Шемми должен был отнести эту весть в Гленнарох). Перемирие между кланами продолжится и после окончания праздников. Я остаюсь в Данеддине для мирных переговоров. Нирн, в свою очередь, продлит свое пребывание в Гленнарохе. Такое положение сохранится до тех пор, пока между мной и Томом не будет достигнуто какое-либо соглашение – вплоть до продолжения войны, если мы не сумеем договориться.
На протяжении всей этой речи Шемми поочередно сверлил подозрительным взором меня и Тома, очевидно ища подвох. Но не нашел – и последовал за остальными в Большой дом, когда, дослушав нас, все радостно повалили обедать.
- Как вам понравилась спальня, которую для вас приготовил господин Том? – спросила кухарка Милли, когда все сели за стол.
- Он нам просто покоя не дал, - поддержала ее помощница, смешливая конопатая девчонка. – В Большом доме сто лет ничего не меняли, а тут…
Милли выразительно двинула ее локтем в бок, и девочка, прыснув, замолчала. Все немедленно заинтересовались содержимым своих тарелок, Том же повел себя так, будто речь шла вовсе не про него – и даже очередной пронзительный взгляд Шемми на него не подействовал.
- Благодарю, мне все нравится, - степенно ответила я, а внутренне возликовала. «Моей подружки», так? Оказывается, это он для меня старался!..
После обеда я вышла проводить Шемми. Мы остановились за воротами. Он тревожно ерзал, шмыгая покрасневшим от холода носом, а я успокаивала его, кутаясь в плащ.
- Он вас точно не обижает, госпожа Гретта? – в сотый раз спрашивал Шемми. – Знаю, мы все виноваты, мне эта затея сразу не понравилась! Я не должен был соглашаться, я должен был предупредить вас, я… Честное слово, госпожа Гретта, нет мне прощения – никогда еще я столько не волновался!
- Все хорошо, Шемми, - сказала я. – Том меня не обижал.
- Это правда? Вы ничего от меня не скрываете?
И он впился в меня взглядом, ища в лице признаки вранья.
- Клянусь, Шемми. Ничего. Все в порядке. Мы… немного поговорили. Конечно, никто прямо сейчас не прекратит войну. Пока это лишь перемирие. Но мы правда решили постараться найти какой-то выход.
- Слава небесам, - сказал Шемми и вытер глаза, слезящиеся от ветра. – Я б не пережил, если б с вами что-то случилось. Не знаю, что на нас на всех нашло, хорошо подумать – дурацкая была затея…
- Совсем не дурацкая. То есть, - поправилась я, - я по-прежнему сердита на вас и, когда вернусь, всем до единого задам трепку. Но, в конечном итоге, всем это пошло на пользу. Раз я цела, то не о чем и переживать. Кроме того, у вас там Нирн. Пока он в Гленнарохе, Черные лисы мне ничего не сделают. К слову, как вы там? Ладите?
Шемми расплылся в улыбке – до войны Нирн был приятелем ему, как и мне.
- Еще как, госпожа Гретта! По правде, мы рады, что он у нас гостит. Многие по нему соскучились.
- Ну, иди, Шемми, - я слегка приобняла его и похлопала по плечу. – Не переживай, хорошо? Не родился еще Черный лис, который обидит Гретту из Гленнароха.
Большой дом вновь заполнился народом, и жизнь в нем вошла в свою колею. Каждое утро, просыпаясь, я слышала хлопанье дверей, топот и голоса, а из кухни поплыли ароматы стряпни – кухарка заступила на пост, избавив нас с Томом от необходимости готовить.
Как и было условлено, мы с ним каждый день посвящали несколько часов тому, чтобы изучить вопросы объединения кланов. В последние несколько десятилетий такого в наших краях не случалось, и сведения о том, как это должно происходить, были скудные. Поглощения обычно происходили насильственно и просто: один клан «съедал» другой, более слабый, ущемляя его в правах и лишая идентичности. Черные лисы и Огненные куницы по силам и территории были примерно равны. Не имея ни опыта, ни знаний, нам нужно объединить их так, чтобы это пошло всем на пользу. Так что мы пытались разобраться сами и еще писали запросы законникам, чтобы они нашли для нас примеры подобных объединений.
