Каждое утро, когда Герман шёл мимо деревца, голова невольно поворачивалась в сторону осыпавшейся кроны, а губы шептали: «Потерпи ещё немного, милая, скоро прольётся дождь и смоет с твоих веток мёртвые листья и созревшие ягоды». Иногда он подходил к дереву, делая вид, что срывает с ветки чёрные плоды, а сам прислушивался к нему, участливо наклоняя голову и закрывая глаза. Но ослабевший голос черёмухи был едва различим в окружающем шуме.
В личном дневнике Герман напишет: «Что бы сделал человек, если бы услышал зов и просьбу дерева? Со временем мне всё больше начинает казаться, что люди не умеют понимать друг друга и не видят дальше своих носов. Природа наградила их умением слышать, а вот слушать, увы, они не хотят». Такие неутешительные выводы юноша сделал, наблюдая за сверстниками в свободные от конспектов минуты. Девушки наперебой щебетали о сокровенном, напоминая стайку бестолковых воробьев. Они действительно походили на этих суетливых и шумных пташек. Совсем по-иному выглядели представители мужского пола. Одни юноши, засовывая руки в карманы, ходили хмурые и задумчивые, погружённые в себя, не откликаясь сразу на собственные имена. А другие парни, наоборот, были открыты и веселы. Они бурно рассказывали забавные истории из своей молодой жизни, с упоением слушая рассказы своих товарищей. Но так казалось лишь на первый взгляд, ведь украдкой они поглядывали на застенчивых девчонок. В одну минуту юноши могли, не сговариваясь, разом вскочить и высыпать всей гурьбой на улицу, чтобы «подышать свежим воздухом». Хотя под этой фразой зачастую подразумевалось предложение выйти покурить.
Клубы едкого папиросного дыма поднимались вверх и нередко попадали в открытые окна верхних этажей, где располагался деканат. Тогда до Германа доносился строгий женский крик: «Последний раз вам говорю: отойдите от стены! И так уже дышать нечем, а вы тут цибарите стоите!» И вся толпа покорно двигалась во двор, к одиноко стоящей черёмухе, укрываясь под её сохнущей кроной от палящего солнца. В такие моменты Герман часто подходил к открытому настежь окну и с сожалением смотрел на то, как черёмуха задыхается, окутанная удушливым дымком. В безветренную погоду дереву было не спастись от назойливых курильщиков. «Воды… Слышите? Подайте мне немного воды. Не могу дышать, пока вы тут топчитесь по моим плодам», – умоляла и жаловалась она, но её не слышал никто. Герман боролся с собой, дабы не броситься вниз и не разогнать эту глухую толпу. Но его человеческий разум всегда брал над ним верх, хотя даже в своей голове он не мог оправдать этих ребят. Всё, что он мог сделать для сохнущего деревца, – это выбежать незаметно во двор, пока остальные усаживались на свои места, чтобы полить неё. В своём портфеле, помимо тетрадей и ручек, он всегда носил гранёный стакан. И ему нечего было стыдиться, разве что пришлось сказать матери, что разбил самый большой стакан в доме, которым та отмеряла муку да крупы.
Леонида он больше не видел. Ни в стенах института, ни на подготовительных курсах. Герману было любопытно, справился ли его новый знакомый с билетом или нет, хотя что-то ему подсказывало, что бесхитростная натура Лёни помогла ему избежать провала. Герман часто ловил себя на мысли: «Смогу ли я найти общий язык с кем-то из ребят?» Гера заметил, что сверстники поглядывали на него с интересом, но, казалось, что никто не решался к нему подойти и заговорить. Правда, как-то раз, к нему осторожно подошёл один из ребят, позвав его «подышать свежим воздухом», на что Гера ответил, что не курит. Потом юноша корил себя за то, что, возможно, в его голосе прозвучала грубость.
Однажды Герман решился поделиться своими наблюдениями с тёткой, на что та со смехом ему ответила:
– Так они тебя боятся, Герка!
– Отчего им меня бояться? – нахмурившись, спросил Герман.
– Ты – их главный конкурент на место! Признавайся, ты кому-нибудь говорил, что твоя родственница работает в институте?
– Было дело… – задумчиво ответил Гера. – Но что с того? Неужели они думают, что я имею какие-либо привилегии?
– Ты просто плохо знаешь людей… – вздохнув, сказала тётка. – Они слышат звон, да не знают, где он! Один ляпнул, что среди них затесался племянник тётки из деканата, и все остальные сразу навострили ушки.
– Так ведь я только одному парню проболтался! И то по глупости...
– Запомни, Гера: мужики – сплетники похуже женщин.
После этого разговора Герман долго размышлял о том, стоит ли ему винить Леонида. Но он быстро пришёл к выводу, что всё это пустое.
В личном дневнике он напишет: «На что я рассчитывал, когда шёл в общество людей? Рано или поздно я бы стал изгоем или отшельником, так зачем же тешить себя глупой надеждой на то, что я подружусь с кем-то? Очеловечусь? Нужно сказать спасибо Леониду за то, что сразу очертил границу между мной и будущими одногруппниками. Мы разные. И я никогда не буду похожим ни на одного из них».
Софья Саввовна гордилась сыном, хотя, по скромному мнению Геры, у матери не было веских причин для этого.
– Эх, мама, впереди экзамены, а в моей голове такая каша! – сокрушённо говорил юноша матери. – Не оплошать бы мне в первый же день…
– Сынок, ты слишком строг к себе. Не забывай, что ты с самого детства только и делаешь, что учишься! Знай, они тебе – неровня!
– Одним гранитом науки сыт не будешь! – деловито вмешалась тётка. – Гер, тебе бы подружиться с кем-то из ребят, а там глядишь – и все колебания уйдут. Тебе не наша бабская поддержка нужна, а дружеское плечо…
Мать лишь махнула рукой, сухо обронив: «Успеется ещё!». Но слова тётки, как шипастые занозы, глубоко засели в душу Германа. Его человеческое сердце подсказывало ему, что она права, но вот нечеловеческая натура его металась в сомнениях.
В ночь перед первым вступительным экзаменом Герману не спалось. Он сидел за письменным столом, на котором лежали рукописные конспекты по литературе. Он знал их практически наизусть, как излюбленные стихи Лермонтова или поэмы Байрона. Глаза его задумчиво бегали по деревянной глади стола, минуя тетрадь, мимолётно задерживаясь на оранжево-синем пламени плачущей свечи. Поначалу огонёк горел ровно, плавно покачиваясь в прохладном воздухе, но спустя пару минут начал дёргаться и извиваться, подобно горящей змее. Свеча начала издавать слабый треск, а после и вовсе источать тёмный дымок. Герман заметил, что свеча закоптила, лишь тогда, когда его ноздрей коснулся резкий запах горелого фитиля. Юноша быстро заморгал и, потерев уставшие глаза, прищурившись, с недоумением посмотрел на свечку.
– Странно, никогда не коптила… – прошептал Герман. Он поспешил приоткрыть окно, чтобы впустить в свой «трюм» прохладного ночного воздуха. Когда юноша обернулся, то сердце его тревожно застучало: свеча погасла! Гера вплотную подошёл к окну, выставив вперёд оголённую руку. «Точно не сквозняк!» – пронеслось в мыслях. Он мотнул головой, словно освобождаясь от липкого наваждения и, захлопнув конспекты, упал на кровать. Несмотря на тревожное предчувствие, Гера воспринял потухшую свечу как знак того, что пора предаться заслуженному сну.
На рассвете Германа разбудила мать, осторожно присев на край кровати. В задумчивом взгляде матери притаилась тихая грусть, но уголки её губ были приподняты.
– Вот видишь, не одна я, сынок, горжусь тобой, – непривычным вкрадчивым голосом произнесла она. – Демьян наш приходил ко мне во сне сегодня…
– Дед? – встрепенулся было Гера. – А что он тебе сказал? Помнишь?
– Сказал, что приходил на тебя посмотреть, а ты от тетрадки глаз оторвать не смог... Всё зубрил да зубрил, как заведённый. Вставай давай, а то опоздаешь, студент!