- А я вот не помню свою маму, - наконец сказала я. – Она умерла, производя меня на свет. Рейна меня все детство ненавидела: говорила, что это я убила ее…
Эти слова вырвались сами собой, и я запоздало спохватилась, осознав, что сболтнула. Воздух сгустился, как перед грозой. Я почувствовала, как напрягся Том. Наше хрупкое взаимопонимание было нарушено.
Мы закончили обед в напряженном, неловком молчании. Я сказала, что помою посуду, и Том ушел. Я заколотила себя по лбу: это надо же было сболтнуть так неосторожно! А ведь мы так хорошо разговаривали – почти как в прежние времена, когда имя моей сестры еще не встало между нами.
***
Прибравшись, я заглянула в гостиную, ожидая найти Тома за столом. Но кабинет был пуст; выглянув в окно, я обнаружила, что Том чистит снег на ступенях. Я тоже взялась за дело: попыталась проложить дорожку к воротам. Набирая полную лопату, раскидывала снег по разные стороны от предполагаемой будущей тропинки. Сугробы были порядочные, так что я быстро вспотела и раскраснелась, а до ворот было еще копать и копать.
Утомившись, я воткнула лопату в сугроб и, оперевшись на нее, стала смотреть на Тома. Он вел лопату по широким ступеням то в одну, то в другую сторону, скидывая снег в два больших сугроба слева и справа. Он тоже разрумянился, на волосах, слегка отросших и снова чуточку вьющихся, сверкали снежинки.
Я зачерпнула снега, слепила плотный увесистый снежок и, хорошенько прицелившись, швырнула в Тома и попала в спину. Он обернулся.
- Эй! Ты чего?
Я бросила еще один и угодила в плечо.
- У нас война, не забыл?
- Да? Ну ладно.
Он лениво швырнул в меня небрежно слепленную горсть снега.
- Это все, на что ты способен? – презрительно осведомилась я, отряхивая плащ. – Неудивительно, что мы вас побеждаем.
- Вы? Побеждаете?!
На этот раз в меня ощутимо угодил метко пущенный крепкий снаряд. В ответ я обрушила на него целый залп снежков – один за другим. Том уклонялся от них с переменным успехом, через раз успевая отстреливаться в ответ. Пытаясь увернуться от очередного снежка, я довольно неуклюже шлепнулась в сугроб и вынырнула оттуда вся полностью покрытая снегом. Том расхохотался.
Мы провозились в снегу до сумерек, используя строй моих снеговиков как разделительный барьер и ведя счет. Том утверждал, что впереди он, но я возражала, что это нечестно, потому что первый его снежок был толком даже не снежком и потому не считается. Наконец, порядком устав и проголодавшись, мы вернулись в дом. Сменив одежду, я разожгла огонь в камине в гостиной и нашла Тома на кухне, где он нарезал овощи на разделочном столе. В кастрюле, побулькивая, клокотала вода, на сковороде разогревалось масло.
- Пришла? – не оборачиваясь, сказал Том. – Принеси из кладовки моркови, пожалуйста. И, наверное, еще…
В несколько бесшумных шагов, стремительно, я подошла и обняла его. Прижалась щекой к его спине, обняла еще плотнее и невольно глубоко вздохнула, закрывая глаза. Почувствовала, как он замер, как напряглось его тело и быстрее забилось сердце. Он медленно положил нож и застыл.
- Гретта… Ты что?
- Я хочу сказать тебе спасибо, - прошептала я.
- За что?
- За то, что спас мне жизнь. За то, что подарил мне невику. Я храню ее, она напоминает мне о тебе. За каманах. За то, что я была с тобой счастлива. За то, что ты был добр ко мне. За то, что позволил снова повидать тебя. Спасибо.
- Гретта…
- Я не прошу твоей любви. Я никогда ее не ждала. Можешь прогнать меня, если хочешь. Только, пожалуйста, больше не говори со мной так жестоко. Просто скажи: «Уходи, ты мне не нужна». Я пойму и послушаюсь.
- Гретта, ты…
- Не надо меня жалеть. Правда, не надо. Я сильная. И не такая глупая, как многие думают. Не стану прыгать в пропасть, не буду рыдать и горевать, не буду кричать и кусаться. Будь со мной честным. Это единственное, чего я прошу.
Его рука на мгновение легла поверх моей, а потом снова опустилась.
- Что с того, если б мы поженились? – продолжала я, еще крепче обнимая его. – Ну, что такого случилось бы? Что с того, если б мы поженились, родили детей, долго жили и вместе состарились? Что в этом такого ужасного?
- Перестань, - сказал он. Резко, холодно. – Ты ничего обо мне не знаешь.
- Я знаю все, что мне нужно знать.
- И для тебя не имеет значения, если я женюсь на тебе из корысти? Ради наживы? Дожидаясь Рейну?
- Пусть так, - прошептала я. – Если я настолько глупа, значит, сама виновата.
Том молчал, и я продолжала:
- Ну же. Чего бы ты ни хотел, что бы ни решил, просто скажи мне об этом. Хочешь прогнать меня – прогони. Скажи, что я тебе не нужна, и я больше никогда тебя не побеспокою. Я приму любое твое решение, обещаю. Просто будь честным со мной. Хоть раз…
Том взял меня за руки и заставил разнять объятия. Медленно повернулся, взял за плечи и посмотрел мне в глаза. Потом привлек к себе и обнял – нежно, крепко, и я едва не заплакала от облегчения.
А потом поцеловал меня.
***
Все его тело покрыто шрамами и следами побоев. Старыми, бледными, и более свежими и яркими – они пересекаются, наслаиваются друг на друга, как страшные узоры, нанесенные рукой обезумевшего рисовальщика.
Исцелить их – и те, что в душе – мне не под силу.
Но я могу заставить Тома забыть о них.
***
Мы сидели на диване в гостиной. Я положила голову Тому на плечо, он держал меня за руку. В камине пылал огонь, за окном валил снег.
- Когда ты хочешь пожениться? – спросил Том, переплетая свои пальцы с моими. – Весной? В начале лета?
- Я… не знаю.
- Не знаешь? – он взял меня за подбородок и взглянул мне в глаза.
- Я… у нас еще будет время обдумать это, - я отвела взгляд. – Скоро ваши должны вернуться… Давай пока никому ничего не говорить, хорошо?
- Ты мне не доверяешь, - сказал Том. – Считаешь, я могу передумать? Или можешь передумать сама?
- Нет, не в том дело. Видишь ли…
Как я могла ему объяснить?..
Вот уже несколько дней мы пребывали в нашем безмятежном счастье, в белом снежном плену. Тишина окутала Большой дом – успокаивающая, чистая, так похожая на внутреннюю тишину Тома. Я засыпала в его объятиях и просыпалась рядом с ним. Мы вместе ели, занимались делами, болтали ни о чем. Когда он возвращался к своим расходным книгам, я всякий раз принималась глазеть на него, а он говорил, чтобы я перестала пялиться, так как отвлекаю его от работы. Он учил меня готовить (не очень успешно – из-за меня), время от времени мы выходили разгрести снег и говорили о том, когда же Черные лисы наконец до нас доберутся, а еще – о погоде и всяких пустяках.
Впервые я поняла, что это значит, когда сердце бьется в полную силу, когда все чувства такие ясные и яркие, когда жизнь обретает смысл. Вот ради чего стоит жить: чтобы засыпать в его объятиях и обнимать, просыпаясь. Чтобы слушать его голос днем и сонное дыхание – ночью. Чтобы пылать и таять под его поцелуями. Чтобы помогать ему. Чтобы, занимаясь своими делами, знать, что он – рядом, в соседней комнате, что никуда не уйдет, и в любой момент я могу зайти и прикоснуться к нему, сказать ему что-то и услышать, что он скажет в ответ. Чтобы в любой момент иметь возможность обнять его. Чтобы успокоить, если ему плохо. Чтобы он утешил меня, если грустно мне. Чтобы держать его за руку, смотреть в глаза и говорить: «Я люблю тебя» и слышать «Я люблю тебя» в ответ.
Рядом с ним я была на своем месте. Мне было надежно, спокойно. Все было так, как и должно быть.
И все было в порядке, пока мы были только вдвоем. Это счастье могло длиться вечность. Но меня не покидал страх, что все изменится, если о нем узнают.