Вступительный экзамен начинался ранним утром, но Гера попал на него ближе к полудню, с последней группой. С билетом он справился быстро, но не решался первым выйти к экзаменаторам – суровой женщине в чёрном да седому мужчине с козлиной бородкой. Если первая то и дело метала колкие недоверчивые взгляды в ребят, то второй тихонько дремал себе, водрузив большие морщинистые руки на вздымающийся живот. Герман вовсе не боялся эту колоритную пару. Юноша затаился, потому что хотел как можно меньше привлекать к себе внимание ребят.
На следующий день Гера молчаливо стоял позади распалённой толпы, терпеливо ожидая, когда сможет протиснуться мимо ребят к доске с заветными результатами. Он наблюдал, как девчонки нервно шикают на наглых парней, которые без тени смущения пихали их в стороны от длинного списка. Проходящий мимо преподаватель, с улыбкой спустив очки на переносицу, громко проговорил: «Да не убежит никуда ваш список, будьте уважительней друг к другу!» Обратив внимание на мирно стоящего поодаль Германа, мужчина обратился к нему: «Сдали, дружок?» Юноша, кинув растерянный взгляд в толпу, ответил: «Буду надеяться!» Мужчина протянул вперёд руку, и Гера тут же ответил на лёгкое рукопожатие. «В любом случае, поздравляю!» – сказал преподаватель и, вернув на место свои очки с толстыми линзами, двинулся дальше в путь по тёмному коридору.
– Сдал?! – вдруг выпалила раскрасневшаяся девушка с косичками, вперив в Германа свои круглые серые глаза. Тот от неожиданности опешил, блуждая глазами по лицу девушки, дабы вспомнить незнакомку, но всё было тщетно.
– Я… Хотел бы сам это узнать, – смущённо начал было парень, поглядывая на далёкий список.
– Так, скажи-ка свою фамилию! – деловито приказала девушка, прищурив взгляд, от чего стала похожа на хитрую лисицу.
– Поплавский. Герман Поплавский.
– Сейчас проверим! А то ты тут до вечера стоять будешь как истукан!
Девушка быстро нырнула в толпу, и Герман остался её ждать в полном недоумении. Сердце его гулко забилось.
Спустя несколько минут девушка вынырнула с заискивающей улыбкой и засеменила к Герману.
– Поздравляю! Твоя фамилия в списке имеется! Первый экзамен успешно сдан! – задорно и по-пионерски отчиталась незнакомка. Герман благодарно кивнул ей, с облегчением выдохнув.
Предприимчивую девушку звали Люба. Она назвала себя старостой будущей группы, хотя впереди были ещё несколько экзаменов и сложный творческий конкурс. Рукопожатие её оказалось крепким. Люба долго и методично трясла руку Геры, что вызвало лёгкую испарину на лбу юноши.
– Слушай, мы хотим пойти всей группой и отметить наш первый экзамен, пойдёшь с нами? – затараторила девушка.
Герман улыбнулся, в очередной раз опешив от такого предложения. Ему казалось, что ребята избегают его или, по крайней мере, относятся к нему настороженно. Поначалу Герману эта затея показалась не столь привлекательной, учитывая то, что у него не было с собой ни копейки, да и матери он обещал вернуться до обеда, чтобы помочь съездить на рынок. Но напористость Любы не оставила ему шансов, тем более в разговор вмешались остальные ребята, которые во время беседы с громогласной девушкой окружили их с Герой. Юноша заметил на себе любопытные изучающие взгляды парней и услышал свистящий шёпот девушек.
– Сегодня мы тебя угостим, а завтра ты нас! Нам ещё учиться вместе, не забывай! – сказал рослый рыжеволосый парень по имени Степан. Его веснушки почти потерялись на загорелом щекастом лице, а смеющиеся голубые глаза смотрели по-доброму.
– Не могу с тобой не согласиться. Будем знакомы, – сказал Гера и ответил на его мощное рукопожатие.
– Вот и хорошо! – с радостью заключила Люба. – А то всё играем с тобой в гляделки, пора бы всем познакомиться!