- У меня дурное предчувствие, - сказала я. – В прошлый раз, когда мы были только вдвоем, все было хорошо. И стало плохо, когда вмешались другие люди. Я хочу дождаться, когда это чувство пройдет. Не хочу торопиться. Хочу сохранить тебя только для себя на какое-то время. Понимаешь?
- Да, - сказал Том. – Могу понять.
- Кроме того… Я так боюсь тебя потерять, что не хочу за тебя цепляться. Хочу сохранить тебе свободу. Хочу знать, что ты со мной по своей воле, а не потому, что должен жениться на мне. Не потому, что приближается дата свадьбы. Мне легче потерять тебя, чем знать, что ты со мной не потому, что этого хочешь, а потому, что обязан.
- Ты правда думаешь, что я могу передумать? Бросить тебя? Уйти?
- Да, - проговорила я. – Не знаю. Думаю, можешь. Я хочу быть готовой отпустить тебя, если ты того захочешь. Но для этого мне необходимо взять от твоей любви все. А это возможно, только пока я знаю, что ты мой и только мой. Что мы с тобой – тайна для всего мира.
- Я могу тебе пообещать, - сказал Том, – что не уйду, пока ты сама меня не прогонишь. Если скажу это, ты поверишь мне?
Я посмотрела ему в глаза.
- Да. Поверю.
- Тогда я даю тебе слово. Я не уйду, пока ты сама не прогонишь меня. Но…
- Что?
- Я боюсь, что это ты передумаешь. Однажды просто разлюбишь и бросишь меня. Уйдешь и не обернешься.
Глава 14
И тайный голос шепчет мне:
Я не вернусь назад.
- Давай убежим, - сказал Том.
Он протянул руку через стол, заваленный горами бумаг, и заправил прядь волос мне за ухо. Я подняла глаза от записей и удержала его руку, накрыв своей и прижав к щеке.
- Убежим? Куда?
- Туда, где нас никто не знает. Ты же хотела, чтобы мы остались только вдвоем.
Я улыбнулась:
- Хочешь публично меня обесчестить?
- Позволь тебе напомнить, что это ты упорно отказываешься выйти за меня или хотя бы объявить о помолвке, - ответил Том. – Так что кто бы говорил.
- Я не отказываюсь, просто… мы же это обсуждали. Пока слишком рано.
Шла четвертая неделя с тех пор, как меня привезли в Данеддин. Я вбила себе в голову, что, если мы сейчас объявим о нашей помолвке или даже о примирении, непременно случится что-то плохое. Я чувствовала, что люди не готовы, что в свое время должен наступить верный момент. Еще вчера я во всеуслышание объявляла Черных лис врагами и клялась стереть Данеддин с лица земли – а сегодня мы уже женимся?.. Что бы ни происходило у нас двоих, отношения между кланами – совсем другое дело. Тут нужно действовать осторожно и постепенно, не подчиняя дела нашим личным отношениям.
Черные лисы добрались до Большого дома только к середине праздников. Я подозревала, что они не слишком-то спешили, пользуясь снегопадом как поводом, чтобы подольше задержаться в селении: пообъедаться пирогами и посвятить время безудержному веселью. И лишь некоторое время спустя спохватились, а не поубивали ли мы с Томом друг друга. Компанию, вооруженную лопатами, возглавлял донельзя встревоженный Шемми – именно он заставил-таки Черных лис поднять задницы и погнал домой.
Мы встретили их на пороге с видом вооруженного нейтралитета. По крайней мере, именно такое впечатление стремились создать. Принять вид холодный и высокомерный Тому не составило никакого труда – это был его конек, можно сказать. Что касается меня, я приложила все усилия.
- Уверена, что не хочешь признаться? – едва слышно произнес он, наблюдая за тем, как к в ворота вваливаются Черные лисы, предводительствуемые раскрасневшимся, вспотевшим Шемом. – На твоем верном щеночке лица нет.
- Уверена, - в тон ему ответила я. – А за щеночка не беспокойся. Надо будет, он тебя так укусит, мало не покажется.
Том подавил смешок.
Мы сообщили всем следующее (а Шемми должен был отнести эту весть в Гленнарох). Перемирие между кланами продолжится и после окончания праздников. Я остаюсь в Данеддине для мирных переговоров. Нирн, в свою очередь, продлит свое пребывание в Гленнарохе. Такое положение сохранится до тех пор, пока между мной и Томом не будет достигнуто какое-либо соглашение – вплоть до продолжения войны, если мы не сумеем договориться.
На протяжении всей этой речи Шемми поочередно сверлил подозрительным взором меня и Тома, очевидно ища подвох. Но не нашел – и последовал за остальными в Большой дом, когда, дослушав нас, все радостно повалили обедать.
- Как вам понравилась спальня, которую для вас приготовил господин Том? – спросила кухарка Милли, когда все сели за стол.
- Он нам просто покоя не дал, - поддержала ее помощница, смешливая конопатая девчонка. – В Большом доме сто лет ничего не меняли, а тут…
Милли выразительно двинула ее локтем в бок, и девочка, прыснув, замолчала. Все немедленно заинтересовались содержимым своих тарелок, Том же повел себя так, будто речь шла вовсе не про него – и даже очередной пронзительный взгляд Шемми на него не подействовал.
- Благодарю, мне все нравится, - степенно ответила я, а внутренне возликовала. «Моей подружки», так? Оказывается, это он для меня старался!..
После обеда я вышла проводить Шемми. Мы остановились за воротами. Он тревожно ерзал, шмыгая покрасневшим от холода носом, а я успокаивала его, кутаясь в плащ.
- Он вас точно не обижает, госпожа Гретта? – в сотый раз спрашивал Шемми. – Знаю, мы все виноваты, мне эта затея сразу не понравилась! Я не должен был соглашаться, я должен был предупредить вас, я… Честное слово, госпожа Гретта, нет мне прощения – никогда еще я столько не волновался!
- Все хорошо, Шемми, - сказала я. – Том меня не обижал.
- Это правда? Вы ничего от меня не скрываете?
И он впился в меня взглядом, ища в лице признаки вранья.
- Клянусь, Шемми. Ничего. Все в порядке. Мы… немного поговорили. Конечно, никто прямо сейчас не прекратит войну. Пока это лишь перемирие. Но мы правда решили постараться найти какой-то выход.
- Слава небесам, - сказал Шемми и вытер глаза, слезящиеся от ветра. – Я б не пережил, если б с вами что-то случилось. Не знаю, что на нас на всех нашло, хорошо подумать – дурацкая была затея…
- Совсем не дурацкая. То есть, - поправилась я, - я по-прежнему сердита на вас и, когда вернусь, всем до единого задам трепку. Но, в конечном итоге, всем это пошло на пользу. Раз я цела, то не о чем и переживать. Кроме того, у вас там Нирн. Пока он в Гленнарохе, Черные лисы мне ничего не сделают. К слову, как вы там? Ладите?
Шемми расплылся в улыбке – до войны Нирн был приятелем ему, как и мне.
- Еще как, госпожа Гретта! По правде, мы рады, что он у нас гостит. Многие по нему соскучились.
- Ну, иди, Шемми, - я слегка приобняла его и похлопала по плечу. – Не переживай, хорошо? Не родился еще Черный лис, который обидит Гретту из Гленнароха.
***
Большой дом вновь заполнился народом, и жизнь в нем вошла в свою колею. Каждое утро, просыпаясь, я слышала хлопанье дверей, топот и голоса, а из кухни поплыли ароматы стряпни – кухарка заступила на пост, избавив нас с Томом от необходимости готовить.
Как и было условлено, мы с ним каждый день посвящали несколько часов тому, чтобы изучить вопросы объединения кланов. В последние несколько десятилетий такого в наших краях не случалось, и сведения о том, как это должно происходить, были скудные. Поглощения обычно происходили насильственно и просто: один клан «съедал» другой, более слабый, ущемляя его в правах и лишая идентичности. Черные лисы и Огненные куницы по силам и территории были примерно равны. Не имея ни опыта, ни знаний, нам нужно объединить их так, чтобы это пошло всем на пользу. Так что мы пытались разобраться сами и еще писали запросы законникам, чтобы они нашли для нас примеры подобных объединений.