Девушка юрко взяла Германа под руку, широко улыбнулась, обнажив щербинку между передними зубами, и по-пионерски скомандовала: «Вперёд, мой славный отряд!»
Юноша не успел опомниться, как оказался в ближайшей городской аллее. Шумная компания молодых людей окружила деревянную скамейку, залитую послеполуденным солнцем. Девушки, кучкуясь, устроились сидя, разглаживая свои ситцевые юбки, а парни облокотились позади на высокую спинку. Кто-то из ребят побежал за провизией в гастроном поблизости, а Гера так и остался стоять, чувствуя себя смущённо и неуютно. Ещё вчера он ощущал большую пропасть между собой и ребятами, а сегодня оказался среди них, вовлечённый в общее празднество. Герман старался сосредоточиться на разговоре своих одногруппников, но то и дело слышал со всех сторон: «Солнце беспощадно! Эй, кто-нибудь, дайте попить! Корни почти высохли, не чувствую ствола. Кора кровоточит уже который день…» Гере казалось, что он улыбается и кивает ребятам невпопад, и с каждой минутой человеческая речь становится всё тише и неразборчивей на фоне шума деревьев. Юноша задирал голову и, закрывая глаза, просил про себя капли тишины.
– Ребят, а с собой случайно никто стакан не носит, а? – со смехом спросил один из ребят. – А то всучили с собой только стаканчики из-под мороженого! Смехота! Зато хоть бесплатно…
С Германа тут же сошла дурацкая улыбка, и он осторожно опустил смущённые глаза на портфель, в котором покоился гранёный стакан.
– Герман, держи свою порцию! – обратился к нему Степан, протягивая руку со стаканчиком пенящегося пива.
– Ой, а я не пью… – опомнился юноша, растерянно оглядывая ребят.
– А у нас тут только девчонки не пьют, – сказал темноволосый парень, с прищуром поглядывая на Геру. Его скулы выделялись на худощавом и вытянутом лице, а в поджатых губах дымилась папироса.
– Ты чего, если первый не обмоешь, то второй и третий не пойдёт! – со всей серьёзностью проговорил Степан, тряся перед ним стаканчиком.
– Чего к человеку привязались? – вмешалась Люба, строго поглядывая на одногруппников. – У меня отец вот тоже не пьёт!
– Что, даже пиво? – Стёпа с неподдельным удивлением глянул на девушку. – Полезный и освежающий напиток, между прочим, – добавил он, но уже с обидой, уходя со стаканом в руке.
– Полезный и освежающий напиток – это лимонад! Гер, ты ситро будешь?
Герман с охотой взял в руки холодный стаканчик с душистым напитком и, поднеся к губам, выпил его залпом. Ребята осушили свои стаканы и радостно захлопали, поздравляя друг друга с успешной сдачей первого экзамена. Прохожие с улыбкой поглядывали на молодёжь, а мальчик лет восьми, дёрнув маму за руку сказал: «А тёти с дядями пиво пьют! На ууулице…» Женщина, бросив пристальный взгляд на компанию ребят, строго ответила: «Кто же пьёт? Они, вон, мороженое едят! Видишь стаканчики с ягодками в руках?» Мальчик, обиженно нахмурившись и поджав губы, ответил: «Я тоже хочу.» Женщина поинтересовалась: «Мороженого?» «Пива.» – услышала она в ответ и метнула в сына удивлённый взгляд.
Ребята в это время принялись активно обсуждать выпавшие билеты и предстоящую творческую работу. Они не забывали хаять экзаменаторов за их предвзятость и строгость, попутно жалуясь на то, что просидели за билетами всю ночь.
– Слышали, что творческий экзамен Чехов будет принимать? Этот мужичок нам точно спуску не даст!
– Чехов? – с удивлением переспросил Герман. – Не Антон ли Павлович?
– Это Дубровин, заведующий кафедрой. Мы его между собой Чеховым прозвали! – ответила одна из девушек.
– Да, да! – подтвердила Люба. – У него борода и усы точь-в-точь, как у этого, Антона Палыча! И очочки у него такие дурацкие, без дужек, которые! Как же их…
– Пенсе, Любочка, пенсне! – насмешливо произнёс один из юношей.
– Да? – Люба удивлённо вскинула брови, не глядя на своего подсказчика. – Неважно! Издалека – ну вылитый Чехов! Ходит по институту так тихо и незаметно, словно призрак…
В личном дневнике Герман напишет: «Что бы сделал человек, если бы услышал зов и просьбу дерева? Со временем мне всё больше начинает казаться, что люди не умеют понимать друг друга и не видят дальше своих носов. Природа наградила их умением слышать, а вот слушать, увы, они не хотят». Такие неутешительные выводы юноша сделал, наблюдая за сверстниками в свободные от конспектов минуты. Девушки наперебой щебетали о сокровенном, напоминая стайку бестолковых воробьев. Они действительно походили на этих суетливых и шумных пташек. Совсем по-иному выглядели представители мужского пола. Одни юноши, засовывая руки в карманы, ходили хмурые и задумчивые, погружённые в себя, не откликаясь сразу на собственные имена. А другие парни, наоборот, были открыты и веселы. Они бурно рассказывали забавные истории из своей молодой жизни, с упоением слушая рассказы своих товарищей. Но так казалось лишь на первый взгляд, ведь украдкой они поглядывали на застенчивых девчонок. В одну минуту юноши могли, не сговариваясь, разом вскочить и высыпать всей гурьбой на улицу, чтобы «подышать свежим воздухом». Хотя под этой фразой зачастую подразумевалось предложение выйти покурить.
Клубы едкого папиросного дыма поднимались вверх и нередко попадали в открытые окна верхних этажей, где располагался деканат. Тогда до Германа доносился строгий женский крик: «Последний раз вам говорю: отойдите от стены! И так уже дышать нечем, а вы тут цибарите стоите!» И вся толпа покорно двигалась во двор, к одиноко стоящей черёмухе, укрываясь под её сохнущей кроной от палящего солнца. В такие моменты Герман часто подходил к открытому настежь окну и с сожалением смотрел на то, как черёмуха задыхается, окутанная удушливым дымком. В безветренную погоду дереву было не спастись от назойливых курильщиков. «Воды… Слышите? Подайте мне немного воды. Не могу дышать, пока вы тут топчитесь по моим плодам», – умоляла и жаловалась она, но её не слышал никто. Герман боролся с собой, дабы не броситься вниз и не разогнать эту глухую толпу. Но его человеческий разум всегда брал над ним верх, хотя даже в своей голове он не мог оправдать этих ребят. Всё, что он мог сделать для сохнущего деревца, – это выбежать незаметно во двор, пока остальные усаживались на свои места, чтобы полить неё. В своём портфеле, помимо тетрадей и ручек, он всегда носил гранёный стакан. И ему нечего было стыдиться, разве что пришлось сказать матери, что разбил самый большой стакан в доме, которым та отмеряла муку да крупы.
Леонида он больше не видел. Ни в стенах института, ни на подготовительных курсах. Герману было любопытно, справился ли его новый знакомый с билетом или нет, хотя что-то ему подсказывало, что бесхитростная натура Лёни помогла ему избежать провала. Герман часто ловил себя на мысли: «Смогу ли я найти общий язык с кем-то из ребят?» Гера заметил, что сверстники поглядывали на него с интересом, но, казалось, что никто не решался к нему подойти и заговорить. Правда, как-то раз, к нему осторожно подошёл один из ребят, позвав его «подышать свежим воздухом», на что Гера ответил, что не курит. Потом юноша корил себя за то, что, возможно, в его голосе прозвучала грубость.
Однажды Герман решился поделиться своими наблюдениями с тёткой, на что та со смехом ему ответила:
– Так они тебя боятся, Герка!
– Отчего им меня бояться? – нахмурившись, спросил Герман.
– Ты – их главный конкурент на место! Признавайся, ты кому-нибудь говорил, что твоя родственница работает в институте?
– Было дело… – задумчиво ответил Гера. – Но что с того? Неужели они думают, что я имею какие-либо привилегии?
– Ты просто плохо знаешь людей… – вздохнув, сказала тётка. – Они слышат звон, да не знают, где он! Один ляпнул, что среди них затесался племянник тётки из деканата, и все остальные сразу навострили ушки.
– Так ведь я только одному парню проболтался! И то по глупости...
– Запомни, Гера: мужики – сплетники похуже женщин.
После этого разговора Герман долго размышлял о том, стоит ли ему винить Леонида. Но он быстро пришёл к выводу, что всё это пустое.
В личном дневнике он напишет: «На что я рассчитывал, когда шёл в общество людей? Рано или поздно я бы стал изгоем или отшельником, так зачем же тешить себя глупой надеждой на то, что я подружусь с кем-то? Очеловечусь? Нужно сказать спасибо Леониду за то, что сразу очертил границу между мной и будущими одногруппниками. Мы разные. И я никогда не буду похожим ни на одного из них».
Софья Саввовна гордилась сыном, хотя, по скромному мнению Геры, у матери не было веских причин для этого.
– Эх, мама, впереди экзамены, а в моей голове такая каша! – сокрушённо говорил юноша матери. – Не оплошать бы мне в первый же день…
– Сынок, ты слишком строг к себе. Не забывай, что ты с самого детства только и делаешь, что учишься! Знай, они тебе – неровня!
– Одним гранитом науки сыт не будешь! – деловито вмешалась тётка. – Гер, тебе бы подружиться с кем-то из ребят, а там глядишь – и все колебания уйдут. Тебе не наша бабская поддержка нужна, а дружеское плечо…
Мать лишь махнула рукой, сухо обронив: «Успеется ещё!». Но слова тётки, как шипастые занозы, глубоко засели в душу Германа. Его человеческое сердце подсказывало ему, что она права, но вот нечеловеческая натура его металась в сомнениях.
В ночь перед первым вступительным экзаменом Герману не спалось. Он сидел за письменным столом, на котором лежали рукописные конспекты по литературе. Он знал их практически наизусть, как излюбленные стихи Лермонтова или поэмы Байрона. Глаза его задумчиво бегали по деревянной глади стола, минуя тетрадь, мимолётно задерживаясь на оранжево-синем пламени плачущей свечи. Поначалу огонёк горел ровно, плавно покачиваясь в прохладном воздухе, но спустя пару минут начал дёргаться и извиваться, подобно горящей змее. Свеча начала издавать слабый треск, а после и вовсе источать тёмный дымок. Герман заметил, что свеча закоптила, лишь тогда, когда его ноздрей коснулся резкий запах горелого фитиля. Юноша быстро заморгал и, потерев уставшие глаза, прищурившись, с недоумением посмотрел на свечку.
– Странно, никогда не коптила… – прошептал Герман. Он поспешил приоткрыть окно, чтобы впустить в свой «трюм» прохладного ночного воздуха. Когда юноша обернулся, то сердце его тревожно застучало: свеча погасла! Гера вплотную подошёл к окну, выставив вперёд оголённую руку. «Точно не сквозняк!» – пронеслось в мыслях. Он мотнул головой, словно освобождаясь от липкого наваждения и, захлопнув конспекты, упал на кровать. Несмотря на тревожное предчувствие, Гера воспринял потухшую свечу как знак того, что пора предаться заслуженному сну.
На рассвете Германа разбудила мать, осторожно присев на край кровати. В задумчивом взгляде матери притаилась тихая грусть, но уголки её губ были приподняты.
– Вот видишь, не одна я, сынок, горжусь тобой, – непривычным вкрадчивым голосом произнесла она. – Демьян наш приходил ко мне во сне сегодня…
– Дед? – встрепенулся было Гера. – А что он тебе сказал? Помнишь?
– Сказал, что приходил на тебя посмотреть, а ты от тетрадки глаз оторвать не смог... Всё зубрил да зубрил, как заведённый. Вставай давай, а то опоздаешь, студент!
***
Вступительный экзамен начинался ранним утром, но Гера попал на него ближе к полудню, с последней группой. С билетом он справился быстро, но не решался первым выйти к экзаменаторам – суровой женщине в чёрном да седому мужчине с козлиной бородкой. Если первая то и дело метала колкие недоверчивые взгляды в ребят, то второй тихонько дремал себе, водрузив большие морщинистые руки на вздымающийся живот. Герман вовсе не боялся эту колоритную пару. Юноша затаился, потому что хотел как можно меньше привлекать к себе внимание ребят.
На следующий день Гера молчаливо стоял позади распалённой толпы, терпеливо ожидая, когда сможет протиснуться мимо ребят к доске с заветными результатами. Он наблюдал, как девчонки нервно шикают на наглых парней, которые без тени смущения пихали их в стороны от длинного списка. Проходящий мимо преподаватель, с улыбкой спустив очки на переносицу, громко проговорил: «Да не убежит никуда ваш список, будьте уважительней друг к другу!» Обратив внимание на мирно стоящего поодаль Германа, мужчина обратился к нему: «Сдали, дружок?» Юноша, кинув растерянный взгляд в толпу, ответил: «Буду надеяться!» Мужчина протянул вперёд руку, и Гера тут же ответил на лёгкое рукопожатие. «В любом случае, поздравляю!» – сказал преподаватель и, вернув на место свои очки с толстыми линзами, двинулся дальше в путь по тёмному коридору.
– Сдал?! – вдруг выпалила раскрасневшаяся девушка с косичками, вперив в Германа свои круглые серые глаза. Тот от неожиданности опешил, блуждая глазами по лицу девушки, дабы вспомнить незнакомку, но всё было тщетно.
– Я… Хотел бы сам это узнать, – смущённо начал было парень, поглядывая на далёкий список.
– Так, скажи-ка свою фамилию! – деловито приказала девушка, прищурив взгляд, от чего стала похожа на хитрую лисицу.
– Поплавский. Герман Поплавский.
– Сейчас проверим! А то ты тут до вечера стоять будешь как истукан!
Девушка быстро нырнула в толпу, и Герман остался её ждать в полном недоумении. Сердце его гулко забилось.
Спустя несколько минут девушка вынырнула с заискивающей улыбкой и засеменила к Герману.
– Поздравляю! Твоя фамилия в списке имеется! Первый экзамен успешно сдан! – задорно и по-пионерски отчиталась незнакомка. Герман благодарно кивнул ей, с облегчением выдохнув.
Предприимчивую девушку звали Люба. Она назвала себя старостой будущей группы, хотя впереди были ещё несколько экзаменов и сложный творческий конкурс. Рукопожатие её оказалось крепким. Люба долго и методично трясла руку Геры, что вызвало лёгкую испарину на лбу юноши.
– Слушай, мы хотим пойти всей группой и отметить наш первый экзамен, пойдёшь с нами? – затараторила девушка.
Герман улыбнулся, в очередной раз опешив от такого предложения. Ему казалось, что ребята избегают его или, по крайней мере, относятся к нему настороженно. Поначалу Герману эта затея показалась не столь привлекательной, учитывая то, что у него не было с собой ни копейки, да и матери он обещал вернуться до обеда, чтобы помочь съездить на рынок. Но напористость Любы не оставила ему шансов, тем более в разговор вмешались остальные ребята, которые во время беседы с громогласной девушкой окружили их с Герой. Юноша заметил на себе любопытные изучающие взгляды парней и услышал свистящий шёпот девушек.
– Сегодня мы тебя угостим, а завтра ты нас! Нам ещё учиться вместе, не забывай! – сказал рослый рыжеволосый парень по имени Степан. Его веснушки почти потерялись на загорелом щекастом лице, а смеющиеся голубые глаза смотрели по-доброму.
– Не могу с тобой не согласиться. Будем знакомы, – сказал Гера и ответил на его мощное рукопожатие.
– Вот и хорошо! – с радостью заключила Люба. – А то всё играем с тобой в гляделки, пора бы всем познакомиться!
Девушка юрко взяла Германа под руку, широко улыбнулась, обнажив щербинку между передними зубами, и по-пионерски скомандовала: «Вперёд, мой славный отряд!»
Юноша не успел опомниться, как оказался в ближайшей городской аллее. Шумная компания молодых людей окружила деревянную скамейку, залитую послеполуденным солнцем. Девушки, кучкуясь, устроились сидя, разглаживая свои ситцевые юбки, а парни облокотились позади на высокую спинку. Кто-то из ребят побежал за провизией в гастроном поблизости, а Гера так и остался стоять, чувствуя себя смущённо и неуютно. Ещё вчера он ощущал большую пропасть между собой и ребятами, а сегодня оказался среди них, вовлечённый в общее празднество. Герман старался сосредоточиться на разговоре своих одногруппников, но то и дело слышал со всех сторон: «Солнце беспощадно! Эй, кто-нибудь, дайте попить! Корни почти высохли, не чувствую ствола. Кора кровоточит уже который день…» Гере казалось, что он улыбается и кивает ребятам невпопад, и с каждой минутой человеческая речь становится всё тише и неразборчивей на фоне шума деревьев. Юноша задирал голову и, закрывая глаза, просил про себя капли тишины.
– Ребят, а с собой случайно никто стакан не носит, а? – со смехом спросил один из ребят. – А то всучили с собой только стаканчики из-под мороженого! Смехота! Зато хоть бесплатно…
С Германа тут же сошла дурацкая улыбка, и он осторожно опустил смущённые глаза на портфель, в котором покоился гранёный стакан.
– Герман, держи свою порцию! – обратился к нему Степан, протягивая руку со стаканчиком пенящегося пива.
– Ой, а я не пью… – опомнился юноша, растерянно оглядывая ребят.
– А у нас тут только девчонки не пьют, – сказал темноволосый парень, с прищуром поглядывая на Геру. Его скулы выделялись на худощавом и вытянутом лице, а в поджатых губах дымилась папироса.
– Ты чего, если первый не обмоешь, то второй и третий не пойдёт! – со всей серьёзностью проговорил Степан, тряся перед ним стаканчиком.
– Чего к человеку привязались? – вмешалась Люба, строго поглядывая на одногруппников. – У меня отец вот тоже не пьёт!
– Что, даже пиво? – Стёпа с неподдельным удивлением глянул на девушку. – Полезный и освежающий напиток, между прочим, – добавил он, но уже с обидой, уходя со стаканом в руке.
– Полезный и освежающий напиток – это лимонад! Гер, ты ситро будешь?
Герман с охотой взял в руки холодный стаканчик с душистым напитком и, поднеся к губам, выпил его залпом. Ребята осушили свои стаканы и радостно захлопали, поздравляя друг друга с успешной сдачей первого экзамена. Прохожие с улыбкой поглядывали на молодёжь, а мальчик лет восьми, дёрнув маму за руку сказал: «А тёти с дядями пиво пьют! На ууулице…» Женщина, бросив пристальный взгляд на компанию ребят, строго ответила: «Кто же пьёт? Они, вон, мороженое едят! Видишь стаканчики с ягодками в руках?» Мальчик, обиженно нахмурившись и поджав губы, ответил: «Я тоже хочу.» Женщина поинтересовалась: «Мороженого?» «Пива.» – услышала она в ответ и метнула в сына удивлённый взгляд.
Ребята в это время принялись активно обсуждать выпавшие билеты и предстоящую творческую работу. Они не забывали хаять экзаменаторов за их предвзятость и строгость, попутно жалуясь на то, что просидели за билетами всю ночь.
– Слышали, что творческий экзамен Чехов будет принимать? Этот мужичок нам точно спуску не даст!
– Чехов? – с удивлением переспросил Герман. – Не Антон ли Павлович?
– Это Дубровин, заведующий кафедрой. Мы его между собой Чеховым прозвали! – ответила одна из девушек.
– Да, да! – подтвердила Люба. – У него борода и усы точь-в-точь, как у этого, Антона Палыча! И очочки у него такие дурацкие, без дужек, которые! Как же их…
– Пенсе, Любочка, пенсне! – насмешливо произнёс один из юношей.
– Да? – Люба удивлённо вскинула брови, не глядя на своего подсказчика. – Неважно! Издалека – ну вылитый Чехов! Ходит по институту так тихо и незаметно, словно призрак…
